Спящая красавица

Вот история, которую не рассказывают детям.
 
В королевстве, где терновые кусты были чернее ночи, а тишина звенела гуще набата, родилась принцесса. Феи Крови и Луны склонились над её колыбелью, но третья, незваная, чей лик скрывал капюшон из крысиной шерсти, прошипела сквозь жёлтые зубы: «В свой шестнадцатый день рожденья она уколет палец и умрёт».

Вторая фея, бледная, как речная лилия, смягчила проклятие: «Не умрёт. Уснёт. И проспит сто лет, пока тот, кто рождён под знаком Копья и Пламени, не разбудит её».

Король, обезумев, приказал сжечь все веретёна. Но судьба — это ткань, которую не распустить тупыми ножницами. В день, когда принцессе исполнилось шестнадцать, она нашла в заброшенной башне старуху с прялкой. Старуха улыбнулась беззубым ртом, и веретено, острое, как змеиный зуб, вошло в нежную плоть.

Замок уснул мгновенно. Не просто затих — он провалился в бездонный колодец забытья, укутанный колючим саваном. Сто лет мир шептался о спящей красавице, о несметных сокровищах и о чудесной награде тому, кто разбудит её. Многие принцы бросались в объятия терновника, и их кости белели у ворот, опутанные плющом, как причудливыми кружевами.

А через сто лет и один день в долину въехал принц. Он был юн, горяч и глуп, как все они. Местные жители, чьи лица посерели от вечного страха перед замком, отговаривали его:
— Не езди туда, господин. Там не тишина. Там — голод. Терновник не пускает никого внутрь, но мы слышим по ночам, как он чавкает.

Но принц лишь рассмеялся. Разве может устоять живая плоть перед легендой? Он прорубил мечом проход в колючей изгороди. Ветви, словно живые, тянулись к его лицу, но расступались, шипя и корчась, будто бы в насмешливом приглашении.

Замок внутри был одновременно прекрасен и жуток. Пауки спали в своей паутине, мухи — в паучьих сетях, повара — у котлов с окаменевшей кашей. Воздух был спёртым, сладковатым, как дыхание склепа. И в самой высокой башне, на ложе из истлевшего шёлка, лежала она.

Красавица. Её кожа сияла в лунном свете, льющемся сквозь пробитую крышу, как лёд на замерзшем озере. Губы алели, словно совсем недавно пили тёплое вино, а ресницы отбрасывали длинные, острые тени. Она была совершенна, как смертный грех.

Принц склонился над ней. Сердце его колотилось где-то в голове. Он верил, что его ждёт великая награда: любовь, полцарства и вечная слава. Он коснулся губами её холодного, воскового лба, потому что целовать в губы спящую невесту показалось ему недостойным рыцаря.

И тут его поразила странность. Он не видел, как вздымается её грудь. Во сне человек дышит. А здесь — ни вздоха, ни движения воздуха. Только ледяной холод, просачивающийся сквозь его кольчугу.

Ресницы её дрогнули. Не медленно, как отходя ото сна, а резко, как лапки поймавшего муху паука. Веки распахнулись. Под ними не было глаз. Там, в глубоких чёрных провалах, клубилась тьма, усеянная далёкими, колкими звёздами. Это была та самая пустота, что ждала своего часа сто лет.

— Ты пришёл, — сказала она. Голос был скрипуч, как несмазанная петля, и совершенно не вязался с фарфоровым личиком.
— Я… я разбудил тебя, — прошептал принц, пятясь и хватаясь за рукоять меча. Но меч покрылся ржавчиной и рассыпался в прах.
— Разбудил? — она села на ложе, кости хрустнули, как сухие ветки в камине. Губы растянулись, обнажая не жемчужные зубки, а частокол из прозрачных, тонких игл. — Глупый мальчик. Я никогда не спала. Я ждала. Сто лет я ждала свежей крови и глупого сердца, которое само принесёт себя в дар.

Она встала. Платье истлело, и под ним оказалась не кожа, а гладкий, бледный хитин, переливающийся перламутром. Принц хотел бежать, но пол под ним стал вязким, словно болото. Терновник за окном глухо забарабанил по стенам, запирая все выходы.

— Тише, тише, — проворковала она, и от этого звука у принца кровь застыла в жилах. — Сто лет мне снился голод. И сегодня мой пир.
Она подошла вплотную, обдав его могильным холодом и ароматом прелых лилий. Костлявая, нечеловечески сильная рука сомкнулась на его запястье, ломая кости, как лучины.

И она потащила его в своё логово Спящей Красавицы.