Глава 13. Анатомия выживания Зима, Лето и Трость

Уличная жизнь в Лондоне — это не приключение, описанное в дешевых романах для юношества. Это процесс постоянного гниения заживо. Для Ганса (которого на улице звали просто «Шептун» из-за его глухоты и привычки говорить тихо) четырнадцатый год жизни стал границей, за которой заканчивалась детская выносливость и начиналась биологическая деградация.

I. Зимний катарсис (Январь 1873 года)
Зима того года выдалась аномальной. Не из-за снега — снег в Лондоне редкость, — а из-за влажности и ледяного тумана с Темзы, который превращал легкие в наждачную бумагу. Отец-Гансу больше не помогал. Магия Каина требовала эмоций: гнева, ярости, безумия. Улицы же высосали из мальчика все чувства, оставив только тупую механику поиска калорий.

В январе температура упала так низко, что конский навоз на мостовых Флит-стрит замерзал мгновенно, становясь твердым как гранит.
Ганс потерял свое убежище в заброшенном коллекторе. Группа взрослых бродяг, сильнее и злее его, выбила доски, которыми он заколотил вход, чтобы сохранить тепло собственного дыхания. Выброшенный на мороз, он попытался найти приют в склепах старой церкви Святого Олафа. Но каменные своды держали холод лучше, чем консервные банки держат тушенку.

Он нашел щель под полом мясной лавки на Сент-Джонс-стрит. Место было идеальным: снизу шло слабое тепло от печи, где топили кости для клея. Но за место приходилось платить. Платой была драка с тремя рыжими кошками, которые считали эту территорию своей. Гансу удалось прогнать их, швырнув куском льда, но одна успела располосовать ему бедро до мяса.

Кровь на морозе — плохой союзник. Рана начала остывать быстрее, чем затягиваться.
Третьи сутки без еды превратили его организм в печь, которая сжигает саму себя. Он лежал под половицами, слушая, как над ним рубят коровьи туши, и чувствовал, как пальцы ног теряют чувствительность. Это был первый признак гипотермии — тело отключает периферию, чтобы спасти сердце.

— Еще одна ночь, и я просто не проснусь, — подумал он тогда. Страха не было. Было лишь легкое раздражение от того, что придется пропустить завтрак мясника.

Спасение пришло не в виде доброго самаритянина. Оно пришло в виде трупа.
Под утро пол под ним содрогнулся. Старые перекрытия церкви не выдержали веса намокшего от оттепели снега на крыше. Балка рухнула в дюйме от головы Ганса, подняв облако пыли и сухой трухи. В потолке образовалась дыра.
Вместе с обломками дерева вниз упал человек. Бродяга, решивший погреться на крыше. Он сорвался во сне. Шея была вывернута под неестественным углом, но тяжелое пальто из отличной плотной шерсти сохранило тепло тела.

Мораль умирает там, где перестает биться пульс ради спасения собственной шкуры. Ганс выполз из-под досок. Зубы стучали так громко, что этот звук отдавался эхом в черепе. Он снял пальто с мертвеца. Затем — сапоги. Сапоги оказались малы и резали стопу, но они были сухими.
Но главным трофеем стала трость. Она вывалилась из рук покойника при падении.
Это была не декоративная игрушка джентльмена. Это была боевая дубина из узловатого ирландского дуба, окованная потускневшей медью у основания и на конце. Кто-то выдолбил ее сердцевину — внутри она была полой. Бывший владелец использовал ее, чтобы прятать контрабандный табак или лезвие. Сейчас она пахла мокрой шерстью и смертью.

Ганс обхватил гладкое дерево. Дуб показался ему теплее камня. Он сжал его так крепко, что побелели костяшки. Дерево не проводило холод. Оно сопротивлялось зиме. С этой тростью в руках он впервые почувствовал нечто похожее на броню.

II. Анатомия раны (Весна 1873 года)
Пальто спасло его от пневмонии, но рана на бедре начала гнить. Весенняя сырость Лондона — идеальное удобрение для инфекции. Нога распухла, приобрела лиловый цвет. Каждый шаг отзывался вспышкой боли перед глазами.
Гангрена — обычный конец для уличного ребенка. Обычно таких оставляли умирать в переулках, как сломанную мебель.

Финн Шип нашел его по запаху. Запах разложения трудно скрыть даже среди ароматов рыбных рядов Биллингсгейта.
— Ты воняешь, как моя тетка Агата после неудачного свидания, — прокомментировал Финн, присев на корточки рядом с Гансом, который пытался жевать кусок крысиного мяса. — Если не вытащить дурную кровь, твоя нога станет черной и отвалится. Будет неудобно бегать от констеблей.

Лечение Дома Шипов отличалось от методов Стерлинга. Никаких антисептиков. Только природа.
Финн привел его в свои владения — заброшенные винные погреба под Ковент-Гарденом, затопленные грунтовыми водами. Там рос особый мох, светящийся бледно-зеленым.
— Жуй, — приказал Финн, запихивая комок слизи в рот Гансу. — И терпи.

