1624 год. Пятая точка и последняя в конце

          Только после смерти патриарха государь Михаил Фёдорович отзовет бывшего дьяка «к Москве», - он все-таки о нём вспомнил! Увы, до Москвы Тюхин не доберётся… Не доедет – «на Вологде его не стало».
          Что именно произошло между Михаилом Акинфиевичем Тюхиным и «великим государем и патриархом всеа Руси» никому не ведомо, то тайна, которую унесут с собой в могилы и патриарх и бывший думный и посольский дьяк.
          И лишь после смерти Филарета Никитича думный дьяк Иван Тарасьевич Грамотин возвратился в Москву. Уже в ноябре 1633 г. Грамотин значился в Московском списке дворян, а с весны 1634 г. оказался вновь в должности думного дьяка Посольского приказа.
          Злопамятен Романов Филарет Никитич. 1 (11) октября 1633 года «великий государь и патриарх всеа Руси» отдал последний отчет Господу..
Плещеев знакомится с отчётом Тюхина
          1624 год. Расположившись поудобнее, боярин Федор Кириллович Плещеев, товарищ тобольского воеводы (второй человек в уезде!) собрался в спокойной обстановке ознакомиться с обширным дозором боярского сына Михайлы Тюхина.
          Отчет, писанный столбцом и свернутый в рулон со скрепами, если его порезать, превысил бы сотню страниц исписанных по одной стороне. Текст изложен по правилу, четким почерком, в конце каждого раздела приведен итог. Так что можно не вычитывать все листы, тем более, что цифры проверены подьячими приказной избы. Есть отдельные правки и пометы ими сделанные.
          Боярин по приобретенной за годы службы привычке не упускать никаких мелочей внимательно слушал неторопливое прочтение дозора, делая для себя записи за своим столом.
          Приказный дьяк Никита Мартемьянов тоже не спешил, понимая, что боярину придется докладывать воеводе Суле́шеву, готовить память для приказчиков и писать отписку к Москве.
          Общее впечатление от дозорной переписи оставалось отрадное. Хорошую работу проделал боярский сын. Не зря так хлопотала Москва об освобождении Тюхина из Туринского острога – он явно схватывал суть. Это говорило о большом уме и опытности бывшего думского дьяка.
 
                Плещеев и «дети боярские»

          Только детально ознакомившись с докладом, боярин призвал Тюхина на беседу. Его интересовали подробности жизни и быта поселенцев. На бумаге, между строк, четких и лаконичных, для него были не видны те штрихи, что прояснили бы ему проклюнувшиеся зачатки проблем. А это важно! Следовало понять и своевременно принять меры, чтобы потом не искать мучительных решений, неразрешимых зачастую вопросов. Боярин, с его опытом управления, был из тех, кто предпочитал решать назревшие вопросы, а не жить с ними.
          Хотел Федор в разговоре узнать больше и про самого Михайлу и его покровителей в Москве, не без оснований считая, что сведения также могут пригодиться (и пригодятся!), когда он вернется в Москву. И про Савву Францюженина порасспросить подробнее тоже лелеял надежду. Ныне Савва, также «сын боярский», посылан был с головою, с Максимом Трубчаниновым, с «дозором» вверх по реке Иртыш и по Тоболу. Интересен ему сей француз «галанский».
          Дети боярские - его опора в многотрудной деятельности товарища воеводы. А опоры должны быть надежными, проверенными, без нежданных пакостей в будущем. Не всю же жизнь в Сибири гробить. Дочь на выданье – тоже пора пристроить. На брата Дмитрия надежды мало, он по боярскому списку продолжает службу стряпчего с платьем
           Вот сестра, пожалуй, могла бы помочь ему. Прасковья вышла замуж за Леонтия Вельяминова. Древен и знатен род Вельяминовых-Воронцовых. Только Леонтий из боковой ветви. Да и умер он 10 лет назад. И брат его Михаил давно почил, убит в битве под Владимиром – он и его другой брат Никита были «воровскими» воеводами. То дело еще в 1605 году было. Отец братьев -  Андрей Иванович прозвище имел «Батрак», и это близило боярина - его отца прозывали «Смердом». Нет, на свойственников надежды не было.
 
