Глава 8. Анатомия пустоты

Свет был белым. Не мертвенно-багровым светом газовых фонарей Уайтчепела, не зеленоватым свечением химической лампы в канализации и не багровым отблеском молний острова Морроу. Это был мягкий, теплый, золотистый свет осеннего утра, пробивающийся сквозь накрахмаленные льняные шторы.

Ганс открыл глаза.

Он лежал на спине. Под головой была подушка — настоящая пуховая подушка, а не скатанный сюртук или мешок с угольной крошкой. Матрас под ним не скрипел пружинами старого кеба, он мягко принимал форму тела. Простыни пахли лавандой и щелоком.

Он попытался сесть. Тело отозвалось... ничем. Никакой фантомной боли в ребрах от удара о палубу. Никакого жжения в легких от эфирного газа. Даже шрам-ветка на ладони почти не чесался. Ганс чувствовал себя отдохнувшим. Слишком отдохнувшим для человека, который вчера пропустил через свою нервную систему энергию падающей железной горы.

Он спустил ноги с кровати. На нем была чистая ночная рубашка из грубого хлопка. Дешевая, казенная.
Комната была небольшой: умывальник с фаянсовым тазом, деревянный стул, шкаф. Стены выкрашены в успокаивающий бледно-зеленый цвет. Единственное окно выходило во внутренний двор, где чахлая береза роняла желтые листья на гравий.

Где я?

Вопрос возник в голове без паники. Просто как констатация факта. Он встал, подошел к умывальнику. Вода в кувшине была свежей и холодной. Он плеснул ее в лицо.
Из овального зеркала над раковиной на него посмотрел незнакомец.

Лицо было тем же — высокие скулы, упрямый подбородок, волосы цвета воронова крыла. Но исчезла та самая тень, которая всегда пряталась в его глазах. Исчез вечный прищур жителя трущоб, ожидающего удара ножом из-за угла. Взгляд был ясным, немного сонным и абсолютно... обычным. Так смотрят пятнадцатилетние мальчишки, которых заставляют рано вставать в школу.

Ганс провел рукой по волосам. Пальцы наткнулись на повязку. Плотная марлевая лента охватывала голову, полностью закрывая правое ухо. Он осторожно потрогал левое. Целое. Здоровое. Никаких следов ожогов, никаких струпьев, которые годами ныли перед дождем.

В кармане ночной рубашки что-то хрустнуло.
Бумага.

Это оказался сложенный вчетверо лист плотной вержированной бумаги с водяными знаками Министерства Внутренних Дел. Размашистый почерк Стерлинга:
«Мистер Хилл (предположительно). Вы поступили в лазарет Королевского Флота в Ливерпуле три дня назад. Диагноз: острая магическая интоксикация, термические ожоги дыхательных путей второй степени, полное истощение нервной системы. По распоряжению Короны ваш статус "активного проводника" аннулирован ввиду разрушения носителя. Поздравляю. Вы свободны».

Свободен. Слово показалось чужеродным, как латынь дикарю.

Дверь палаты открылась без скрипа. Вошла медсестра — женщина средних лет в строгом сером платье и белом чепце. В руках она держала поднос, на котором дымилась миска с овсяной кашей.
— Доброе утро, мистер Джонс, — улыбнулась она профессионально-дружелюбной улыбкой. — Как спалось? Доктор Пирсон сказал, что сегодня можно попробовать встать. Переезд вас утомил.

Переезд?
— Меня зовут... — начал Ганс и осекся. Имя «Ганс» висело в воздухе пылью. Оно казалось принадлежащим кому-то другому. Персонажу из очень страшной книги, которую он прочитал когда-то давно. — ...Генри, — закончил он неуверенно. Почему Генри? Слово просто всплыло само. Джон. Джек. Генри. Самое обычное имя.

Медсестра удивленно приподняла брови.
— Генри? Милый, ты опять за свое? Мы же договорились. Ты — Джонатан Джонс. Из Фулема. Твои родители погибли при крушении омнибуса. Амнезия временами возвращается, это нормально после такой травмы головы. Ешь кашу, пока не остыла.

Она поставила поднос на столик и вышла, оставив его одного с запахом теплого молока и жженым сахаром.

Амнезия. Удобное слово. Идеальное прикрытие.

Ганс — нет, теперь уже Джонатан — сел за стол. Он взял ложку. Рука двигалась плавно. Ни следа мозолей от рукояти рапиры. Кожа ладоней была мягкой, как у ребенка из приличной семьи.
Он посмотрел на свои запястья. Там, где семь лет назад кожа была стерта до мяса ржавыми цепями работного дома, сейчас были лишь едва заметные бледные полоски. Шрамы исчезли. Память клеток была переписана.

Он зачерпнул кашу. Овсянка. Без комочков. Идеальная консистенция.
Первый кусок провалился в желудок. И ничего не произошло. Обычный вкус еды. Никакого привкуса железа, страха или озона.

В этот момент он понял главное.
Его лишили не памяти. Его лишили чувствительности.
Раньше Лондон дышал на него. Каждая трещина в мостовой кричала голосом раздавленной крысы. Каждый порыв ветра нес шепот далеких бурь отца. Темза пахла историей. Теперь мир стал плоским. Двумерным. Запахи стали просто запахами, звуки — просто шумом, а боль — всего лишь сигналом нервов о повреждении тканей.

Магия ушла. Та пустота внутри него, которой так боялись родственники и которую хотел использовать Стерлинг, наконец заполнилась. Она заполнилась нормальностью.

Прошла неделя.

Джонатан Джонс быстро учился быть обычным человеком. Оказалось, это несложно. Нужно просто переставлять ноги, говорить «спасибо» и «пожалуйста», чистить зубы щеткой из свиной щетины и не вздрагивать, когда хлопает дверь.

