Синяя гимнастерка

Хроника одного возвращения. Август-декабрь 1945 года

Май сорок пятого в Курляндии не принес долгожданного покоя. Воздух здесь по-прежнему был пропитан сыростью, порохом, гарью и непроходящей тревогой.
Маршрут лежал от Рижского залива через Юрмалу в Ригу, которую 7-я гвардейская дивизия совсем недавно брала штурмом. Но война для нас здесь не закончилась. Окна домов намертво заколочены досками. Доброжелательного населения не было в помине. Из открытых колодцев пить нельзя — вода могла быть отравленой. Отклоняться от маршрута запрещено: в лесах рыщут не одиночки-бандиты, а крепкие, хорошо вооруженные отряды «лесных братьев». Местной власти нет — тех, кто сочувствовал Красной армии, до нашего прихода вырезали под корень.
Потери мы несли жуткие. Мало того что приходилось добивать остатки регулярной армии вермахта, так еще и сплошное вредительство вокруг. Говорили, что уже после официального конца войны в Прибалтике погибло больше ста тысяч наших солдат. А ведь все торопились домой к мирной жизни.
Возвращались в основном по железной дороге, расстояния там короткие. Но стоило составу встать или сойти с рельсов — начинался ночной пеший марш. Бегом, скрытно, чтобы не раззадоривать местных. Стычки, перестрелки, ненависть в глазах из-за кустов — обычное дело. Еды никакой. Только то, что удавалось выбить у интендантов под дулом автомата, или подножный корм: ягоды, грибы, коренья. Зимой в этих краях была настоящая труба. Если бы не пшеница, которую с трудом подвозили из Сибири, местные вымерли бы полностью.
Страшно было смотреть на то, что творилось на путях. Если «лесные братья» ночью переворачивали эшелон, помощи — никакой. Ни кранов, ни техники, ни рабочей силы. Так и валялись паровозы на обочинах, ржавея под дождем, с зажатыми в искореженных кабинах мертвыми машинистами. Кругом стояла трупная вонь. Погибших не хоронили — бойцов не отвлекали с поставленных задач, а местные брезговали касаться тел «оккупантов».

За полгода, что я успел побывать на дежурствах в военкомате, мне пришлось многократно попадать в засады. Из руин в нас стреляли почти каждый день. Дойти в форме офицера Красной армии до работы было всё равно что на передовой: из штаба батальона до первой траншеи.
Утекло много времени, пока в городах стало можно ходить днём, не сжимая рукоятку ТТ в потеющей ладони и, ожидая подлого выстрела, оглядываться по сторонам каждую секунду.
А ночью всё продолжалось по-прежнему: настоящая война с перестрелками, засадами, войсковыми операциями и внедрённой агентурой.
В штабных сводках мы хорошо понимали корни этой ненависти. Советская власть уже приходила в Прибалтику однажды — в 1940 году. За год она успела провести национализацию, аресты и первую волну депортаций из несогласных.
Затем пришли немцы со своими погромами и «свободами». Теперь Красная армия возвращалась и, казалось, навсегда.
Мобилизации начались немедленно. Тех, кто служил в немецких формированиях или сотрудничал с оккупационной администрацией, ждали лагеря ГУЛАГа. Крестьяне понуро ожидали коллективизации с обязательными конфискациями.
Выбор, стоявший перед многими, был прост до ужаса. Либо дожидаться ареста, мобилизации или депортации — либо уходить в лес. Тысячи сомневающихся местных выбрали неопределённость в местных урочищах. Среди них были бывшие солдаты немецкой армии и легионов вермахта, бывшие полицейские, дезертиры из Красной армии, националисты, одураченные крестьяне, наивные студенты. Объединяла их не столько идеология, сколько нежелание и невозможность жить при новой власти рабочих и крестьян.
Из допросов пленных мы знали, как они живут: в схронах с двойным дном, добывая оружие из тайников, заложенных Абвером, и нападая на гарнизоны.
Первым инструментом борьбы с ними стала агентура и амнистии.
Вторым — коллективная ответственность: хутора, помогавшие бандитам, сжигали дотла, а семьи депортировали в Сибирь.
Третьим — массовые выселения гражданского населения на необжитые места, чтобы не было времени заниматься дурным делом.
К примеру, как рассказывали потом участники той операции, в мае 1945-го в Кальнишкском лесу наши бойцы окружили отряд из 90 боевиков. У партизан не было артиллерии, только стрелковое вооружение, однако они трижды пытались идти на прорыв.
Пограничному полку НКВД пришлось запрашивать помощь авиации и бронетехники. Лишь после массированного обстрела сопротивление удалось подавить. Партизаны потеряли убитыми и захваченными в плен 71 человека, а остальным удалось раствориться в лесу.