                Тюхин – взлёты и падения

          Про Тюхина многое знает боярин из рассказа дьяка Герасима Мартемьянова, от воеводы Юрия Яншеевича, да, и по своим связям он в первый же год по прибытии в Тобольск произвел сыск (через московские связи).
          Человек «практического склада», обладая изощренным аналитическим умом, Фёдор из доступного минимума сведений, привычно сделал осторожные предположения в отношении опального дьяка.
          Тюхин Михаил Акинфиевич. Думный дьяк приказа Большого дворца с 1611 (по С.Б. Веселовскому он служил подьячим в Приказе Большого прихода  с 7 июля 1606 г.), а значит, вхож был в царские палаты, обслуживал самого государя! И царь не забыл своего «холопа».
          Иначе как объяснить столь быстрое (через год!) освобождение Михайлы из острожной тюрьмы и высочайшее дозволение его жене приехать к мужу в Сибирь. Правда, без сыновей. Да, впрочем, старшему уже двадцать минуло, будет за отчинами следить.
          Думный дьяк - элита приказного чиновничества! - мог величаться «вичем». Не просто Михайла Тюхин, а Михайла Акинфиевич. Такая же привилегия еще была только у именитых бояр. А для простого человека чтобы заслужить такой почет нужно быть «семи пядей во лбу».
          Вот он, боярин Федор Кириллович Плещеев в отписке государю царю и великому князю всея Руси Михаилу Федоровичу должен писать «…холоп твой Федка Плещеев». А ведь Плещеевы — древний  русский дворянский род, происходящий от Федора Бяконта, выехавшего в XIV веке из Чернигова в Москву и бывшего боярином у великого князя Симеона Гордого!
          Даже князь Юрий Суле́шев, пусть первым именем, но величает себя перед царем «холоп Юшко».
          Как же так получилось, что этот высокообразованный для своего времени человек оказался среди уральских лесов, среди загнанных в эту глушь, измученных, но полных ожиданий и надежд людей?
          Он, думный, в последствие посольский дьяк, знаток многих приказных дел, овладевший персидским, грузинским и тремя европейскими языками, вел многосложную переговорную деятельность с владыкой обширного и мощного каспийского царства, был на приеме персидского шаха, самостоятельно или по наущению князя вёл переговоры, представлял своего государя.
          Как думный дьяк Михаил Акинфиевич имел свой двор и дом у стен московского Кремля. Не только ездил в удобных повозках на мягком ходу, он познал блаженство перемещения на носилках с балдахином, укрывающем от беспощадного южного солнца Персии его, отнюдь не изнеженное за годы посольской жизни тело.
          А ныне он, в ранге боярского сына, без привычных удобств, где верхом, где на утлом дощаннике с гребцами наравне, а когда и просто пешим, перемещался по обширному Верхотурскому уезду, заходил в темные дымные избы, собирал сведения, опрашивал непонятливых людей разного звания. Рисковал. Многие уклоняются от дозора, понимая, что теперь им придется платить в казну из своих и так невеликих доходов.
          Конечно, совсем по-другому шла беседа, ежели за спиной у Михайлы стояли два рослых стрельца. Шапки мохнатые, бороды до самых глаз, недобро на молчуна поглядывают, на плече ружье, увесистым прикладом вперед.
          Этот опыт, подмечен Михайлой был еще в Персии. Приставы шахские никогда в одиночку не ходили, наперёд запускали охрану. Свирепого вида, с кривыми янычарскими саблями, те сразу настраивали на нужный лад. И тогда даже послам с их дипломатической неприкосновенностью становилось ясно, как следует относиться к приказам и просьбам от шахского двора.
          «Гулящие» те напротив не скрывали своих намерений. К зиме они оседали при городах и проживали своим мастерством: кто тележник – ремонтировал купеческие обозы, кто шорник – справляли обувь кожаную и поверх валяную для зимнего времени, портные шили шубы, в кузнях ковали лошадей, готовили крестьянскую справу – топоры, сохи, серпы да косы. По осени у всех забот много. И, главное, платить есть чем. Весной же дружно устремлялись вместе товарищами на нивы пахать - сеять. Иные уплывали вниз по Туре в поисках «лутчих» мест.
          Половничество тоже развито было. Многие начинали пашествовать, беря у посадских их «порожжие» земли, тем более, что давал к земле хозяин зерно, рабочий скот, жильё, хозяйственные постройки и пропитание. То выгодно было и воеводам. Земли урожай давали – казенные (и личные!) закрома полнилась.
          Были среди таких «охочих» людей беглые. Таких, против указа о розыске (срок давности 15 лет), редко высылали обратно. Разве, что попадали с неправедными делами. Есть нищая братия среди приезжего люда.
          Встречались и лихие люди, из казаков ли, с Дону ли. Глаз горит, смотрит дерзко, держит себя вольно. Такие бражничают до весны, в «зернь» играют, проигрываются и пропиваются. Иные же держат себя в руках.