Затем началось то, что Финн называл «чисткой». Он взял ржавый нож для разделки угрей. Не тратя времени на предупреждения, он полоснул по воспаленной ране. Ганс подавился криком, впившись пальцами в рукоять найденной трости. Боль была настолько острой, что мир снова мигнул электрическим разрядом — защитная реакция перегретого мозга.
Финн выдавливал гной и черные сгустки прямо на каменный пол, где тут же заводились личинки мух.
— Хорошо, — причмокнул Шип. — Личинки едят мертвечину, оставляя живое мясо. Бесплатные хирурги Короны.

Процесс занял три дня. Три дня лихорадки, во время которых Ганс видел отца, стоящего из воды, и мать, плывущую лицом вниз. На четвертый день жар спал. Нога осталась кривой — сухожилие частично зарубцевалось неправильно, лишив его прежней скорости. Но он остался жив.
В благодарность (или следуя странному кодексу улиц) Финн подарил ему содержимое своей коллекции находок: старый пружинный механизм от французских часов и узкое лезвие толедской стали.

III. Летняя бойня (Июль 1873 года. Инцидент с «Красными перчатками»)
Лето приносит расслабленность, а расслабленность убивает быстрее мороза. Ганс поправился, научился ходить, почти не хромая, если опираться на трость. Дубовая палка стала продолжением его руки. Именно она сыграла решающую роль в столкновении с бандой Крабба.

«Красные перчатки» контролировали район вокруг старого театра Ее Величества. Они собирали дань с карманников и попрошаек. Ганс, начавший промышлять кражей медных флюгеров с крыш, перешел им дорогу.
Его загнали в тупик между прачечной и кожевенным заводом. Солнце раскаляло кирпичи так, что воздух дрожал. Пахло аммиаком и горячей кровью.

Их было четверо. Крабб и трое его шакалов. Углы закрыты. Высота стен — четыре человеческих роста. Ни одного уступа, чтобы зацепиться искалеченными пальцами.
— Отдай сумку, Шептун, — ухмыльнулся Крабб, поигрывая свинцовой трубой, обмотанной бечевкой. — И мы позволим тебе уйти. Без зубов, но уйдешь.

Ганс посмотрел на них. Оценил дистанцию. Двое впереди, двое заходят с флангов. Классическая коробочка.
Обычный мальчишка отдал бы сумку. Обычный мальчишка умер бы через секунду после этого, потому что волки чуют страх.
Но внутри Ганса жил дефект производства. Когда адреналин зашкаливал, когда синапсы готовились к удару, его нервная система давала сбой. Искра, которую отец хотел сделать управляемой молнией, теперь текла по коже тонкой пленкой статического электричества.

— Попробуйте забрать, — прошептал Ганс.

Крабб бросился первым. Свинцовая труба описала дугу, метясь в ключицу, чтобы перебить кость и обездвижить.
Ганс не отступил. Он сделал шаг вперед, навстречу удару, уходя в нижнюю плоскость. Труба просвистела над головой.
В этот момент правая рука Ганса, сжимавшая трость, совершила движение, которое невозможно повторить сознательно. Это был рефлекс хищника.
Полый дуб оказался быстрее глаза. Узкое лезвие, спрятанное внутри, выскользнуло со щелчком пружинного механизма Мюллера.

Ганс нанес удар не сверху и не колющий. Он ударил горизонтально, на уровне пояса, используя инерцию движения Крабба. Лезвие вошло в мягкую плоть внутренней стороны бедра — прямо в бедренную артерию.
Крабб хрюкнул, останавливаясь. Посмотрел вниз. Его рука разжалась. Труба упала на камни. Он попытался зажать рану, но кровь била сквозь пальцы горячими импульсами, совпадая с ритмом его паникующего сердца.

Остальные бандиты замерли. Их вожак оседал на землю, белея на глазах. Шок от быстрой кровопотери.
Ганс вырвал лезвие. Кровь забрызгала его лицо. Он не стал нападать на остальных. Ему не нужна была смерть троих сирот — это привлекло бы слишком много внимания сторожей.
Он просто поднял сумку с медью, подошел к парализованным ужасом парням и аккуратно переступил через лужу крови.
— Передайте остальным, — сказал он своим тихим, лишенным эмоций голосом. — Трость сегодня голодна.

С тех пор репутация «Электрического бесенка» сменилась репутацией «Психа с клинком». Никто больше не пытался проверять, насколько глубоко может зайти вежливый мальчик с деревянной палочкой, если его прижать к стене. Холод зимы закалил его тело, гниение болезни чуть не убило, но именно летний удар в переулке доказал: Джонатан Джонс окончательно исчез. Вместо него родился Ганс — существо, чья главная магия заключалась в безупречном знании анатомии человеческой глупости и идеальной заточке стали.