Глава 6. Хрустальный гроб Афины

Саутгемптон встретил Ганса запахом угля, озона и горелого китового жира.
После соленой сырости Атлантики воздух Британии казался сухим и мертвым, словно дыхание мумии. Порт был похож на механического зверя в агонии: из сотен труб валил дым всех оттенков серого, паровые молоты били по клепаным корпусам броненосцев, а над головой, затмевая солнце, висели туши дирижаблей класса «Левиафан».

«Афина» была другой. Она не принадлежала торговому флоту или почтовому ведомству. Это была игрушка Министерства обороны — личный транспорт для министров, генералов и тех призраков вроде Стерлинга, которые держат Империю за горло.

Ганс поднялся по выдвижному трапу под конвоем двух морских пехотинцев в парадной форме. Их лица были абсолютно неподвижны — признак людей, прошедших через базовую нейрокоррекцию (вживление серебряных клипс в затылочные доли для подавления страха). Они провели его мимо роскошных пассажирских гондол с позолотой прямо в технический сектор.

Его каюта находилась в самом носу нижней палубы, там, где обшивка переходила в бронированный таран. Здесь не было иллюминаторов во всю стену. Вместо них — узкая щель-бойница из толстенного бронестекла. Кровать представляла собой жесткую полку, выдвигающуюся из стены. На столе стоял графин с водой и лежал запечатанный конверт от Стерлинга. Чек внутри хрустел так соблазнительно, что Гансу хотелось съесть его просто ради звука.

— С вами полетит наблюдатель, — сообщил один из пехотинцев перед тем, как закрыть тяжелую стальную дверь. Замок щелкнул с глухим лязгом тюремного засова. — Он обеспечит вашу... совместимость с атмосферой судна.

Наблюдателем оказалась девушка. Она вошла без стука спустя час после взлета, когда «Афина», сбросив швартовы, величественно поплыла над крышами Лондона. Дирижабль двигался почти бесшумно — новые турбины Парсонса работали на перегретом паре и эфирном масле, гася вибрации.

Девушка закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. На ней был мужской костюм для верховой езды: бриджи, высокие сапоги и приталенный сюртук цвета воронова крыла. Волосы острижены коротко, по-мальчишески, открывая изящную линию шеи. Лицо бледное, аристократическое, но сейчас покрытое испариной. Под глазами залегли тени.

— Закрой вентиляцию, — прохрипела она, указывая подбородком на латунную решетку под потолком. — Иначе меня вывернет на твои модные ботинки.

Ганс молча повернул тяжелый вентиль. Поток очищенного, насыщенного кислородом воздуха прекратился, сменившись спертым духом старой кожи и машинного масла. Девушка тут же сползла по двери на пол, прижимая руки к животу.

— Воздушная болезнь? — спросил Ганс, не вставая со своей койки. Он сидел в полумраке, играя лезвием раскладной навахи. — На таком корыте обычно летают только люди со свинцовыми желудками.

— Меня зовут Элеонора Торн, — сказала она, глядя на свои колени. Голос у нее был хриплым, ломающимся, совершенно не подходящим образу леди. — Угольные шахты Йоркшира. И нет, это не воздушная болезнь. Это аллергия на идиотов, которые пытаются убить тебя сразу после завтрака.

Ганс замер. Нож остановился в миллиметре от большого пальца. Имя ударило его как разряд тока, но уже не магический — обычный, физический страх. Дом Торнов. Старшая ветвь. Те самые промышленники, чьи рабочие сгорели заживо вместе с Элайджей.
Он окинул ее быстрым взглядом профи. Одежда дорогая, но испачкана сажей. На скуле свежий кровоподтек. Костяшки пальцев сбиты в кровь. Сапоги стоптаны до дыры на мысах — признак того, что хозяйка много бегает по лестницам шахт, а не ездит в ландо.