          По ночам Тюхин просматривал записи писцов, сверял трехлетней давности переписи Тараканова с записями «проверяльщика».
За полночь, при коптящих огарках, свел сведения на отдельном листе: «И всего на Верхотурье: двор гостиной, два двора воеводских, двор сына боярского, 3-ри двора подьячих, да поповских и всего церковного причету восемь дворов, да стрелецких 40 дворов, да посадских людей  16 дворов, да оброчных 10 дворов, да 3 двора вдовьих, да двор пуст, 25 дворов пашенных крестьян. А изо льготы они (пашенные) выйдут в нынешнем во 132 (т.е. в 1624) году весною».
          А предстояло ему еще описать подгородную женскую обитель, Тагильскую и Невьянскую волости, вотчины Преображенского Тагильского и Архангельского монастырей, да строящегося на Невье Богоявленского Невьянского монастыря.
          По каждой волости Верхотурского уезда описать, разнести по разрядам и подвести итоги по государевой десятинной пашне, по деревним пашням верхотурских посадских людей, таковые же стрельцов и других служилых людей, тоже ямских охотников, пашенных крестьян, половников, захребетников и бобылей.
          Только съехал Михайла с посада наскоро, как выяснил, начав дозор с хозяина, у которого снимал флигель, что он, да и многие другие посадские, поселившись «в тягло не вступали». В «книжицу» внёс: «И всего посадских 16 дворов, а посадских людей 26 человек, а оброку никакова не платили». А ныне по государеву указу и по дозорным книгам ... «положено на них оброку на всех по рублю с человека, итого 26 рублёв».
          А ещё насчитал Тюхин в посаде 13 лавок торговых, на них начислил по 10 алтын с каждой. Двенадцать по именам перечислил. На них, по дозору Тюхина, тоже по рублю оброку теперь положено имать.
           И на верхотурских крестьян по дозору записал к дополнительной вспашке на государя еще двадцать четыре десятины с половиною.
Такого поворота дел не ожидали вольные жители Верхотурья. Проживание среди посадских стало невозможным.
          И в зиму оказался он, занесло его на невьянские земли. Тут, согласно предписанию, решил встать на постой при новоставленном Богоявленском монастыре. Для того пришел в келью строителя Серапиона. Не с пустыми руками, уж наслышан был о буйном, не в меру, характере старца. По-крестьянски запасливо прихватил он в путь-дорогу из верхотурских подвалов посадского жителя Сизикова, никогда не пустовавших и потому учету не поддающихся, три штофа (ведерных) запечатанные, да лучшего пива  и простого по ведру.
          Верил, что божий человек не откажет, примет. Большие надежды имел на сотрудничество. Значение придавал своему опыту дипломатическому - то была основа его надежд на предварительное установление положения дел на Невье. И не ошибся. От мучительных серапионовых побудок на заутреню он только отмахивался, а хозяин с пониманием к тому относился – гость, всю ночь седевший за столом, ему по душе пришелся.
          Собственно никакого монастыря еще не было, даже ограды вокруг убогих монашьих келий. А те засыпаны снегом по самые окна. До того заглядывал по ночному делу в хуторские домишки, на погостах и починках заночёвывал. В них от пола земляного холодом ноги костенило.
          Из монастырского двора стал Михайла наезжать по округе. С жителями знакомился, о жизни их расспросы вел. Не торопил с ответами, до весны еще далеко, на Верхотурье и без него дозорщики справят по Никульскому мужскому и по девичь Покровскому монастырям все должным образом. Тем более, что невелики были их владения и насельников по счету мало осталось после разгону, Киприаном учиненному.
          Серапион же интересен ему. Словоохотлив, уверен, обнадежен владыкой, нам мир смотрит без уныния, с интересом. С подачи Киприана завладел старец на Невье огромными угодьями. И тем гордился паче меры. Гостя радостно поджидал и, коротая время, к штофу прикладывался. И ежевечерне с ним беседы вел:
        -Эх-ха, Михайла! У нас с тобой, Михайла, одна цель, одно общее дело – ты по-мирски, я по-божески, а с опорой-то, плечом к плечу, да, в четыре-то руки… Полю́би ты мне, сыне боярский, все как на исповеди тебе изложу, - ровно, как опытный дипломат, Серапион знал, умел вести беседу и как держать себя.
          Глядя на пасмурное чело боярского сына вещал участливо:
         -Помогать нам следует друг другу, не терять, не откладывать встреч с близкими нам людьми – живем-то сегодня, да не одним же днем, ха-ха-ха! - И по-хозяйски, разливал по кружкам «в полное горло». Явно у него давно не было такого доброго приятеля.
        Михайла все полученные сведения аккуратно писал в «книжицу», итоги подводить рано, не обмерить, не объехать пашни, но после лета все  сведет он воедино, глядишь, к осени представит полный отчет князю Суле́шеву. Вот тогда он свою точку поставит. Пятую в своей жизни.

