Глава 1. Вкус железа и дегтя

Рабочее название: «Пепел на короне из терна»
Жанр: Готический фэнтези-триллер, историческая драма.
Место действия: Лондон, графство Йоркшир и вымышленный остров Морроу у берегов Шотландии, Британская империя, 1874 год.

---------- Глава 1. Вкус железа и дегтя -----------
Запах Лондона в августе 1874 года имел вес. Он давил на плечи, забивался под ногти и оседал ржавчиной на корне языка. Для пятнадцатилетнего Ганса этот запах состоял из четырех отчетливых слоев, которые он научился различать еще до того, как научился читать по слогам. Первый слой — вечный, фундаментальный: густая, почти осязаемая вонь Темзы, несущей в своих водах нечистоты трех миллионов человек, дохлых собак и химикаты с фабрик Саутуарка. Второй — индустриальный: едкая гарь кокса и низкосортного угля, которым топили котлы пароходов и плавильни Ист-Энда. Третий — человеческий страх. Сладковато-кислый аромат адреналина, который выделяли тела жертв прямо перед тем, как нож найдет их печень. И четвертый, личный слой Ганса — привкус крови во рту. Железо и старая медь. Фантомная боль от тока, прошедшего через его череп семь лет назад.

Лондон спал тяжелым, лихорадочным сном, но переулок Святого Иуды бодрствовал. Газовые фонари здесь были разбиты или вывернуты из креплений ради медных трубок внутри. Пространство освещалось лишь тусклым багровым светом из окон ночлежки «Дыра Дэви» да холодным фосфоресцирующим сиянием плесени на сырых кирпичах.

Ганс стоял в тени арки старой бойни. Его силуэт сливался с темнотой благодаря сюртуку цвета застывшей смолы, который был ему велик на три размера. Плечи подкладены бумагой, чтобы казаться шире, пуговицы срезаны и заменены костяными — дешевая уловка карманников Уайтчепела, пытающихся выдать себя за мелких клерков Вест-Энда. Но обмануть можно было только слепого. Походка выдавала его с головой. Он ступал мягко, перенося вес на носки, инстинктивно избегая луж, где могли хрустнуть осколки бутылок. Так ходят люди, выросшие там, где пол — это чужие кости и жидкая грязь.

В двадцати ярдах от него, под единственным уцелевшим фонарем, трое громил из банды «Красные перчатки» развлекались. Их кожаные куртки действительно были украшены красными повязками на предплечьях — цветом свежей требухи. Главный, верзила по имени Крабб, чье лицо напоминало плохо пропеченный пудинг с глазами-изюминами, держал за горло мальчишку-газетчика. Подростку было не больше двенадцати. Его колени дрожали так сильно, что стучали друг о друга, а пальцы скребли по мощному запястью душителя.

— Последний раз спрашиваю, щенок, — пророкотал Крабб. Из его рта пахло элем и гниением. — Где векселя старого еврея Леви? Твой папаша сунул их тебе в ранец, когда мы начали ломать дверь.

Мальчишка сипел. Его глаза вылезали из орбит, приобретая лиловый оттенок. Это была плохая ночь, чтобы быть честным. Честность в Лондоне убивала быстрее чахотки.

Ганс медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Пар изо рта не шел — ночи стояли душные, липкие. Он посмотрел на свои руки. На правой ладони, чуть ниже большого пальца, белел старый шрам в форме ветки терновника. Подарок от тетушки Агаты, когда ему было восемь, и она пыталась научить его «слушать землю». Земля тогда промолчала, зато шип вошел глубоко.

Он мог уйти. Спуститься через люк в двух шагах позади себя, нырнуть в черную пасть городской канализации системы Базалгетта. Там, в главном коллекторе, под массивной чугунной решеткой, был замурован тайник. Старый жестяной кофр, в котором лежали тридцать соверенов, фальшивый паспорт на имя Джонатана Хилла и два билета третьего класса до Ливерпуля. Корабль «Августа» отходил завтра в шесть утра. Америка ждала его. Бескрайний океан, где нет ни одной ветви проклятого рода Блэкторн.