Однажды на разборе полетов в местной комендатуре нам довелось услышать рассказ местной жительницы, Елены Кашаускене. Она говорила с пустыми, выгоревшими глазами: «Мы, дети, перед сном молились, когда неожиданно разбилось окно и в комнату влетела граната. Мама успела выскочить с детьми во двор. А я осталась под железной кроватью.
После взрыва в дверь вломилась банда вооруженных людей. Они застрелили отца. Я от страха сжалась в комок. Когда они ушли, я в окно увидела, что горят сарай и хлев. А потом и дом подожгли. Мы не были активистами, оружия тоже у нас не было. Отец просто заходил в местную комендатуру посоветоваться насчет сельхозугодий».

Местная власть, начинающая наводить порядки, регулярно обращалась за помощью к коменданту, привлекая офицеров для патрулирования и зачисток. Вот и в августе пришла разнарядка, согласно которой мне следовало отбыть в распоряжение боевой группы местного гарнизона. Агентура докладывала, что на хуторе возле близлежащего леса замечена подозрительная активность.
«Виллис» из комендатуры прибыл ранним утром, когда едва забрезжили лучи солнца на горизонте. За рулём находился умудрённый опытом гвардейский старшина Грачев с автоматическим оружием — ППД выглядел эффектно. Россыпь медалей на груди завораживала — заслуженный человек, настоящий фронтовик. Рядом примостился штабной, пафосный щеголь-майор в тщательно отглаженном кителе с ослепительно белым подворотничком.
Майор с пренебрежением, через губу, провел возле машины инструктаж. Получалось, что мы — победители, не имели равных ни в проворности, ни в прицельной стрельбе, ни в опыте агентурной работы. Ну что ж, пусть так и будет. При хороших вводных тронулись на выполнение задания.
Не доезжая полутора километров до хутора, спешились. Впереди, сбивая яловыми голенищами крупную росу, уверенной поступью шёл майор. На расстоянии от него, на перемещающейся позиции, шёл я. Старшина Грачев прикрывал тылы и для надёжности крутил головой во все стороны, сканируя близлежащие кусты — а вдруг последует подлый выстрел.
Подойдя к глухим воротам, майор громогласно постучал рукоятью пистолета в металлическую окантовку дверного полотна. В раннюю пору грохот вышел неимоверный.
С той стороны послышалось невнятное бормотание, и калитка в полотне распахнулась. Недовольная женщина средних лет с ненавистью зыркнула из-под платка, укрывшего косы.
Майор отодвинул её в сторону и решительно шагнул во двор. Мы со старшиной последовали следом. По фронтовой привычке я тотчас же привёл своё оружие в боевое положение, сняв с предохранителя. Старшина прижал приклад ППД к плечу и принял боевую стойку на полусогнутых ногах. «Ай, молодец, Грачев», — мелькнула мысль.
Лишь тыловой офицер, не привыкший к смертельной дисциплине ближнего боя, демонстрировал полнейшее пренебрежение к возникшей опасности. Его ТТ так и остался невостребованным, глубоко утопленный в кобуре на поясе.
Когда зашли в дом — вроде тишь да гладь, да божья благодать. Однако как гром среди ясного неба, первый выстрел грохнул в упор слева, из-за печного угла. Звук в замкнутом пространстве был оглушительным. Пуля с чавкающим звуком разворотила висок майору. Мозг и осколки кости брызнули на побелку, а сама пуля, пробив его насквозь, с визгом вырвалась в окно, оставив в раме рваную дыру.
На всё про всё у меня были доли секунды. Натренированные фронтовые рефлексы сработали быстрее мысли. Резко повалившись вправо, в грязь пола, я вслепую, из-под локтя, дважды выстрелил в сторону женщины. ТТ дернулся в руке, гильзы со звоном покатились по доскам.
Так уж получилось, в падении я оставил неприкрытой грудь старшины. Тотчас из чёрного зева печи, из-под поленницы дров, ударил короткий, злой автоматный огонь. Шмайссер. Очередь вспорола воздух там, где секунду назад стоял Грачев. Не раздумывая, я выдернул чеку зубами, отсчитал про себя пару секунд и швырнул Ф-1 в чёрный провал подпола.
Взрыв был глухим, утробным, смертельным для обречённых там людей. Ударная волна шибанула в грудь, заложило уши, в рот набилась едкая, удушливая гарь и пыль. Немного контузило.
В доме повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском разгорающегося пламени. Я пополз к своим. Обездвиженных пришлось оттаскивать поочерёдно к забору на хребте. Кровь от боевых товарищей густыми, тёмными сгустками стекала на росистую траву, жадно впитываясь в мою постиранную накануне форму.
С майором — всё. Кирдык бравому офицеру. Он лежал неестественно вывернувшись, глаза остекленели, а из развороченной головы медленно растекалась лужа крови вперемешку с мозгами. Без шансов.