                Сравнение: Нейвинский, Покровский, Тагильский и поселенцы
         
          Плещеев и не догадывался, насколько возмущала очерствевшую душу бывшего дьяка мерзости, сопровождавшие жизнь несчастных в глуши уральской тайги. В дозоре боярский сын прописал: «На реке на Невье новопочинает строить монастырь старец. Серапион сказал, что благословил его архиепископ Тобольский и Сибирской Киприян, поставит (следует читать «поставить» - в письме того времени мягкий знак после согласных не ставился, зато ставился твердый, где не следовало смягчать) храм Преображение Спасово да преподобных Соловецких чудотворцев  Зосима и Саватия, и он, старец, обложил храм (т.е. заложил, начал строительство) тому третей год...».
          Из дозора следовало, что старец захватил огромные пахотные площади - 121 четь (примерно 150–160 гектаров), перелогу – 222 чети, сена косит – более 3000 копен (т.е. более 300 десятин покосов) отнюдь не для монастыря. И что в результате поселенцам мало чего осталось. О том и соболезнует Тюхин, что «…на тех  местах можно устроить государево пашню и крестьянскую, десятин 500 и больши, а место чистое и земля добрая....». Осторожным недоумением проникнуты его сведения о старце Серапионе, захватившем в личное пользование огромные пространства.
          Что, впрочем, не помешало Тюхину всю зиму проживать в «кельице» Серапиона и поддерживать с ним добрые отношения.
          Плещеев невольно сравнил с прочими «старыми» монастырями и храмами.
          «Да под городом монастырь Покровской девиц…, а в монастыре … келья игуменьи Анисьи, да две кельи – живут в них старицы. Да у них пашнишко пашни паханые 14 четь в поле, а в дву потому же». А и то важно, что, ставлена женская обитель в один год с нейвинским монастырем!
          И «на Тагиле … роспахал тое пашню и сенные покосы Преображенской черной поп Аврамий, служит в ыгумнах по благословению архиепискупа Киприяна Сибирского и Тобольского... Пашни паханые церковные 12 четь в поле, а в дву потому же».
          Что касается поселившихся там «казанцев» (39 дворов), дозорщик пишет воеводе: «На Невье пашня государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси, а пашут пашенные крестьяне Казанские переведенцы 41 десятину; а по дозорным книгам прибавить на них больше того нельзя, потому что поселились тому третей год и пашен своих не распахали». Тем не менее в «две житницы  сыплют государев хлеб невьянские пахоты».
          Из отрывка следует, что переведенцы спустя три года пашут не на себя, а на государя царя и урожай ссыпают в царские житницы. Но при этом сена заготавливают огромное количество (5900 копен!). Тем и живут – продавая сено, выращивая скотину. Добрые же  земли 512 чети в поле, «а в дву потому же», перелогу 1720 чети не распаханы. И монастырь, где они отрабатывали церковную десятину, не построен, к 1624 году «рублено двенадцать венцов да поставлено кельишко да клетишко». Старец Серапион ссылался на отсутствие свободных рабочих рук.

                Неустройство переселенцев. Причины

          Так ли это? Боярину Федору известно, что в 1623 в Невьянской слободе были собраны оброки со 128 промышленных (то есть промышляющих) людей и 585 гулящих ярыжек. Книги сбора пошлин показали, что гулящие в слободах Зауралья имели очень внушительную численность. В основном речь шла о летнем найме. Так, что выполнять строительство было кому. Только платить надо. Уровень оплаты колебался от 2 до 10, но чаще всего плата составляла от 3 до 5 рублей за сезон.
          Многие из «гулящих» готовы стать «захребетниками» и «половниками». Последние за половину урожая подряжались вырастить урожай на землях хозяина, а хозяин в свою очередь предоставлял не только участок, но и хозяйственные постройки, рабочий скот, инструменты и посевной материал.
          Почему же люди, судя по всему, целенаправленно прибранные в крестьяне из дальних городов, так долго не получали пашни и подъемных денег и вынуждены были выкручиваться своими силами? В царской грамоте 1621 года сказано, что « крестьяне сели без нашего жалованья».
          Причиной, весьма вероятно, и было появление ссыльных. Средства, предназначавшиеся для навербованных, местные власти были вынуждены истратить на обустройство сосланных из Москвы Тем не менее, с удовлетворением заключил про себя боярин, Невьянская слобода – крупнейшая в Верхотурском уезде, - создана, хлеб в царские житницы собирается.

