Право собственности

Стерильный запах госпиталя — смесь хлорки, старой крови и дешевого лимонного освежителя — въелся Марку под кожу глубже, чем чернила татуировок. Он смотрел на свою правую руку. Точнее, на то, что теперь занимало её место.
— Фантомные боли, — сказал доктор Вейнберг, поправляя очки. — Мозг — упрямая штука, Марк. Он будет помнить пальцы, которых нет. Будет казаться, что они чешутся или мерзнут. Это нормально. Это химия.
Вейнберг не упомянул о другой химии. О той, что заставляет мертвую плоть, пришитую к живому плечу, сохранять чужую память.
Рука была тяжелее прежней. Кожа — на тон бледнее, покрытая редким рыжим волосом, которого у Марка никогда не было. Шрам на запястье походил на злую улыбку, стянутую черными нитками. Даритель — «молодой человек, погибший в автокатастрофе», как выразились в клинике, — явно не собирался уходить на тот свет в одиночку.
Первую неделю рука просто лежала. Чужое, холодное мясо, подцепленное к его нервным окончаниям. Но по ночам, когда больница погружалась в вязкую, наркотическую тишину, Марк начал замечать странное.
Пальцы. Они жили своей жизнью.
Сначала это были просто судороги. Но к третьей ночи «судороги» стали ритмичными. Указательный палец выстукивал по простыне какой-то рваный, тревожный код. Тук. Тук-тук. Тук.
А потом пришел холод. Не тот, от которого спасает одеяло, а внутренний, трупный мороз, ползущий от локтя к сердцу.
Марк проснулся в три часа утра от ощущения, что в горле застрял сухой ком. Он попытался вздохнуть, но гортань была перекрыта. Глаза выкатились из орбит, уставившись в серый потолок палаты.
Его собственная правая рука — та самая, с рыжими волосками и чужими отпечатками пальцев — плотно обхватила его шею.
Это не было судорогой. Это был захват. Профессиональный, расчетливый, удушающий захват. Большой палец с силой вдавливал кадык внутрь, перекрывая доступ кислороду. Марк рванулся, его левая рука — его настоящая рука — вцепилась в это бледное инородное тело, пытаясь оторвать его от горла.
Но пришелец был сильнее. В этой руке была ярость, накопленная в моменты смерти, которой Марк не видел.
«Она не твоя», — прошелестело у него в голове, хотя в палате не было ни души.
Он рухнул с кровати, задыхаясь, хрипя, царапая собственную шею до крови. Левая рука отчаянно боролась с правой, словно два зверя, сцепившихся за кусок падали. В глазах лопались капилляры, расцветая кровавыми хризантемами.
В последний момент, когда сознание уже начало превращаться в серый шум, хватка ослабла. Чужая рука обмякла, соскользнула на линолеум и замерла, невинно согнув пальцы.
Марк лежал на полу, жадно глотая воздух, который пах хлоркой и страхом. Он посмотрел на пришитую конечность. В лунном свете, пробивающемся сквозь жалюзи, ему показалось, что пальцы едва заметно шевельнулись, пробуя на ощупь пустоту.
Вейнберг предупреждал о фантомных болях. Но он не сказал, что делать, когда твое тело становится камерой, в которую подселили убийцу.
Марк знал: завтра он попросит санитаров привязать его к кровати. Но он также знал, что по ночам узлы имеют свойство развязываться, если их трогают чужие, умелые пальцы.
Он посмотрел на нож для масла, забытый на подносе с ужином. Лезвие тускло блеснуло.
— Фантомные боли, доктор? — прохрипел Марк в пустоту палаты, чувствуя, как правая ладонь медленно, дюйм за дюймом, начинает ползти по полу обратно к его горлу. — Нет. Это не боли. Это право собственности.