Солнце на босых ступнях. Гл. 9. Гаргульи ханского

 Глава 9. Гаргульи ханского двора

Стоило солнцу начать клониться к закату, как со стороны белого забора детсада раздавался крик Велиханки: «Кино, кино!»

И тут же в голове щёлкало: надо прихватить чего-нибудь поесть, а то места на крыше займут! Мы уже неслись, зная — промедлишь хоть минуту, и лучшие места у самого края, откуда всё видно, займут другие. Нужно было успеть захватить беседку. Она примыкала к стене и находилась на территории сада, поэтому риск быть замеченным и пойманным был огромным. По стене мы забирались прямо на крышу беседки. Сделать это было непросто: забор здесь стоял высокий. Спасало то, что вплотную росли гранатовые деревья — их ветки служили отличной маскировкой. Многие отчаянные перемахивали через ограду и пристраивались на поляне перед самым экраном. Рисковое было дело.

Мы смотрели на приезжих свысока, ведь наши мальчишки все были кечали — лысые, загорелые до черноты, не то что городские. Они приезжали какие-то белые, хиленькие, не умеющие лазить по заборам и деревьям, настоящие хлюпики. Но бывали и исключения, с ними у нас завязывалась дружба.

Осенью, когда жара наконец отступала от раскалённого камня, ведомственный сад пустел, уступая время осенним свадьбам, которые справляли прямо под открытым небом. Наш тихий двор мгновенно превращался в жужжащий улей. В то время лицо невесты было закрыто плотной фатой — она выходила из машины как таинственная драгоценность под конвоем родных. Тут же вступала зурна и гулко ухала нагара. Музыка была ритмичной, зовущей в круг. Воздух густел от запаха жареного мяса. Гости смыкали круг, начинали петь и хлопать в ладоши, и вот тут-то начиналось самое главное для нас действо. Монетами осыпали невесту со всех сторон — их бросали все гости без разбора. Но купюры были недоступны: их ещё в воздухе перехватывали ловкие молодые парни-родственники и тут же рассовывали по карманам. Нам перепадало другое. Мы не стояли в стороне. Были коршунами.

Стоило гостям пуститься в пляс — и мы уже летели прямо под ноги, выхватывая тяжёлые медяки из-под подошв огромных мужских башмаков, пока взрослые кружились в танце.

Едва тяжёлая калитка закрылась за последним гостем, мы бросались кто к забору, кто к крыше беседки. Здесь, на открытом пространстве двора, могли увидеть родители или соседи, лишив возможности совершить набег. Едва пальцы коснулись каменного забора, страх отступил. С внутренней стороны сада прямо к кладке прижимались гранатовые деревья. Их узловатые стволы и жёсткие листья давали густую тень.

Мы ползли гуськом, царапая локти о сухие ветки, боясь хрустнуть хоть одной веточкой. Со стороны свадьбы эта часть забора казалась чёрной стеной. Прожекторы били сверху вниз, освещая столы и лица людей, но свет вяз в густой листве гранатов. Тёмные пятна наших тел просто терялись среди таких же тёмных пятен коры и скрюченных веток. Сама архитектура играла нам на руку: беседка стояла вплотную к забору, а её шиферная крыша уходила пологим скатом назад — в сторону родного двора.

Музыка внезапно смолкла, и повисшая в воздухе напряжённая тишина стала угрожающе опасной. Онемело всё. Даже цикады. Я потянулась почесать нос — рука Низама перехватила мою руку на лету, палец грубо запечатал мне рот. Пахнуло пылью и горьким саккызом. Я скосила глаза вниз. Под нами, на освещённой поляне, гости всё ещё стояли вполоборота, занятые своими разговорами, не подозревая, что на крыше замерли хищники. От напряжения сводило скулы. И тут предательски защекотало снова. Рот сам собой открылся для вдоха — мы все поняли это за миг до конца. «Тш-ш…» — прошелестело справа. Челюсть свело спазмом неминуемого чиха. Все замерли, превратившись в слух. Халидка слепо шарила рукой в темноте, пытаясь закрыть мне рот ладонью, но нашла только мой широко распахнутый от ужаса глаз. Тихий взвизг боли сорвался с моих губ. Возмездие Низама последовало мгновенно — глухой звук затрещины растворился в ночи. «Сакит», — выдохнул он ледяным шёпотом, прижимая голову сестры к шиферу.