                Плещеев, анализируя сведения, разгадал дьяка

          Пожалуй, никто из нынешнего окружения не разгадал дьяка лучше, чем боярин Федор. Обладая изощренным аналитическим умом, боярин из доступного минимума сведений, привычно сделал множество осторожных предположений в отношении него. Жизненный опыт большой, многострадальный, со взлётами и падениями, с ошибками и победами, с опорой на семейные традиции и неверием в помощь от иных, убедил его, что в каждом следует искать его персональный интерес.
          В редкие доверительные минуты он говорил дьяку Никите:
          - Всяк человек всегда на два лица и то, что на виду не всегда его истинное. За маской доброжелательности нужно увидеть в каждом, прежде всего, попытки унизить и попрать соперника, врага. И пуще всего, коли он свою прямоту и искренность выкладывает выше иных своих личин. Нельзя ухватить и постигнуть человека, не понимая причин и мотивов его устремлений, его внутренней расположенности и склонностей в жизни.
          Его интерес к личностям, отдельным и всегда интересным, не завершались простым любопытством. Для боярина крайне важно было оценить каждого, имея в виду возможное использование его в своих интересах. И неизменно он проявлял любопытство к любовным переживаниям, не без основания считая, что именно здесь лежат сокровенные интересы людей. Боярину было уже далеко за пятьдесят, и он мысленно схоронил себя. Пятьдесят - это тот возраст, когда поздно делать последние попытки держать себя на плаву, пытаться нравиться женщинам, искать в них не обретённое в прошлые годы.
          Плещееву нравилось анализировать полученные о своих подчиненных сведения. И чем меньше их было, а зачастую и не вполне достоверными казались ему факты, тем тщательнее исследовал, сопоставлял и делал выводы. Так лежащее поперёк пути бревно можно преодолеть, изрубить и очистить дорогу. И не только для себя. А можно, бестолково теряя силы ломать его сучья, и разрывая в лоскуты свою одежду ничего не добиться.
          Про Тюхина сведений имелось довольно, он и личность известная, следовательно, и опасений должно быть меньше. Ошибался боярин в людях редко. Годы дают мудрость!

                Акценты в отчёте, их причины. Галич

          Герасим, знавал Тюхина по совместной работе, имел доступ ко многим документам Поместного приказа, он-то и рассказал боярину, как тот 1606 году в ранге подъячего занимался межеванием монастырских земель в черных волостях Галицкого уезда («чёрными» называли волости, где земля принадлежала царю. Крестьяне в таких волостях были черносошными). Та история немало шуму имела. И последствия для всех её участников.
          Тот дозор был оспорен, но это не означало, что Тюхин ошибок наделал. Нет, и это достоверно знал Мартемьянов. Слишком сильно было давление архиескуплей Паисьева монастыря на царя Василия, слишком мало сил было у только взявшего в руки правило власти государя, чтобы еще затевать распрю с клерикалами.
          Да, видать, и Михайла злопамятен, не слишком он расположен к монастырским и церковным служкам. И корни того лежат в конфликте 1606 года. А возможно и в более ранних событиях жизни Михайлы в Юрьеве, когда епископы Киевской митрополии присоединились к Римско-католической церкви, признали верховную власть папы римского. Тогда многие православные почли за благо покинуть свою родину.
 
                Защитник Грамотин

          Важно и то, что дозор Галицкого уезда вести послал вор и прокудник лжецарь Дмитрий (из-за недостатка средств назревал бунт в ближнем круге), которому была важна поддержка ярославского уезда.
          Только его время истекало, а разбираться пришлось царю Василию, еще не вошедшему в полную силу. А нужда в деньгах всегда была особенная!
И он сдал Тюхина, но он же и вывел его из-под удара, отправив «ловкого» дьяка в Посольский приказ под защиту Ивана Тарасьевича Грамотина (коварного и лукавого – такой отзыв о нем дал голландский посланник Исаак Масса). Там дьяк задержался на долгие годы, имея дела с посланниками разных стран.

          Каков он, Грамотин. Но и Тюхин не прост.