А вот Грачев был жив, но плох. Он сильно стонал, хватая ртом воздух и сжимая рукой разорванную в клочья грудь. Ствол шмайссера в подполе увело вправо, да и стрелять немецкому прихвостню из неудобной позиции было сложно. Так что старшине досталась всего-то парочка осколков или пуль в грудину — лёгкий случай, а ведь могло быть и хуже.
Куда деваться, пришлось поднапрячься и поочерёдно волоком тащить членов патруля к «Виллису». Майора уложил плашмя на заднее сиденье, его кровь тут же пропитала брезентовую обивку. Старшину я придерживал на передке правой рукой, но он был в беспамятстве. Голова тяжело раненного бойца безвольно моталась, и он всё пытался соскользнуть на грязный пол кузова. Места там в обрез, так что стерпится. Потихоньку тронулись.
Хутор вместе с фашистским отребьем, забившимся в подпол, уже пылал яркой, адской свечкой. Людей вокруг не было, на помощь никто не торопился. А насчет помогать — не мы эту войну начали. И не надо было им накликивать беду, вступая в открытое, смертельное противостояние с армейскими офицерами.
Но это была лишь часть общей картины. Туман войны рассеялся быстро: особисты перехватили данные о том, что остатки эсэсовских подразделений, отрезанные от основных сил, пытаются пробиться из Курляндии на основную землю. В городах еще действовало агрессивное подполье, в схронах хранились списки агентов и явки. Немчура знала, на что идет. Им не рвануть в Финляндию или Швецию — плавсредств нет. Кёнигсберг уже наш. Наследникам дьявола оставалось надеяться только на глухие леса и голодную смерть. Но такой долгоиграющий расклад сил наших командиров не устраивал.
Засаду организовали в лесном массиве Клейсты. Этот дремучий бор плотно прижимался к Риге, а с другой стороны, упирался в окраины Юрмалы. Единственной ниточкой, по которой вражеский авангард мог просочиться в город, был мост через быстрый и глубокий приток реки Лиелупе. Больше ни одного пути для хитромудрой операции у них не предполагалось.
Позицию заняли скрытно, в сырой прогалине под вековыми соснами. Земля здесь изначально мягкая, пропитанная гнилой хвоей и укрытая прошлогодним папоротником. Лежали тихо, не шелохнувшись, прислушиваясь к каждому стороннему шороху.
Немцы появились под утро. Наши часовые вовремя дали условный сигнал. Это были не растерянные новобранцы, а загнанные в угол эсэсовцы: грязные, небритые, с безумными, бегающими глазами. Они не ожидали засады, убаюканные несведущим осведомителем, поэтому шли напролом, стуча снаряжением, беззастенчиво нарушая тишину утреннего леса.
Команды на сдачу не поступало, ведь в приказе значилось одно: «уничтожить».
Первыми заговорили минометы. Короткий, хлесткий залп. Земля под мостом вздыбилась, разрываясь на куски. В воздух взметнулся густой, красный туман, перемешанный с щепками, грязью и человеческим мясом. Путь к отступлению был отрезан мгновенно.
Следующие мины легли прямо в центр колонны. Криков «хенде хох» не звучало. Все лесные звуки заглушила яростная, сухая трескотня из ППШ. Дежурное отделение автоматчиков вынырнуло из кустов, как призраки, и короткими, контролируемыми очередями довершило начатое. Свинцовый град косил всё, что пыталось шевельнуться в дыму и пыли.
Когда стихли последние выстрелы, в лесу повисла тяжелая, звенящая тишина. Воздух был густым от едкой вони сгоревшего пороха, купоросного запаха свежей крови и резкого смрада опорожненных кишок. Никто не подходил к раненым. Жалостью здесь не пахло и по-другому быть не могло.
Контрольные выстрелы прозвучали как приговор. Пусть после этой короткой, грязной работы мирные люди дома спят спокойно.
Однако самым тяжёлым испытанием стал конец августа, когда связь оборвалась с фельдшерским пунктом в деревне Сталгенес. Не рваная линия, не помехи в эфире. Просто мертвая, неестественная тишина.
Разведгруппа вернулась через четыре часа. Молча. Разведчик, молодой паренёк, снял пилотку, руки дрожали. Сказал одно:
— Товарищ капитан, там… их всех. Вплоть до последней. И морфин, и спирт, и бинты — подчистую вынесли.
Я поехал на дежурной полуторке сам. Увидел. В небольшой деревянной избе теперь стояла липкая тишина, пропитанная запахом железа и нечистот. Белые халаты, испачканные бурой кровью, валялись вперемешку с опрокинутыми столами. Девчонки-санитарки, вчерашние школьницы, лежали там, где их настигли. Бандитам не нужны были герои. Им нужна была валюта: морфин, омнопон, медицинский спирт. Они забрали всё, а тех, кто мешал, в спешке расстреляли. Холодно, расчётливо, без скидок на жалость.