— Ты не похожа на наследницу миллионов, — констатировал он.
— Потому что я больше не наследница, — она подняла на него глаза. Они оказались темно-карими, почти черными, с лихорадочным блеском. — Мои счета заморожены Короной. Мои управляющие арестованы Тайным Советом. Мой дядя пытался проткнуть меня рапирой сегодня утром прямо за столом, пока ел яичницу с беконом. Семейная традиция, знаешь ли. Поэтому я угнала служебный дирижабль твоего дружка Стерлинга, чтобы добраться до Ливерпуля. Похоже, твой дружок решил, что проще посадить нас в одну клетку, чем ловить по отдельности.

Ситуация приобретала черты дурной шутки. Стерлинг запер в герметичном металлическом ящике на высоте тысячи футов последнего представителя Дома Бурь и последнюю представительницу Дома Торнов. Двух злейших врагов рода Блэкторн.

Элеонора наконец нашла в себе силы подняться. Она подошла к столу, плеснула воды в стакан дрожащей рукой. Выпила. Вода потекла по подбородку.
— У тебя есть табак?
— Есть кое-что получше, — Ганс достал кисет. — Смесь корабельного капитана. Корабельная смола, сушеный мох и отчаяние. Помогает при тошноте.

Он бросил ей кисет. Она поймала его левой рукой. Правая рука висела плетью, завернутая в грязный шейный платок.
— Что случилось с твоей лапой? — спросил Ганс.
— Племянник, — скривилась она, доставая самокрутку. — Решил ускорить получение наследства. Вставил иглу с тетродотоксином мне в перчатку. Если бы повариха не перепутала соль с сахаром в чае дяди, я бы сейчас плавала лицом вниз в Темзе. Повезло родиться сладкоежкой. Яд замедлился. Но пальцы я почти не чувствую.

Она прикурила от медной зажигалки Ганса. Глубоко затянулась. Выдохнула дым носом, совсем как он сам пару дней назад.
В этом жесте было слишком много общего для случайности.

— Зачем ты нужен Стерлингу? — спросила она, внимательно наблюдая за ним сквозь клубы дыма.
— Я заземлитель, — пожал плечами Ганс. — Магическая лампа накаливания. Втягиваю лишнее напряжение, чтобы предохранители не перегорали. А ты?
— Я инженер, — огрызнулась она. — Настоящий. Не те болванчики в цилиндрах, которые умеют только подписывать векселя. Я знаю, как заставить машину работать на магии крови, не убивая рабочих десятками. Стерлинг хочет, чтобы я построила ему новый двигатель для флота. Тот, который не будет взрываться при виде тиса.

Они снова замолчали. За бронестеклом плыли облака. Солнце пробилось сквозь разрыв в ватной массе, залив кабину золотым светом. Лондон остался далеко позади, превратившись в серое пятно на горизонте.

— Твой отец убил моего, — внезапно сказала Элеонора. Сказала буднично, словно обсуждала погоду. — Каин сжег легкие Элайдже своим штормом в сорок девятом. Шахта обрушилась. Три сотни человек остались погребенными заживо. Мы вытаскивали их тела по частям месяц.

Ганс почувствовал, как желчь подступает к горлу. Обвинение было справедливым. Его отец действительно был чудовищем. Безумцем, упивающимся собственной силой.
— Мой отец мертв, — ответил Ганс. — Остров ушел под воду. Геологический сдвиг. Так говорят газеты.
— Газеты врут, — Элеонора раздавила окурок о край стакана. — Я видела сводки барометрического давления. Давление упало до абсолютного нуля над всем Северным морем. Так бывает, когда кто-то высасывает весь воздух из атмосферы вокруг себя. Кто-то очень хотел убедиться, что Каин задохнулся. Это сделал не шторм. Это сделала одна из наших. Либо Вайолет решила прибраться, либо Агата спустила своих паразитов с поводка.

Она посмотрела на свою парализованную руку. Пальцы начали синеть по краям.
— Антидот в моем саквояже, — сказал Ганс. — Синяя ампула. Нейротоксин блокирует передачу импульсов. Тебе нужно ввести ингибитор ацетилхолина. Или хотя бы промыть рану крепким спиртом, если боишься игл.

