Глава 2. Анатомия сточных вод

Рабочее название: «Пепел на короне из терна»
Жанр: Готический фэнтези-триллер, историческая драма.
Место действия: Лондон, графство Йоркшир и вымышленный остров Морроу у берегов Шотландии, Британская империя, 1874 год.

---------- Глава 2. Анатомия сточных вод -----------

Воздух в главном коллекторе системы Базалгетта был густым, как остывший студень. Он пах не просто гнилью — он пах историей разложения. Здесь смешивались испарения конского навоза с улиц Мейфэра, химические отходы красилен из Бермондси и сладковатый, тошнотворный дух человеческих испражнений. Для обычного человека этот смрад означал верную смерть от лихорадки через неделю. Для Ганса это была симфония.

Он знал химию этого места. Если запах становился слишком приторным, значит, где-то выше по течению лопнула труба паточного завода. Если к вони примешивался резкий озоновый оттенок — кто-то из трущобных алхимиков пытался перегнать эфир прямо в подвале, рискуя взлететь на воздух вместе с соседями.

Ганс спрыгнул с последней скобы лестницы. Вода внизу доходила до середины икр. Она была ледяной даже сейчас, в разгар душного лета. Империя тратила миллионы фунтов на гранитные набережные и позолоченные кареты, но вода под Лондоном всегда оставалась первобытной — холодной, черной и равнодушной.

— Ты опоздал на три минуты, — раздался голос из бокового ответвления. — Я уже начал нервничать. Нервничающий Шип обычно начинает плеваться ядом, а у меня только что вычистили сапоги.

Из тени тоннеля, опираясь о стену, вышел Финн. В свете химической лампы Дэви, которую он держал в левой руке, его лицо выглядело еще более болезненным. Зеленоватая кожа блестела от влаги, а борода свалялась в единый колтун, напоминающий придонный ил. На нем был такой же сюртук, как у Ганса, но надетый на голое тело. Из-под драных манжет торчали руки, покрытые сетью свежих порезов — следы общения с ежевикой или чьей-то броней.

— Убери свою заразу подальше, — Ганс кивнул на хорька, которого Финн теперь нес за хвост. Тушка начала ощутимо пованивать тухлятиной. — И убавь свет. Если инспектор Клаус со своими ищейками спустится сегодня для проверки незаконных сливов, нас повесят без суда. Или хуже — заставят платить налоги.

Финн фыркнул, но лампу прикрыл широкой ладонью, погрузив их угол коллектора почти в полную темноту. Осталось лишь тусклое зеленоватое свечение, достаточное, чтобы видеть очертания друг друга, но недостаточное, чтобы привлечь внимание патруля.

— Инспектор Клаус боится воды больше, чем виселицы, — сказал Финн, присаживаясь на перевернутую бочку. Вода вокруг нее забурлила от поднявшегося ила. — Прошлый раз ты бросил ему в колодец ту штуку... кальмара?
— Это был детеныш гигантского осьминога из зверинца мистера Котса, — поправил Ганс, доставая кисет. Пальцы немного дрожали. Фантомное видение на Пиккадилли-серкус все еще стояло перед глазами. Камень. Кровоточащее дерево. Мертвецы. — Осьминог был редкой породы. Жалко было топить, но свобода слова дороже. Клаус перестал штрафовать газетчиков на две недели. Считай это благотворительностью.

Они сидели в тишине несколько минут. Финн достал нож с костяной рукояткой и принялся методично чистить грязь из-под ногтей. Ганс раскурил трубку. Табак горчил, отдавая дешевыми дубовыми листьями.

— Вайолет приходила не за ключом, — внезапно произнес Ганс, глядя на маслянистую пленку на воде. Его голос звучал глухо из-за поврежденного уха.

Финн замер. Нож остановился на полпути.
— А за чем? Денег у тебя нет. Чести тоже. Таланта к плетению кружев я в тебе не замечал.
— За подтверждением, — Ганс выдохнул клуб дыма, который лениво поплыл вдоль потолка, растворяясь в темноте. — Ритуал сорок седьмого года связал пятерых детей Морриган канатами из чистой магии. Но узлы начали гнить. Элайджа сгорел месяц назад. Сайлас выпил свой лучший яд вчера. Дом Торнов рассыпается в пепел, потому что уголь отказывается гореть там, где ступает нога Агаты. Книга умирает, Финн. Проклятие хочет обновиться. Ей нужен пятый элемент, чтобы замкнуть круг заново. И она думает, что это я.