Но если он уйдет сейчас, Крабб перережет газетчику горло просто от разочарования. А потом спустится в коллекторы искать Гансу. Крабб был тупым, но настойчивым, как осенняя простуда. Проблемы имели свойство накапливаться, подобно мусору на берегах Флит-дитч. Лучше решить эту здесь.

Ганс сделал шаг вперед. Выход из-под арки должен выглядеть естественно. Не геройским выходом спасителя, а ленивым появлением скучающего хищника, которого побеспокоили во время сна.
— Господа, — голос Ганса прозвучал ровно, без малейшего намека на акцент Ист-Энда. Он годами тренировал эту интонацию, подражая дикторам Би-би-си, звучавшим из редких граммофонов богатых домов. — Джентльмены. Я вынужден прервать вашу беседу. Этот юный предприниматель находится под протекторатом Короны. Статья четыреста пятьдесят вторая уголовного уложения. Нападение на несовершеннолетнего с целью вымогательства. Карается каторгой в Тасмании. Весьма неприятное место, говорят, змеи там ползают даже по потолкам камер.

Крабб медленно повернул голову. Его шея скрипнула, как несмазанная петля. Двое его подручных — долговязый тип с бельмом на глазу и коротышка, вечно жующий табак — отпустили карманы мальчика и сделали шаг в стороны, беря Гансу в клещи. Классическая тактика разделывания свинины.

— А ты еще кто такой? — просипел Крабб. — Выкидыш портовой крысы? Решил поиграть в судейского?
— Я тот, кто знает, что твой левый сапог набит не шерстью, — Ганс улыбнулся уголком рта. Улыбка вышла кривой, обнажая зубы слишком белые для трущобного жителя. — Там индийский опиум. Три унции. Таможня Ее Величества будет крайне разочарована, узнав, что лучший товар района уходит мимо них прямиком в глотку грузчиков Биллингсгейта. Если побежишь быстро, подошва отлетит на втором повороте. Будет больно падать лицом в конский навоз.

Это была абсолютная, чистейшая ложь. В левом сапоге Крабба лежал корень мандрагоры, который Финн Шип вчера выкопал на кладбище Сент-Джонс-Вуд. Корень орал при пересадке, оглушив половину прихожан, и теперь источал слабый запах человеческого пота. Но бандиты этого не знали. Они знали только то, что полиция Скотланд-Ярда любила показательные обыски среди «Перчаток», особенно когда дело касалось наркотиков, идущих из колоний.

Бельмо на глазу нервно дернул плечом. Коротышка перестал жевать.
— Проваливай, парень, — буркнул Крабб, но хватка на горле газетчика слегка ослабла. — Пока цел.
— Обязательно, — кивнул Ганс. — Сразу после того, как вы оставите мистера... Как вас зовут, юноша?
— Томми, — прохрипел мальчик.
— После того, как вы оставите Томми в покое и пойдете считать свои убытки. Сегодня вечером ваша выручка равна нулю. Рынок закрыт.

Крабб зарычал. Это был низкий, горловой звук животного. Разум покинул его, уступив место чистой агрессии. Он оттолкнул Томми так, что тот врезался спиной в стену, сполз по ней мешком и остался сидеть, жадно хватая ртом воздух. Верзила двинулся на Ганса, расстегивая пряжку на рукаве. Под тканью скрывалась свинцовая накладка — кастет, интегрированный в одежду.

— Сейчас я выбью из тебя дурь вместе с твоими красивыми словами...

Ганс не стал ждать. Он ненавидел драки. Драка означала физический контакт, а физический контакт означал риск соприкосновения кожей. Магия рода Блэкторн передавалась через кровь и плоть. Одно случайное прикосновение зараженного родственника могло пробудить в нем то, чего он боялся больше виселицы — дар Бурь. Молнии отца все еще жили в его нервной системе, выжидая момента, чтобы превратить его мозг в жареный бекон.