Мы замерли. Секунды тянулись. В горле пересохло. Свет падал отвесно, выхватывая из мрака лишь верхушки гранатовых деревьев. Чтобы заметить нас, пришлось бы очень постараться. Наконец-то! Всхлипнула и застонала зурна, а следом, нервно отбивая ритм, вклинилась нагара: её удары становились всё более нервными, почти танцевальными. Внезапно оттуда, где сидели музыканты, вышел главный заводила: повязал на шею платок и, смешно перебирая пальцами, вышел в центр. «Яллы баши!» — объявил он зычным голосом, будто ставя печать на продолжении праздника, и тут же, не давая никому опомниться, взмахнул платком — словно щёлкнул невидимым кнутом. В мановение ока ожила и крыша: кто-то тихо втянул воздух, будто хотел что-то сказать, но передумал на полуслове. Толян вжался в шершавый шифер так, что, казалось, хотел сквозь него провалиться. А Витька, стоявший на самом краю, едва сдержал смешок — и тут же сам себе зажал рот ладонью, испугавшись собственного движения.

На миг все замерли, даже не моргая, будто, если не дышать совсем, звук растворится в воздухе, и никто внизу его не услышит. А там, внизу, круг ожил. Сначала робко, будто пробуя землю на прочность, двинулись первые ряды: шаг, ещё шаг, сцепленные мизинцами пальцы чуть дрогнули, как будто сами по себе решили: «Ну, поехали». А потом волна пошла дальше — и вот уже весь хоровод покатился, будто длинная живая змея, только очень весёлая и с характером. Нагара, почувствовавшая себя главной, застучала увереннее, будто говорила: «А ну, не отставать!» Зурна, ещё недавно жаловавшаяся на судьбу, вдруг запела звонко, почти нахально — словно поняла, что ныть больше некогда: надо вести.

Мы потихоньку располагались на крыше беседки, стараясь не выдать себя ни шорохом, ни тенью. Крыша была усеяна детьми, как пляжная галька. Пришлось лечь бок о бок, спина к спине, буквально выплавляясь друг в друга. Места было так мало, что приходилось держать руки строго вдоль тела, чтобы не отдавить пальцы соседу. Я чувствовала затылком тёплое дыхание Эльмирки, а чья-то голая пятка то и дело упиралась в поясницу. Повернуться или почесать нос значило запустить цепную реакцию толчков по всей цепочке.

Мы превратились в единый нервный организм: если Витьке на дальнем краю приходило в голову пошевелиться, вся компания разом замирала, а он тут же получал короткий болезненный тычок локтем в бок от соседа.

Яллы баши кружился в центре, смешно поддёргивая плечи и то и дело поглядывая на ряды, будто проверял: «Все со мной? Никто не сбежал?» Стоило кому-то чуть замешкаться, он делал выразительный жест платком — и тут же в кругу кто-то хихикал, подталкивал соседа, и ритм снова выравнивался.

Мы же старались стать чуть меньше, чуть незаметнее — будто если не шевелиться, тебя и вовсе не увидят снизу. Ведь знали: стоит кому-то из взрослых обнаружить нас — и полетишь с крыши не в ритм танца, а под строгий окрик: «А ну-ка слезайте, нечего тут глазеть!».

Нагара теперь не просто стучала — она будто командовала: «Раз-два, раз-два! Не зевай!» Удары становились всё увереннее, почти нахальные, будто барабанщик решил доказать, что без него тут вообще никакого танца не выйдет. А зурна, которая ещё недавно будто жаловалась на судьбу, вдруг распрямилась и запела звонко, с какой-то озорной хрипотцой — словно подначивала: «А ведь я ещё ого-го!»

Велиханка всё-таки не удержался — тихонько повторил движения ведущего, едва-едва поводя плечом. Но тут же замер, когда под коленом предательски заскрипел шифер. Он округлил глаза, будто превратился в изваяние, и только шёпотом, одними губами, выдохнул: «Т-с-с…»

Рядом Халидка шептала, не сводя глаз с центра круга: «Смотри, смотри, как он платком машет… Надо запомнить!» А Низамка не успевал раздавать подзатыльники и шикать на нас. «Тише! Не шевелитесь! Заметят, свадьбы не видать. Сгонят». И всё же любопытство побеждало. Мы снова вытягивали шеи, ловя каждое движение, каждый взмах, каждый удар нагары — как будто учили наизусть самый важный урок в жизни. Особенно завораживало то, как ритм будто сам собой подхватывал людей: вот кто-то в кругу чуть запнулся, но нагара тут же дала такой чёткий, звонкий удар, что ноги сами собой снова попадали в такт, будто их кто-то невидимый подтолкнул. А зурна вплетала в этот ритм свою пронзительную, чуть насмешливую мелодию — словно подначивала: «Ну-ка, давай ещё веселее!»