— Ты? — Финн громко хмыкнул, и звук эхом отразился от сводов туннеля, вспугнув стаю крыс под потолком. — Да в тебе мамкиной крови больше, чем в Темзе воды. Ты наполовину уличная кошка. Магия Блэкторнов сожрет тебя быстрее, чем ты успеешь сказать «Господи, помилуй».

— Именно, — кивнул Ганс. В горле пересохло. — Моя пустота — идеальный предохранитель. Если вставить медный провод в цепь из золота, золото расплавится, а медь устоит. Я могу войти на Морроу. Я могу коснуться Книги. И если я умру при этом... что ж, Вайолет старая женщина, она умеет мириться с потерями. Главное, чтобы остальные четверо снова почувствовали повод грызть друг другу глотки ради наследства.

Финн медленно поднял голову. В зеленом свете лампы его глаза казались двумя осколками бутылочного стекла. Впервые за весь вечер в них не было привычной безуминки. Только тяжелая, давящая серьезность болота.
— Ты поэтому отдал мне половину серебра вчера? — тихо спросил он. — Думал, что не вернешься?

Ганс посмотрел на свои руки. На шрам-ветку. На мозоли от рапиры.
— Я думал, что если мои куски найдут в разных частях Лондона, тебе хватит хотя бы на приличный гроб. Не хочу, чтобы твоя мать скормила мой труп личинкам в назидание детям. Ты заслуживаешь доски получше.

Снова наступила тишина. Ее нарушало только бульканье метана в боковых трубах да далекий, ритмичный гул. Бум. Бум. Бум. Сердце Лондона. Работающие паровые молоты доков.

— Америка никуда не денется, — наконец сказал Финн. Он спрятал нож и вытащил из-за пазухи плоскую фляжку. Открутил крышку, сделал долгий глоток. По коллектору разнесся запах можжевельника и чистого спирта. — Отсрочка платежа. Небо беснуется. Папаша перекрывает Ла-Манш молниями каждые полчаса. Ни один почтовый голубь не пролетит, не говоря уж о твоем корыте до Ливерпуля. Капитаны сидят в тавернах и молятся. «Августа» не выйдет из порта минимум три дня.

Ганс взял протянутую фляжку. Спирт обжег разбитую внутри щеку (прикусывать ее вошло в привычку после встреч с Терниями). Алкоголь ударил в пустой желудок тяжелым обухом.

Три дня. Целая вечность для того, чьи нервы натянуты, как струна.
— Три дня, — повторил он. — Этого достаточно, чтобы Лондон окончательно слетел с катушек. Когда Каин злится дольше часа, начинают рождаться химеры. Помнишь ту историю с говорящими собаками в Гайд-парке?
— Они просили милостыню псалмами, — мрачно подтвердил Финн. — Городская стража расстреляла их из дробовиков. Жестоко. Хорошие были собаки.

Где-то далеко наверху, прямо над ними, с оглушительным треском лопнула чугунная плита мостовой. Сквозь решетку люка в двадцати ярдах от них рухнул поток дождевой воды, увлекая за собой камни и комья грязи. Уровень воды в коллекторе резко поднялся, дойдя Гансу почти до колен.

— Началось, — констатировал Финн, пряча фляжку. — Старик решил смыть Сити в море. Нам лучше уйти глубже, в Третий уровень. Там сухо. Там живут люди Паука.

— Люди Паука нам головы открутят за одно приветствие, — Ганс поднялся, проверяя крепление трости. — У меня есть путь короче. Старая ветка акведука римских времен. Она ведет прямо под хранилище Баррингтона. Заберу билеты, прихвачу провизии и уйдем через восточные шлюзы Тауэра. Нас никто не увидит.

— Никто, кроме призраков королевы Анны, — усмехнулся Финн, поднимаясь. Вода стекала с его бороды темными ручейками. — Ладно. Ведите, капитан. Только иди медленно. Я чувствую впереди скопление болотного газа. Одной искры хватит, чтобы наши задницы долетели до самого Виндзора.

