Глава 4. Глотка Левиафана

Глава 4. Глотка Левиафана
Атлантика не прощает слабости. Она переваривает ее вместе с китовым жиром и костями утопленников.

«Черный принц» был старым работягой, угольщиком, переоборудованным под рефрижератор. Его корпус стонал на каждой волне так, словно корабль страдал от тяжелого несварения. Первые два дня пути Гансу казалось, что он совершил фатальную ошибку. Океан оказался хуже Лондона. В Лондоне хотя бы были стены. Здесь стенами была ревущая вода, готовая в любой момент сомкнуться над головой.

Он обосновался в вентиляционной шахте между третьей палубой и машинным отделением. Место было идеальным: тепло от котлов сушило одежду, а грохот паровой машины — триста лошадиных сил ярости, запертой в железном брюхе — полностью заглушал звуки. Там можно было кашлять кровью, выть или смеяться, и никто бы этого не услышал. А смех рвался наружу часто. Каждый раз, когда судно проваливалось в очередную водяную пропасть, его внутренности пытались выйти через горло. Морская болезнь била по нему сильнее, чем кулаки «Красных перчаток».

На третий день шторма качка немного улеглась. Центр циклона Каина прошел чуть восточнее, перемолов в щепки пару рыбацких баркасов у берегов Ирландии, но пощадив их лоханку.

Ганс выбрался из своего убежища. Палуба встретила его ледяным ветром. Дождь прекратился, но воздух был настолько насыщен влагой, что дышать приходилось водой. Дерево настила потемнело от соли и стало скользким, как спина кита.

— Не туда! К лебедке, идиот! — ревел боцман, огромный шотландец, чья рыжая борода заиндевела от соленых брызг. Он пытался заставить матросов закрепить сорванный спасательный бот.

Ганс прижался к переборке, обходя зону работы. На нем все еще был тот же сюртук, превратившийся в мокрую тряпку. Единственной сухой вещью оставался кусок черного стекла в кармане. Стекло больше не светилось, но оно пульсировало, отдаваясь теплом сквозь шерсть и кожу. Оно жило своей жизнью, и эта жизнь синхронизировалась с пульсацией двигателя внизу. Тук-тук. Сердце корабля. Пульс-пульс. Камень острова Морроу.

— Эй, оборванец! — окликнул его один из матросов, парень лет восемнадцати с обожженным лицом. — Ты пассажир? Тебя капитан ищет. Говорит, если ты снова сунешься к штурвалу, он скормит тебя винтам.

Ганс проигнорировал угрозу. Капитан действительно дважды ловил его возле компаса в первый день. Ганса интересовало не направление — он знал, что плывут на запад. Его интересовала конструкция нактоуза. Бронзовая сфера, внутри которой покоилась магнитная стрелка, была окружена медной обмоткой. Классическая защита от молний. Но она была несовершенна. Если подать в эту обмотку обратный ток...

— Где он? — спросил Ганс.
— У себя. Ругается с грузом, — матрос сплюнул за борт. — Баранина протухла. Машины охлаждения встали после того удара молнии в трубу. Весь трюм воняет, как задница дьявола.

Это была новость. Протухшее мясо означало проблемы с аммиачными установками. Проблемы с химией всегда открывали возможности для человека, умеющего читать формулы как открытую книгу.

Капитанская каюта располагалась на корме. Когда Ганс постучал (точнее, поскребся) в дверь, изнутри донесся звук разбиваемого о стену стакана.
— Войдите, будь проклята ваша мать и все ваши навигационные карты!

Внутри пахло дешевым бренди, потом и безысходностью. Капитан Хоббс сидел за столом, обхватив голову руками. Стол был завален картами Северной Атлантики, перечерченными красным карандашом — маршрут постоянно менялся, огибая зоны аномальной грозовой активности.

— Мистер Хилл, — прохрипел капитан, не поднимая глаз. — Я просмотрел судовую роль. Вас там нет. Вы плод моего воображения, порожденный ромом?
— Джонатан Хилл умер от скуки в Ливерпуле, — спокойно ответил Ганс, проходя внутрь и закрывая дверь. Боцманские вопли остались снаружи. — Меня зовут Ганс. И я здесь потому, что ваш механик скоро сожжет котельную, пытаясь запустить холодильные камеры.

Хоббс поднял налитые кровью глаза.
— Откуда тебе знать? Ты же уличная крыса.
— Крысы знают толк в трубах, — Ганс подошел к иллюминатору. За толстым стеклом клубился серый туман. — Ваша система использует сжиженный воздух. Трубы промерзли из-за резкого перепада температур после удара атмосферного электричества. Если механик пустит перегретый пар прямо в замерзший контур, бронзу разорвет. Взрыв котла уничтожит корму. Мы пойдем ко дну носом вперед. Очень торжественно.