          Ну, про Грамотина боярин слушать не стал. И сам много чего мог бы рассказать. В его начальной карьере и судьбе в период Смуты отразились противоречия и метания, характерные для многих представителей русской знати, прозванных в народе «перелётами».
          За всё время Смуты Грамотин ухитрился успешно плести интриги, прислуживать стремительно менявшимся правителям Московского царства, начиная с Бориса Годунова. «Присягал и тут же отсягал» на верность самозванцам и «временным царикам». Василий Шуйский, наслышанный о прежних предательствах Грамотина, отлучил его от двора, отправив в город Псков.
          То были памятные (не вычеркнешь!) дела минувшие. Будучи Тушинским воеводой, Федор тоже отправился к Пскову приводить народ к крестному целованию. Крестьяне просили у своего воеводы Петра Шереметева защиты против насилия воинских людей  Плещеева, но тот, имея большой гарнизон в Пскове, от помощи уклонился, не поддержал - посоветовал им, чтобы они целовали крест «таборскому царю». Пётр Никитич и сам не погнушался присягнуть первому самозванцу и принять от него боярство.
          А после при царе Василии Шуйском сам же, вместе с дьяком Грамотиным, высылал вооружённые отряды грабить и брать в плен крестьян, приговаривая: «Зачем мужику, самозванцу и вору, расстриге-еретику крест целовал?». И было это в 1607 году. Вот только принести присягу на верность второму самозванцу отказался. Решил хранить верность царю Василию Ивановичу Шуйскому. А  Пётр Никитич Шереметев за своею упёртость в июне 1609 года был удушен в темнице…
          Ныне Ивана Тарасьевича вновь приблизили ко двору. И потому…, и потому лучше беседовать и размышлять о  менее приближенных к государю, о бывших «дияках».
          Да! Не прост, совсем не прост этот Михайла Тюхин. Не зря и не случайно его приблизил к себе этот интриган и пройдоха Грамотин. Там на Москве продолжаются сложные и многообещающие переговоры с персидским шахом Аббасом I. А это не только царево услужение и усердие богомольное. Богат, безмерно богат шах и его страна.
          Освобожденный из острога, Тюхин получил должность и оклад высокий, не посольский, конечно, но и не просто по протекции государя. Да нет ли здесь иной, более глубокой связи между «дияками»?
          Впрочем, в переписке Михайла замечен не был. Это успокоило боярина. Только всё равно следовало быть осторожнее. В доброжелательность Грамотина после псковских событий верилось с трудом.
 
                Проблемы выявленные Тюхиным. Проблемы и беды.