Его определили в сиротский приют Святого Варфоломея при доках Ливерпуля. Место было суровым, но справедливым. Здесь ценили умение работать руками и не задавали лишних вопросов о прошлом, если ты вовремя заправлял койку.

Однажды днем, когда дождь барабанил по крыше классной комнаты, учительница миссис Хадсон дала им задание по арифметике.
— Мистер Джонс, — позвала она. — Если грузовое судно водоизмещением пять тысяч тонн идет со скоростью двенадцать узлов против течения в два узла, сколько времени ему потребуется, чтобы преодолеть расстояние в сто сорок четыре мили?

Джонатан поднял глаза от грифельной доски. Цифры поплыли перед глазами. Раньше он бы решил это в уме за секунду, рассчитав еще и расход угля для машин низкого давления. Сейчас...
Сейчас цифры были просто значками. Чужими и враждебными.

— Я... не знаю, миссис Хадсон, — тихо ответил он. — Я забыл таблицу умножения.

По классу прошелестели смешки. Мальчишка сзади дернул его за косичку.
Миссис Хадсон строго посмотрела на него поверх пенсне.
— После уроков останетесь на дополнительные занятия, мистер Джонс. Лень — это грех.

Он кивнул. Ему не было стыдно. Страх тоже куда-то испарился. Оказывается, жить без постоянного ожидания смерти невероятно легко. Можно думать о том, дадут ли сегодня на ужин пудинг. Можно радоваться тому, что ботинки не протекают. Можно смотреть на небо и видеть там просто облака, а не знаки грядущего шторма.

Вечером, сидя на подоконнике в общей спальне и глядя на огни кораблей в порту, он услышал шаги внизу. Кто-то карабкался по плющу на стене приюта. Звук был тихим, профессиональным.

Два года назад Ганс знал бы каждый изгиб этой лозы, каждую точку опоры. Он бы вычислил вес незваного гостя по вибрации камня.
Сейчас он просто нахмурился. Плющ больно кололся, лезть по нему неудобно. Зачем этот человек мучается?

Фигура перемахнула через подоконник соседней пустой комнаты. Скрипнула половица.
Джонатан зевнул. Спать хотелось сильнее, чем любопытствовать.

Дверь их спальни медленно приоткрылась. В щель просунулась голова. Коротко стриженные темные волосы, карие глаза, уставшее лицо. Девочка. Лет шестнадцати. Одета в мужскую куртку и бриджи, заляпанные сажей.

Их взгляды встретились.
Девочка смотрела на него долго, изучающе, словно оценивая породу лошади. В ее глазах плясали те самые безумные огоньки инженера, которые Ганс видел в кабине падающей «Афины».
Элеонора Торн.

Она проскользнула в комнату, бесшумно ступая стоптанными сапогами по дощатому полу. Остальные мальчики спали, кто-то храпел, кто-то скрежетал зубами. Элеонора подошла вплотную к его койке. От нее пахло порохом, машинным маслом и дешевым мылом.

— Привет, заземлитель, — прошептала она одними губами. — Хорошо выглядишь. Слишком хорошо.

Джонатан моргнул. Слово «заземлитель» прозвучало для него как иностранная тарабарщина. Оно вызвало легкий зуд за ушами, похожий на воспоминание о забытом сне, но не более того.
— Вы ошиблись комнатой, мисс, — вежливо ответил он шепотом. — Приют закрыт после десяти. Сторож вооружен.

Элеонора усмехнулась. Горькая, взрослая усмешка на юном лице.
— Оружие тебе не поможет, если я решу тебя забрать, — она протянула руку и щелкнула его по лбу. — Просыпайся, Джонси. Эксперимент Стерлинга удался слишком качественно. Они выжгли твои синапсы. Ты чистый лист. Табула раса.

Она достала из кармана куртки маленькую стеклянную ампулу. Внутри пульсировала капля густой черной жидкости, напоминающей ртуть.
— Помнишь обсидиан? Камень сгорел. Расплавил распределительный щит «Афины» и выплюнул вот это. Концентрат Древних. Кровь самого Дерева. Стерлинг охотится за ней. А я собираюсь залить её тебе обратно. Посмотрим, выдержит ли твоя новенькая, чистенькая головка настоящий пожар.

Джонатан-Джонс-Ганс смотрел на ампулу. Инстинкт самосохранения должен был заставить его закричать. Должен был заставить его бежать или звать сторожа.
Но инстинкт сломался вместе с магическим даром.
Перед ним стояла сумасшедшая девочка из рухнувшего дирижабля. Возможно, сбежавшая пациентка Бедлама. Угрожает какими-то стекляшками.

— Мне завтра к первому уроку, — сонно пробормотал он, отворачиваясь к стене и натягивая тонкое одеяло до подбородка. — Приходите утром, я дам вам хлеба.

Элеонора замерла. Ее плечи затряслись от беззвучного смеха. Затем она резко посерьезнела. Одним движением она открыла ампулу. Черная капля зависла в воздухе прямо над макушкой спящего рядом мальчика-сироты, затем метнулась в сторону, привлеченная теплом другого тела, и впиталась в воротник куртки самой Элеоноры.

— Какой же ты все-таки идиот, — прошептала она с нежностью. — Именно поэтому мы и выиграем. Они ищут оружие. А находят только людей, которым просто хочется спать.

Она растворилась в темноте коридора так же бесшумно, как и появилась.

А Джонатан Джонс перевернулся на другой бок и мгновенно заснул крепким сном здорового подростка. Ему снилось море. Чистое, синее, безопасное. Совершенно не соленое на вкус.