Капитан долго смотрел на него. Затем медленно выдохнул.
— Чего ты хочешь? Денег у меня нет. Пассажирских мест тоже. Все гамаки заняты мертвецами... то есть, рабочими-ирландцами.
— Мне нужен доступ в грузовой трюм, — сказал Ганс. — Третий отсек. Прямо под моей головой сейчас гниет двести тонн мяса. Запах поднимается по вентиляции. Я хочу помочь вам спасти товар. Бесплатно.

Хоббс рассмеялся. Смех перешел в кашель, выворачивающий легкие.
— Спасать? Парень, это уже не баранина. Это биология. Там зарождается новая форма жизни. Мой помощник клянется, что видел, как одна туша моргнула. Единственное, что мы можем сделать — это отслужить панихиду и задраить люки. Или просто выбросить вас всех за борт вместе с мясом, чтобы облегчить судно.

— Выбрасывать за борт тонны аммиака неразумно, — возразил Ганс. — Рыба передохнет, а Королевский флот оштрафует вас за загрязнение вод. Позвольте мне спуститься. У меня богатый опыт общения с испорченными субстанциями. Если через час запах станет терпимее — я ваш должник. Если взорвусь — одним претендентом на наследство меньше. Вы ничем не рискуете.

Капитан потер щетинистый подбородок. Логика бродяги была безупречной. Безумием, завернутым в логику, но именно такие решения иногда спасают корабли.
— Валяй, — махнул он рукой. — Только надень страховочный пояс. Последний юнга, который полез туда чинить клапан, вышел оттуда седым. Сказал, что мясо шепчет ему стихи Байрона.

Спуск в трюм номер три напоминал вход в глотку Левиафана. Огромный пасть-люк открылся со скрипом, исторгнув облако белого морозного пара, смешанного с невыносимой вонью распада. Сверху ударили лучами два фонаря, которые держали матросы.

— Десять минут, — крикнул сверху боцман. — Потом мы спускаем собак. Если не вернешься — значит, судьба.
Люк закрылся с оглушительным лязгом. Темнота стала абсолютной, густой, осязаемой. Свет двух ламп едва пробивался на пять футов вперед.

Ганс надел респиратор. Простая конструкция из влажной ткани и угля, которую он собрал еще в коллекторе. Помогало слабо, но давало иллюзию безопасности. Он ступил на трап. Дерево трапа было покрыто коркой льда. Температура здесь упала ниже нуля. Холод шел не от сломанных машин — холод шел от самого груза.

Огромное пространство трюма терялось во мраке. Подвесные лампы покачивались на цепях, бросая искаженные тени на штабеля замороженных туш. Сотни овец висели на железных крюках. Их стеклянные глаза смотрели в никуда. Шерсть местами побелела от инея.

Но дело было не в глазах.
Мясо двигалось.

Оно не ходило. Оно текло. Туши медленно поворачивались на своих крюках против часовой стрелки, образуя сложный геометрический узор. Из раскрытых пастей, вместо языков, тянулись тонкие нити черной плесени, которая фосфоресцировала в темноте трюма призрачным зеленым светом. Эти нити сплетались в воздухе, соединяя одну овцу с другой. Весь трюм превратился в единую нейронную сеть из гниющей плоти.

— Добрый вечер, тетушка Агата, — тихо произнес Ганс в темноту. Его голос прозвучал жалко и одиноко. — Я должен был догадаться. Сибирская язва слишком скучна для Дома Шипов. Вы решили вырастить Короля-в-Бараньем-Обличье прямо посреди океана?

Ответом послужил низкий, утробный гул, прошедший сквозь металл корпуса. Одна из ближайших туш дернулась. Голова овцы повернулась на сто восемьдесят градусов. Суставы хрустнули, как ломающиеся ветки. Глаз животного — мутный, желтый — уставился прямо на Ганса.

Из грудной клетки твари вырвался сгусток тумана. Он принял человеческие очертания — сгорбленная фигура в балахоне из мха и личинок.
— Кровь зовет, — прошептал голос, звучащий сразу отовсюду. Сквозь треск дерева, сквозь шум волн. — Дерево сохнет. Дай нам корень.

Финн говорил правду. Магия Блэкторнов искала сосуд. Книга пыталась пророснуть в этот мир любым доступным способом. Испорченная биомасса корабля оказалась идеальной почвой.

Ганс вытащил из кармана осколок вулканического стекла. Черный камень теперь пылал внутренним жаром, обжигая пальцы даже сквозь ткань.
Магия Терниев работала через ложь и отравление крови. Магия Торнов — через давление земли. Магия Бурь — через хаос разряда. Как работает магия Шипов, Ганс видел впервые. Это была магия синтеза. Жизнь, пожирающая смерть, чтобы стать чем-то большим.