Его правая рука метнулась к бедру. Движение было смазанным, невидимым для непосвященного глаза. Деревянная рукоять трости, которую он небрежно крутил в пальцах секунду назад, щелкнула. Скрытый пружинный механизм сработал с тихим звоном стали. Узкое, обоюдоострое лезвие длиной в десять дюймов выскользнуло из полой сердцевины. Рапира. Старая, кавалерийская, со стертым клеймом какого-то немецкого княжества на эфесе. Клинок был тонким, как вязальная спица, но прочнее дамасской стали.

— Господа, — повторил Ганс, принимая классическую стойку en garde. Левая нога впереди, корпус развернут вполоборота, острие клинка направлено точно в ямочку между ключицами Крабба. — Я же просил по-хорошему.

Крабб замер. Свинец на его кулаке остановился в дюйме от собственного носа. Человек-гора увидел свое отражение в полированном металле. Отражение человека, которому в любую секунду могут проткнуть горло.
— Ты псих, — выдохнул он. — Среди мусорщиков завелись психи.
— Психи читают Ницше, — парировал Ганс. — А я просто хочу спать в своей постели. Забирайте свою плесень и проваливайте.

Он слегка шевельнул кистью. Острие рапиры описало крошечную, гипнотизирующую восьмерку в воздухе. Звук рассекаемого лезвием пространства был похож на шипение гадюки.

«Красные перчатки» переглянулись. Инстинкт самосохранения победил численное превосходство. Бельмо начал медленно пятиться в тень, увлекая за собой коротышку.
— Мы еще встретимся, выкидыш, — бросил Крабб через плечо, отступая. — Передавай привет своим дружкам-шлюхам из Дома Шипов.

Они растворились в темноте южного ответвления переулка. Наступила тишина, нарушаемая лишь бульканьем воды в сточной канаве да далеким гудком речного буксира.

Ганс опустил клинок. Металл едва заметно вибрировал в такт его учащенному пульсу. Он не чувствовал триумфа. Только глухое раздражение, словно пришлось выгребать золу из камина посреди ночи.

— Эй, — позвал он.
Томми сидел на земле, размазывая по лицу сажу и сопли.
— Держи, — Ганс достал из внутреннего кармана потертый шиллинг. Серебряный профиль Виктории блеснул в свете дальнего фонаря. — Купи себе горячего супа у миссис Грин. И смени маршрут. Завтра доки будут перекрыты таможней. Пойдешь через Ковент-Гарден — останешься без ботинок.

Мальчик взял монету грязными пальцами, кивнул несколько раз подряд, будто китайский болванчик, и бросился бежать, придерживая рукой разорванный воротник.

Ганс дождался, пока стихнет топот. Затем он присел на корточки возле стены, подальше от света. Его взгляд упал на собственную руку, сжимающую эфес. Пальцы были длинными, узловатыми, покрытыми въевшимся машинным маслом и старыми ожогами от кислот. Рука техника, а не аристократа.

Он нажал кнопку фиксатора. Лезвие с сухим шелестом вошло обратно в полую трость. Механизм работал идеально. Иоганн Мюллер, немецкий часовщик-беженец, сделавший эту трость год назад в обмен на украденные чертежи предохранительных клапанов высокого давления, знал свое дело.

Ганс поднялся, отряхнул колени. Колено отозвалось привычной ноющей болью — последствие встречи с тетушкой Вайолет и ее зачарованным хлыстом из живой лозы. Ему нужно было вниз. В канализацию. Воздух наверху становился слишком густым. Давление падало. Нос заложило предчувствием грозы.

Каин, его отец, снова бесновался на своем острове. Каждый раз, когда старик впадал в ярость, небо над всей Англией сходило с ума. Электромагнитные бури сводили с ума телеграфные аппараты, чайки падали замертво на улицы Брайтона, а у самого Ганса начинало искрить левое ухо. Боль была острой, похожей на вбивание раскаленной иглы в барабанную перепонку.