Они двинулись вперед. Финн шел первым, высоко поднимая лампу. Его фигура отбрасывала на стены искаженную, дергающуюся тень, которая то вытягивалась до потолка, то сжималась в точку. Ганс шел след в след, стараясь ступать точно в отпечатки босых ног спутника. Финн чувствовал течения подземной реки. Он никогда не попадал в тупики, которые заканчивались внезапными водопадами в пропасть.

Туннель сужался. Гранит сменился старой кирпичной кладкой, скрепленной раствором на основе извести и шерсти животных. Воздух стал суше, появился слабый запах сухой пыли и чего-то сладковато-гнилостного, похожего на старые книги.

— Расскажи про остров, — попросил Ганс, когда они остановились у развилки. Потоки воды здесь разделялись: основной уходил вправо, к Темзе, а узкая каменная кишка слева вела вверх, против течения. — Настоящего острова. Не той картинки, которую показывают туристам.

Финн почесал шею. Под ногтями чернела земля.
— Морроу — это не клочок земли. Это зуб в пасти мира. Скалы там живые, Ганс. Они растут внутрь себя. Отец твой... Каин... он не просто вызывает бури. Он разговаривает с базальтом. Башня маяка построена не им. Она выросла сама, когда он приказал горе встать дыбом. Дерево твоей бабки... оно пьет время. Каждый год одна ветвь становится прозрачной. Ветвь прошлого. Сейчас прозрачны уже две. Скоро Морриган начнет забывать, зачем вообще родила вас. А потом дерево сбросит кору, и под ней окажется металл.

— Железо? — уточнил Ганс.
— Хуже, — Финн обернулся. В зеленом свете его лицо казалось маской демона. — Стекло. Черное вулканическое стекло. Которое отражает не лица, а души. Вот почему ваша семейка такая сумасшедшая. Вы смотрите в зеркало пятьдесят лет и видите там грехи своих правнуков. Сходишь с ума заранее.

Ганс ничего не ответил. Информация ложилась на холодный расчет в его голове кирпичами. Камень. Стекло. Кровь. Печать отца. Если Финн прав, обычная сталь рапиры будет бесполезна. Нужен другой инструмент.

— Пришли, — шепнул Финн, останавливаясь под очередной решеткой.

Сквозь прутья виднелась брусчатка улицы. Судя по ширине камней и отсутствию мусора — район ближе к Лаймхаусу. Более респектабельные трущобы.

Ганс подпрыгнул, ухватился за край чугунной решетки. Мышцы отозвались болью — сказывались последствия недоедания последних недель. Он подтянулся, уперся плечом и сдвинул тяжелый люк в сторону. Тот упал на камень с глухим, влажным звуком.

В лицо ударил свежий дождь. Он показался Гансу слаще нектара. После затхлости коллектора кислород пьянил.
— Жди заката, — бросил он Финну вниз. — Как только сторожевые прожекторы Адмиралтейства развернутся на запад, спускайся к Четвертому причалу. Я буду ждать с лодкой.

— Если начнется потоп, я поплыву сам, — ухмыльнулся Финн, демонстрируя редкие зубы. — У меня жабры пробиваются. Третий день чешусь.

Ганс выбрался на улицу. Дождь мгновенно промочил его, но это была чистая вода, а не канализационная слизь. Он вернул люк на место, присыпав края мокрой землей, чтобы скрыть следы.

Переулок был пуст. Над головой нависали фасады складов, окна которых были забиты досками. Лондон утопал. Где-то в районе Челси, наверное, плавали диваны герцогов, а лакеи пытались спасти серебряные сервизы веслами.

Ганс плотнее запахнул воротник и быстрым шагом направился в сторону конторы Баррингтона. Ему нужно было забрать бумаги. Нужно было убедиться, что дверь в Новый Свет все еще открыта.

Но в правом кармане сюртука, сквозь плотную шерсть, он ощущал холод другого металла. Не свинца, не стали. Маленький предмет, который он подобрал в канализации десять минут назад, когда они проходили мимо гнезда слепых речных выдр. Обломок чего-то острого, покрытого микроскопическими рунами, которые слабо светились синим в темноте.

Осколок черного вулканического стекла с острова Морроу. Волна очередного шторма принесла его сюда, за сотни миль от скал. Проклятие само нашло своего наследника.