Если он выстрелит в эту массу из револьвера, он только даст ей свинец для роста. Если применит свою пустую кровь — она поглотит его пустоту и заполнит собой. Нужен был физический разрыв цепи. Нужно было уничтожить центр управления.

Ганс посмотрел вверх. Над горой шевелящейся плоти, под самым потолком, проходила главная магистраль аммиачного охлаждения. Толстая труба, покрытая слоем льда толщиной в ладонь. Именно ее повреждение привело к остановке рефрижератора.

— Что ж, — вздохнул Ганс, убирая стекло обратно в карман. — Раз уж я застрял на этом плавучем кладбище, придется поработать сантехником.

Он начал карабкаться по боковой стене трюма, используя решетки шпангоутов как опору. Ноги скользили по наледи. Внизу, под ним, море мертвой плоти пришло в движение. Овцы начали отрываться от крюков. Они падали вниз с влажным чавканьем, но не оставались лежать. Переломанные ноги выпрямлялись. Плоть текла, перетекая из одной формы в другую. На глазах Ганса из десятка туш формировался гигантский столб — химерическое нечто, напоминающее одновременно дерево и ощетинившегося иглами зверя.

— Быстрее, быстрее, — бормотал себе под нос Ганс, подтягиваясь на руках. Металл обжигал ладони холодом. До трубы оставалось десять футов.

Столб из плоти начал расти вверх. Железные крюки натянулись как струны и лопнули с визгом. Масса ринулась к лестнице. Первая волна гниющих тел ударила в основание опоры, на которой стоял Ганс. Дерево затрещало.

Добравшись до магистрали, Ганс достал нож. Обычная сталь. Никакой магии. Просто рычаг. Он ударил лезвием в стык фланцев. Искры посыпались во тьме праздничным фейерверком.
Труба не поддавалась. Замороженный аммиак превратил соединения в монолит.

Существо внизу издало звук, похожий на вой тысячи сирен. Оно вытянуло псевдоподию — длинный язык из жил и шерсти — и захлестнуло ею ногу Ганса.
Удар был чудовищной силы. Ребра затрещали. Ганса сорвало со стены. Он повис вниз головой, удерживаясь только мертвой хваткой левой руки за вентиль. Правая нога была намертво примотана к телу щупальцем из гнилого мяса. Зубастые челюсти на конце щупальца впились в сапог, пытаясь добраться до кости.

Воздух в легких заканчивался. В ушах начало звенеть. Перед глазами поплыли красные круги.
И тут он вспомнил про электричество. Про отца. Про боль.

Ганс перестал сопротивляться. Он расслабил мышцы, позволяя гравитации и монстру делать свое дело. Щупальце подтянуло его ближе к основанию колонны. Теперь он находился всего в паре футов от главной распределительной коробки системы охлаждения.

Собрав последние остатки сил, Ганс свободной правой рукой ударил кулаком по защитному стеклу манометра. Толстое стекло пошло трещинами, но выдержало. Второй удар. Третий.
Стекло рассыпалось. Медная стрелка индикатора давления согнулась. Внутри обнажились контакты. Оголенная проводка, питающая сигнальные лампы тревоги.

Щупальце дернуло его вверх, занося над раскрытой пастью центрального столба. Желудочный сок химеры капал на палубу, дымясь и разъедая железо.

— Передай привет папочке, — прохрипел Ганс и погрузил обе руки в чрево распределительной коробки.

Его пальцы коснулись меди и цинка.
Мир исчез во вспышке бело-голубого света.

Он не направлял энергию. Он открыл шлюзы. Вся накопленная статика Атлантического шторма, вся мощь генератора «Черного принца», весь гнев Каина, запечатанный в корпусе судна — всё это устремилось через тело Ганса в систему охлаждения.

Раздался звук, с которым гора раскалывается пополам. Аммиак, получив колоссальный электрический заряд, мгновенно перешел из жидкого состояния в газообразное, расширившись в тысячу раз за долю секунды.
Взрыва не было. Был хлопок. Абсолютный вакуумный взрыв холода.

Трюм заполнился белым туманом. Температура рухнула до минус ста градусов.
Щупальце, державшее Ганса, промерзло насквозь в полете. Оно стало хрупким, как сухое стекло. Миллионы молекул воды внутри клеток Агаты-шипа кристаллизовались, разрывая клеточные мембраны.
Колонна из плоти развалилась с сухим звуком битого фарфора. Тысячи тонн замороженного мяса обрушились на палубу единым куском, похоронив под собой нижние уровни трюма.

Ганса отбросило взрывной волной газа. Он пролетел двадцать футов и врезался спиной в переборку. Ледяной воздух выжег легкие. Последнее, что он увидел, прежде чем потерять сознание — как черное вулканическое стекло в его кармане выдерживает адский холод, оставаясь единственным теплым пятном во вселенной, покрытой инеем.

Свет погас.