Неожиданно откуда-то сбоку, продираясь сквозь звуки зурны и нагары, послышалось лёгкое завывание. Мы все как один повернули головы — уткнувшись в шифер, подвывала Эльмирка. Наконец, сквозь всхлипывания, послышался её голос:
— Почему, почему мама не играет?
Эльмиркина мама играла на свадьбах на гармони. Эльмирка была уверена, что увидит и услышит её здесь...

И мы как-то вдруг притихли... Слёзы. Они не всегда раздражают.

Внизу же свадьба шла своим чередом: хлопки, смех, выкрики «Давай-давай!» сливались с музыкой, и казалось, что весь мир кружится в этом танце. Мы, притихшие, наблюдали за происходящим сверху — тихо, осторожно, изо всех сил стараясь остаться невидимыми. И только изредка, когда ритм становился особенно заразительным, у кого-нибудь из нас против воли чуть дёргалось плечо или нога — совсем чуть-чуть, так, что снизу точно не видно. Но тут же осаживали себя, прижимались к крыше и снова превращались в неподвижные фигурки, будто и не было этого маленького, тайного порыва пуститься в пляс.

Но долго молчать ни у кого не хватало терпения. Один, второй — и все загалдели, перебивая друг друга.
Неожиданно затрещал шифер. Толян дёрнулся, пытаясь отползти, и край его майки зацепился о невесть откуда взявшийся гвоздь или расколотую шиферину. Ткань затрещала.
— Ух ты! Попадёт от мамки, — сочувственно выдохнул Витька.

И этот звук разрывающейся ткани словно разворошил улей. Порванная майка оказалась сущей ерундой по сравнению с тем, что произошло в следующее мгновение: со стороны Низама послышалось лёгкое шуршание чего-то сползающего, и через минуту мы услышали лёгкое «чпок» о землю.

Странный звук, лёгкий удар о землю — и все, позабыв об осторожности, начали наперебой гадать, что это могло быть. Мы с Халидкой решили, что это была змея. В ответ пацаны обозвали нас дурами и начали выдвигать свои версии. Я почувствовала, как пальцы Халидки впились мне в запястье. Рядом с моим ухом оглушительно громко, перекрывая грохот нагары и смех гостей внизу, хрустнула сухая ветка граната под чьим-то локтем. Этот звук был похож на выстрел. Мы перестали дышать. Даже там, под нами, кажется, замолчали все. Наступила такая абсолютная, звенящая тишина, что стало слышно, как бьётся жилка на моём собственном виске. И тогда из фиолетовой пустоты двора раздался окрик: «Халида!»

И всё замерло. Кровь ударила в уши, заглушая нагару. Сердце рухнуло вниз, туда, где в кармане звякнули пятаки.

Гости, ослеплённые своим светом, действительно не могли нас видеть. Но свет ламп и прожекторов лёгким шлейфом накрывал нас, выдавая с головой. Там, внизу, стояла грозная тётя Сара, широко расставив ноги, подбоченившись, с перекинутым через плечо полотенцем; её густые чёрные брови, сросшиеся на переносице, угрожающе подёргивались. Над её головой, чётко подсвеченные отблесками прожекторов, чернели распластанные силуэты дюжины детей, как гаргульи ханского дворца.

«Халида! Низам!» — раздался её зычный голос.
— Слезай оттуда быстро! Какой шайтан вас туда таскал?! — проорала она так, что со старой айвы сорвалось несколько недозрелых плодов.

Никакой красоты полёта не было. Низам поскользнулся на собственном животе и покатился кубарем, сбивая по пути меня и Халидку. Мы рухнули вниз одним мешком картошки. Приземление вышло жёстким: чей-то локоть с размаху въехал мне под ребро.

Над нами нависла её тень.
— Чтоб мне провалиться... — прошипел Толян, пытаясь незаметно отползти в сторону ворот, но тётя Сара наступила своим галошем прямо на штанину.
— Хулиган! Бандит! — её голос дрогнула от праведного гнева. — Я сейчас папе-маме скажу, уши тебе нарву!

Мы лежали в пыли, сопели и боялись поднять головы. Это был конец света. Рядовой, пыльный и очень обидный.