          И теперь анализируя обширный отчет о проведенном дозоре Верхотурского уезда, боярин Федор не мог не обратить внимание на заметные акценты в описаниях деревень, заимок и слобод.
          «…а более взять с них нечего, потому как пахот своих не распахали…». В своём отчёте Тюхин не раскрыл причин, почему спустя три года казанские «переведенцы» пашут только государеву цареву пашню и чем живут.
          В беседе с Михайлой более пристальное внимание боярина привлекла Невьянская слобода. И это понятно. В подгородных областях Верхотурья поселенцы осели уже с начала века. Земельные наделы прочно закрепились за хозяевами. Свободных участков не было.
          Иное дело на Невье. Переселенцы устроились на привольных берегах рек, в долинах богатых и раздольных. Слобода включала земли по Нейве от Алапаихи до слияния Нейвы с Режем, вниз по Нице и вверх по Режу до впадения речки Ошкарки. А это больше чем иные европейские страны. Конечно, вся земля государева, но многими уделами издревле владели местные вогулы и татары.
          На часть земли заявлено право архимандритом Киприаном. Здесь, прежде всего, следовало ожидать недоразумений и претензий. Потому было важно понять, какой народ прибыл и как он прижился за последние годы, какие отношения сложились между старожильными и епархиальными старцами.
          На Невье собрались люди разных религий и вероисповеданий: православные и католики, лютеране и кальвинисты, исламисты и язычники. Возможно, на Руси их не очень различали, всех называя иноверцами Были и иные течения протестантизма (англикане и пуритане). Справедливости ради, отметим, что среди православных к тому времени также зародилось немало течений и сект.
          Тюхин обратил внимание боярина на пять русских деревень, что основаны вверх по реке Реж. По его данным основу первого населения Невьянской слободы составили не «таракановцы», а «казанские переведенцы», то есть люди, организованно навербованные в Казанском уезде. (По более поздним переписям у некоторых из них удается выяснить более точные адреса – Рыбная слобода и Елабуга.)
          Одновременно с крестьянской началась монастырская колонизация берегов Нейвы. В 1621 году основывается Невьянский монастырь, который первоначально, по указке архиепископа Тобольского и Сибирского Киприана, должен был зваться Преображеньем Спасовым за преподобных Соловецких чудотворцев  Зосима и Саватия,  позднее получил имя  Спасского Богоявленского. Новый монастырь - это важнейший для крестьян институт – церковь. Не обошлось и без уговоров и агитации со стороны строителя старца Серапиона – кто же будет строить, и обустраивать обитель?
          Восьми, монастырских крестьянских семей, что с Серапионом ним приехали не доставало. Потому  строительство идет тихим делом, а причина, как обозначил Михайла, не только недостаток в средствах и помощниках, но и большая недостача в инструментах. Не хватало, прежде всего, сошников и серпов, топоров и лопат, да заступов железных. Много ли накопаешь деревянными копалками, это в каменистом-то уральском грунте?
          И, тем не менее, бывший дьяк  успокоил боярина, что часть переселенцев «вспахали ныне пар́ы к новому году (то есть к первому сентября) под рожь заложной земли по десятине и по две и по три на человека, и на всякой дворовой завод лес сронили, а даже дворы поставили». Те, кто мужиков крепких в семье имели, и лошадей сохранили,  довели их до стойла, (и, конечно, имели топоры и сохи) «и пашни на себя учали пахать и дворовой лес ронить». Места-то – «чистые поля и дубровные и луговые пашенные земли и сенные покосы»…
          -А кто еще, кроме казанцев, дворы на Невье поставил? – боярин заготовил ряд вопросов, полагал, что и воеводе Суле́шеву это будет интересно и важно.
          - В большинстве это выходцы из Прикамья («с Устья Строгановы слободы», «чердынец», «от Соли Камской», «с Чусовые», «пермитин» - 13 дворов) и бассейна Северной Двины («важенин», «двинянин», «лузеня», «вилеженин», - 7 дворов). По одному двору было с верхней Волги («романовец»), Верхотурья и Вятки, а также «смольник» (смолянин?). У троих происхождение не распознал – в отъезде были, - методично перечисли Тюхин, и добавил:
          -Не думаю, что Тараканов собирал их по родным местам. Очевидно, прибирал тех, кто уже находился в Верхотурском уезде или поблизости, но в тягло определен не был. И потому, надежды на их прочность мало. Восемь человек таракановского прибора «дворов по ся места не ставили и сами розбрелись безвестно и сыскать их не мочно». Только у двоих из убеглых происхождение установлено: «пинега» и «пермитин».
          -Скажи мне, Михайла, как межевание проведено на новых местах, где отведены «собинные» земли, куда и далеко ли отведены государевы пашни? - это у боярина был главный вопрос. И для Руси, для крестьянской страны главный.
Земельные споры всегда порождают глубинные обиды и беспощадную вражду на поколения. Исправить межевые промахи очень сложно, даже годы спустя соседи будут хмурить бровь, и усматривать во всем попытку их ущемить. Внуки будут драться на меже в кровь, когда виновник давно уже последний отчет богу сделал по всей форме. И, памятуя про известную прю между татарами и поселенцами Артемия Бабинова, допросил вослед:
          - И еще скажи, нет ли драк из-за угодий с местными вогулами и татарами. Ждать ли нам жалоб, или того больше распрей кровавых?
Да, тут Михайле было, что донести до боярина. Нет, среди прибывших на Невью крестьян, несмотря на их разобщенность по местам прошлым, конфликтов он не заметил.
          А вот межи не везде откопаны. Как сложилось на Руси, земля делилась в равных долях на пахотную (озимые и яровые) и под пар («два потому ж»). Это дело требовало опыта и вдумчивого отношения. По полям и лугам все сошлось. Другое дело у лесных жителей – вогулов. Лес в заломах буреломных. А в лесу тропы не только звериные. То вотчины вогулов лесных. Эти охотники живут тем, что в тайге добудут.
          Тайга – исконная вотчина вогулов лесных. И про межи с ясачными вогуличами «садчик» Тараканов не озаботился. Земли изрядно – всем места хватит! На пять верст от деревни чистые поля, и дубровные места, и сенные покосы. Вот и вышло на деле, что подле Невьи-реки на большом чистом поле поселились по указу, на землях государевых. 
          А вот за рекою, в полуденной стороне, в ясачных, в татарских и в вогульских вотчинах – они, переселенцы пришлые, самовольством своим «зверуют и путики ставят и на зверей ямы копают и всякого зверя ловят». Троп там нет, их называют «путики», осенью на них местные устанавливают ловушки на птиц, ну и на пушного зверя тоже. Такой путик может тянуться десятками верст. И каждый – именной, и переходит по наследству из поколения в поколение.
          -Что от местных жалоб нет, - добавил Михайла, - то причину имеет. Во-первых, только в первый год трения возникали. Договорились, не так уж много поселенцы зверя и рыбы добывали. Не на продажу – прожить бы. А другое поважнее будет, не сейчас, так в скором времени, по всему уезду и, полагаю, по губернии в серьезную задачу для всех воевод выстанет.
          А были и иные проблемы, что невольно привлекли внимание товарища воеводы. Но о том будет у него беседа с боярским сыном Михайлой Тюхиным. Когда он, товарищ воеводы, будет готов.