Он подошел к чугунному люку. Массивная крышка была тяжелой, но Ганс знал секрет: один из боковых болтов был ослаблен. Он поддел крышку концом трости, используя ее как рычаг. Петли взвизгнули, исторгнув облачко вековой пыли. Из провала пахнуло прохладой, аммиаком и сыростью. Настоящий дом.

Спускаясь по ржавым скобам, уходящим во мрак, Ганс позволил себе на мгновение закрыть здоровый правый глаз.
Перед внутренним взором вспыхнуло видение.

Черная скала, бьющаяся в конвульсиях под ударами ветра. Старое тисовое дерево на вершине, чьи корни светятся изнутри болезненным красным огнем. И пять фигур вокруг алтаря. Лиц Элайджи Торна, сгоревшего заживо в собственной печи месяц назад, он не видел — только пепел. Лица Агаты Шип, покрытой лишаями и болотной тиной. Лица мертвой Вайолет, чья шея была синей от яда собственного приготовления. Лица безумного Каина, мечущего молнии в собственное отражение.

И рядом с ними — пустое место. Место пятого брата, Иезекииля Могильщика, сгнившего в склепе еще в шестидесятых.
Место принадлежало ему. Кровь Морриган Блэкторн, ирландской ведьмы, связавшая пятерых детей ритуалом в сорок седьмом году, наконец вспомнила о самом младшем, незаконнорожденном звене. Книга Пяти Язв, спрятанная в корнях тиса, звала его домой. Не как врага. Как недостающий кусок пазла.

Видение схлынуло так же внезапно, как появилось. Ганс ударился коленкой о нижнюю ступеньку лестницы. Боль привела его в чувство. Никакой магии. Никакого острова Морроу. Только Лондон. Только тьма.

Он спрыгнул на влажный бетон коллектора. Вода в канале Клоза текла медленно, маслянисто отблескивая. Здесь внизу мир был проще. Здесь не было неба, а значит, Дом Бурь не мог достать его своими разрядами.

Впереди, на перевернутом ящике, уже сидел Финн Шип. При лунном свете, пробивающемся сквозь редкие решетки, его лицо казалось зеленоватым. Финн всегда пах стоячей водой и мокрой псиной. Сейчас он держал в руках дохлого хорька и задумчиво гладил его по жесткой шерсти.

— Ты воняешь предательством, — вместо приветствия сказал Финн. Голос у него был высокий, почти птичий, совершенно не сочетающийся с его заросшим бородой лицом. — Запах точь-в-точь как у той крысы, которую моя мать заставила сожрать язык ростовщика Хамфриса. Помнишь Хамфриса? Хорошее было лето. Крысы плодились, как кролики.

— Заткнись, Финн, — Ганс прошел мимо, доставая кисет с табаком. Самодельная бумага трещала. — Твоя бабка сегодня пыталась превратить мой язык в жабу. Прямо в салоне. При свидетелях.

Финн фыркнул. Смех его походил на кашель туберкулезника.
— Надо было позволить. Говорящие жабы сейчас в цене на Ковент-Гарден. Мы бы купили тебе новую рубашку. Эта совсем истлела.

Ганс сел на край желоба, свесив ноги над потоком. Достал кресало, высек искру. Табак затлел, наполняя туннель запахом дешевого листа и пороха. Он глубоко затянулся, выпуская дым носом.

— Зачем она приходила? — спросил Финн, откладывая хорька. Тушка плюхнулась в воду и поплыла брюхом вверх, кружась в воронке. — Кроме денег. Вайолет Терний не шевелит пальцем, если не видит выгоды размером с купол Собора Павла.

Ганс смотрел на уплывающего зверька. Вопрос был сложным. Зачем богатейшей женщине Лондона, хозяйке половины подпольных казино и хранительнице ядов королевского двора, понадобился бастард-полукровка, живущий в дерьме?