Элеонора удивленно приподняла бровь. Впервые за все время в ее взгляде появилось нечто похожее на уважение.
— Ты разбираешься в химии.
— Я живу в Лондоне, — усмехнулся Ганс. — Там половина населения травит вторую половину ради забавы. Где твоя сумка?

Она кивнула на рундук в углу. Ганс подошел, открыл замок ножом. Внутри лежали аккуратно сложенные чертежи, перевязанные бечевкой, смена белья и медицинский несессер из тисненой кожи.
Он нашел ампулу. Прозрачная жидкость. Достал шприц Луэра. Металл холодил пальцы.

— Будет больно, — предупредил он.
— В последнее время всё больно, — она закатала рукав сюртука, подставляя предплечье. Кожа была белой, покрытой мелкими химическими ожогами — следы работы с кислотами в лаборатории.

Ганс профессионально наложил жгут выше локтя из собственного шейного платка. Постучал по вене. Игла вошла мягко. Он медленно ввел раствор.
Пока он делал инъекцию, его взгляд упал на чертежи, выглядывающие из-под подкладки рундука. Это были схемы паровых котлов нового типа. Но вместо обычного топлива в камере сгорания значился символ: спираль ДНК, заключенная в круг. Алхимия высокого порядка.

— Стерлинг обещал тебе амнистию? — спросил Ганс, заканчивая процедуру и снимая жгут.
— Он обещал мне лабораторию в Шотландии, — она пошевелила пальцами правой руки. Цвет начал возвращаться. Боль отступала, судя по тому, как расслабились мышцы челюсти. — А тебе?
— Билет в Америку. Новую жизнь.

Элеонора горько рассмеялась. Смех перешел в кашель.
— Новой жизни не существует, парень. Особенно для таких, как мы. Кровь всегда находит дорогу. Стерлинг не спасает нас. Он собирает выживших. Нас осталось двое. Может быть, трое, если Финн Шип еще не утонул в собственном болоте. Он строит новую семью взамен старой. И боюсь, свадебным подарком станет новая Война Роз. Только теперь розы будут железными и радиоактивными.

Она взяла свой чертеж, развернула его на койке. Провела пальцем по линии форсунки.
— Знаешь, почему мой дядя пытался меня убить? — спросила она, не поднимая глаз. — Не из-за денег. Из-за этого. Формула чистого эфира. Топливо, которое заменит уголь. Оно сделает дома Торнов богаче самой Короны. Но оно требует катализатора. Крови Древних. Той самой, что течет в тебе.

Ганс напрягся.
— Моя кровь пуста.
— Пустота — тоже форма энергии, — Элеонора подняла на него взгляд. В карих глазах плясали безумные огоньки изобретателя. — Абсолютный ноль. Идеальное сопротивление. Если пропустить через тебя поток первородного эфира, ты не сгоришь. Ты станешь линзой. Преобразователем. Мы сможем пересечь океан за три часа. Покорить колонии. Стерлинг мечтает об Империи, которая никогда не спит. И ты — сердце этой машины.

Дирижабль слегка качнуло восходящим потоком. Лампа под потолком мигнула.
Где-то в недрах «Афины» заработали огромные поршни, сжимая газ. Звук был похож на сердцебиение гигантского зверя.

Ганс посмотрел на девушку. На ее грязные руки, умный лоб и сломанную судьбу. Посмотрел на чек в кармане. Посмотрел на черный осколок обсидиана, который грел его грудь даже сквозь слои ткани.

— Скажи мне, инженер Торн, — медленно произнес он. — Как быстро эта твоя машина может идти полным ходом обратно к Лондону?

Элеонора улыбнулась. Улыбка вышла хищной, острой и совершенно неподходящей для леди.
— Достаточно быстро, чтобы успеть на собственные похороны, — ответила она. — Когда начинаем мятеж?

За окном кабины бескрайнее небо Англии начало темнеть. Впереди, на востоке, собиралась новая гроза. И впервые за пятнадцать лет Ганс чувствовал, что идет не прочь от бури, а прямо в ее центр, крепко держа штурвал обеими руками.