                «Мужской вопрос»

          То, о чем далее изложил Тюхин было достойно, чтобы пересказать суть тобольскому воеводе Юрию. Пусть он решает, только и новому архимандриту следует подключиться. Большая беда назревала в Передней Сибири. Кто бы мог предположить, что переселение пашенных крестьян (так и другие страты были, не менее многочисленны) приведет к перенаселенности края мужчинами.
          Первыми русскими поселенцами Сибири были казаками, пришедшие холостыми. Затем приселялись туда пришельцы с семействами из внутренней России, но, несмотря на это, возник недостаток в женщинах. То есть женщины-то были, но не было в достатке православных! А это не только просчет организаторов. Для Руси 17-го века это проблема имела сугубое политическое значение. Смешанные браки допускались только при условии, что оба супруга входили в лоно истиной православной церкви греческого канона!
          По этой причине казаки и другие, пришедшие в Сибирь одиночками, противно действующим церковным и светским правилам жили незаконно с дочерьми татар, калмыков, остяков, вогулов и других племён. А это скверна! Та самая, на которую изначально указывал митрополиту тобольскому Киприану великий государь Филарет Никитич. И потому присутствие митрополита Макария Кучина, пришедшего на  смену Киприана, по мнению боярина, было необходимо. Нехватка женщин невольно приведет к росту социальной напряженности, к неохватному расширению женской работорговле. В этом сомнений у дальновидного боярина не было.

                Казаки и «мужской вопрос» и смешанные браки

          И до Суле́шева (а мы добавим, что и при нем, и долго еще после него) казаки, отправляясь в Москву для своза ясака или по другим служебным делам в европейскую часть, женились в России по нескольку раз, без согласия родителей сманивали и увозили в Сибирь не только девиц, но и молодых замужних женщин. По приезде же в Сибирь лишних и похищенных девиц и женщин проигрывали в зернь (кости) и карты, закладывали в десяти и двадцати рублях и даже продавали. Но, то были казаки, они так жили (по-татарски, тьфу!) спокон века. Кто таковы казаки Плещеев насмотрелся за свою неспокойную воинскую и гражданскую жизнь.
          Тобольские воеводы не могли не знать, по крайней мере, должны догадываться, что на местах воеводы и приказчики не только не пресекали, но и нередко потворствовали, возможно, сами продавали женщин в замужество и против воли их заставляли венчать. Духовенство? Но оно было большей частью малограмотно и безгласно против воеводской власти. Русские сибиряки, особенно казаки - завоеватели страны, жили так, как хотели!
          В 17 веке работорговля не считалась преступлением. А вот смешанные браки (с иноверными) с точки зрения церкви - большая скверна. Потому как не раз замечено было, мужья нередко переходили в иную, женину, веру.

                Награды и наказания

          Огромную, колоссальную работу по дозору и описанию земель Верхотурского района провел Тюхин. Но он был не один, были и иные дозорщики.
«Чувствую, - думал Плещеев, - недолго Тюхину тянуть лямку в сибирских детях боярских.
          Мерными шагами, иногда тяжелыми, словно кто-то неосторожно коснулся больших барабанов, боярин Плещеев прошёлся по истории своей жизни. Многие факты хотелось избыть. И тут же, в перебежку, быстрые скорохо́ди, такие редкие, но всегда желанные, радостные, словно у малых детей, выбежавших по первому солнышку на весеннюю лужайку. Им и травка только-только чуть проклюнулась, а под ней парит прогретая земля, мягкая, сочная, душистая.
          Жаль только, что  поделиться ему этой вспыхнувшей радостью ему уже не́ с кем. Но возраст его уже был тот, когда нужно преклонить буйну голову к укромно-уютному бережку. Таким была его дочь Настя. Да супруга Анна Игнатия Совина дочь. Последняя опора. А для того нужно вырваться и сибирской глуши. Нужно, непременно нужно быть на Москве! И Тюхин, его силами проведённый дозор – то, что даст ему возможность проявить себя перед государем!
          Федор Плещеев в 1625 году по именному указу государя за успешную деятельность получит золоченый кубок и шубу. И это будет верный знак скорого возвращения в Москву.
              Завершив свои дела по верхотурскому уезду, Тюхин, поселится на посаде Туринска. А через десять лет в 1632 году ещё и исполнять обязанности воеводы станет.