— Ей нужен ключ, — ответил Ганс. — Печать маяка на Морроу. Отец запечатал остров своей кровью. Ни один Блэкторн не может ступить на песок, пока печать цела. Нужна чистая жертва. Или грязная вода.
— А ты?.. — зеленые, абсолютно лишенные белка глаза Финна уставились на него в упор.
— Я ошибка компиляции, — усмехнулся Ганс, постучав согнутым пальцем по своему глухому уху. — Моя кровь разбавлена лондонской пылью. Для магических замков Дома Бурь я — пустое место. Как дистиллированная вода для огня. Меня пропустят.

Где-то высоко наверху, сквозь толщу земли и камня, донесся приглушенный гул. Звон Биг-Бена. Девять вечера.
Сразу за этим звуком пришел другой. Низкий, утробный рык грома. Он прокатился над городом, заставив вибрировать чугунные плиты потолка коллектора. Даже сюда, на глубину тридцати футов, дошла ударная волна. Ребра Ганса заныли знакомой фантомной болью. Ток проходил сквозь диафрагму, пытаясь вырваться наружу.

— Шторм начинается, — Финн принюхался, раздувая ноздри. — Настоящий. Папаша сегодня утопит дюжину судов в Северном море. Будут хорошие обломки. Можно будет порыться утром.

Ганс погасил окурок о каблук, тщательно растер уголь пальцами и сбросил в воду.
— Утром я поднимусь в контору Баррингтона на Фенчерч-стрит, — сказал он ровным голосом. — Заберу билеты.
— Мы едем на север? — оживился Финн, вскакивая. — Жечь шахты Торнов? Давить их паровиками? Я могу призвать кротов! Миллион кротов!
— Нет, — отрезал Ганс. — Мы едем на запад. В Ливерпуль. А оттуда — в Нью-Йорк. Мне надоело дышать этой гарью. И мне надоело чувствовать, как мои кости греются каждый раз, когда мой родитель решает поиграть в Зевса.

Он полез по лестнице обратно к люку. Наверху лило как из ведра. Потоки воды устремились вниз по скобам, превращаясь в настоящий водопад. Ганс выбрался на брусчатку. Дождь мгновенно промочил его до нитки, смешиваясь с потом и городской копотью. Он закрыл здоровый глаз, подставляя лицо ледяным струям. Океан. Соленый. Свободный. Без родственников.

Когда он открыл глаз, мостовая исчезла.

Он стоял на вершине черной базальтовой скалы. Ветер сдирал кожу с лица тысячами ледяных лезвий. Небо было цвета свежего кровоподтека. Прямо перед ним из трещины в камне рос тис. Древнее, мертвое дерево, кора которого сочилась густой, как смола, венозной кровью. Пять ветвей пульсировали в такт грому.
А из-под корней, разрывая гранит гнилыми пальцами, лезли мертвецы. Десятки лиц. Лица людей, которых убил род Блэкторн. Рот рабочего Торна был забит угольной пылью. Горло леди из Дома Терниев распухло от синильной кислоты. Дети Агаты Шип тянули к нему изъеденные язвой руки.

Книга звала его. Не как врага. Как законного наследника. Пятую часть уравнения, без которой сумма никогда не сойдется.

Видение длилось долю секунды. Ровно столько, сколько длится вспышка молнии.
Он снова стоял на Пиккадилли-серкус. Холодный августовский ливень хлестал по лицу. Прохожие бежали мимо, пряча головы в газеты. Никто не заметил, как сын короля бурь пошатнулся, схватившись за грудь.

По спине тек холодный пот, хотя дождь был ледяным. Привкус меди во рту стал невыносимым. Ганс сплюнул на тротуар красный сгусток.

— Чертова семейка, — прошептал он.

Он развернулся и пошел обратно к люку. Спускаться во тьму, которая сейчас казалась безопаснее любого солнечного дня. Корабль в Америку ушел без него. Семейный шторм догнал его даже под землей, доказав простую истину: от фамилии Блэкторн нельзя сбежать. Можно только научиться ходить между каплями дождя и надеяться, что следующая молния попадет в кого-нибудь другого.