В тот вечер команда пришла в авральном порядке: «Ликвидировать. Без суда. Без следствия. Только результат. По исполнению доложить».
Вышли за час до рассвета. В сыром, просторном лесу туман стелился по мху, как вата. Головорезов настигли у заброшенного хутора. Они не ждали. Думали, что лес их прикроет. Но лес в тот день молчал, видимо, был на стороне справедливости.
Стрельба случилась короткой, удушающей, смертельно эффективной. Никаких переговоров. Только сухой треск очередей и тяжёлые удары тел, падающих в грязь. Когда всё затихло, я прошёл по двору. Рядом валялись мешки с отбитыми медикаментами. Морфин, спирт, бинты — всё, за что они убили беззащитных женщин, теперь лежало в лужах дождевой воды и крови.
Жалость здесь была абсолютно неприемлема. Даже те, кто был изрешечён пулями, полумёртвые, плевались, харкали кровью и судорожно царапали землю, пытаясь дотянуться до спрятанных ножей, чтобы успеть полоснуть русского. Таких нелюдей, для которых не существовало никаких законов жизни, на лесоповалах не перевоспитаешь. Это были звери.
И тут я увидел его, главаря банды. Громилу в рваном немецком плаще, который, истекая кровью, пытался подняться из-за покосившегося сруба. В его глазах горел дикий, фанатичный огонь. Дрожащими, окровавленными руками он театрально приматывал бечёвкой длинный охотничий нож к запястью. Морда скалила зубы, брызгала слюной и кровью, мечтая о том, как вспорет живот красному командиру, как устроит кровавое шоу перед смертью.
Но война давно выбила из меня желание красоваться или играть на публику. Не стоило кричать. Не стоило доставать свой трофейный нож для честного, но глупого поединка. Ненависть и справедливость здесь были определяющими факторами. Вскинув свой табельный ТТ, я взял его в две руки для устойчивости и выстрелил один раз. Прямо промеж глаз дьявольской силе.
Громила рухнул, как мешок с мокрым зерном. Нож бессмысленно звякнул о камень. Так проще. Надёжнее. Эффективнее.
Мы забрали мешки, погрузили на подводы и вернули в госпиталь. Там, в перевязочной, санитарки молча плакали над отбитыми ящиками с морфином и бинтами. Мы же стояли рядом, молча сопереживая медицинским работникам. Слезами бандитов не остановишь. Надо просто правильно и добросовестно выполнять свою работу, чтобы в следующий раз кто-то из наших имел шанс на выживание. Чтобы белые халаты больше не пачкались кровью на полу. Чтобы война, наконец, отступила.

И вот, пройдя через этот ад, победители пересекали границу. Родная земля.
Но встречать было некому. Если кто и остался в живых, те жили в землянках, зарывшись в грязь по самые хлипкие окна. Кругом минные поля — шагу нельзя ступить без щупа. Пейзаж напоминал мёртвую зону: воронки, не заросшие стрелковые ячейки, исковерканная техника. Возле бывших пулеметных точек гильз лежали грудами, по пять-десять тонн на позицию. И никто этот цветмет не собирал. Некому.
Газет не было. Радио не работало. Всю информацию о жизни в стране собирали по грязным слухам на железнодорожных полустанках. Политруки сами отмалчивались — они были не в теме, они видели то же самое, что и мы. Механизированного транспорта нет. Лошадей нет. Еды нет. Перспектив на счастливую жизнь — никаких. Только глухая, выжженная пустота, которая начинала немного отступать лишь ближе к центру, где-то на Валдае.
Но отцу повезло. Где-то по пути, при остановке в крупном городке, он сумел выменять трофеи на драгоценный отрез синей шерстяной ткани. Успел подсуетиться, найти портного, и тот сшил ему прекрасную, идеально сидящую синюю гимнастерку и галифе с красными кантами.
Именно таким он и появился в своей родной деревне Старый Кушкет под Казанью. Не изможденным призраком с пустыми глазами, пахнущим порохом и чужой смертью, а красивым, подтянутым молодым мужчиной 22-х лет от роду, в безупречной синей форме. Таким он остался на послевоенных фотографиях. Таким его и запомнили люди: весельчаком, который здорово играл на гармони, гитаре и неплохо пел.
Отец надел эту синюю гимнастерку как броню. Чтобы скрыть от родных тот ад, который он только что прошел, и ту липкую, черную безысходность, которую видел по дороге.
Когда он встал на гражданский учет, его, как дипломированного учителя Арского педучилища, направили в тьму-таракань, практически в тайгу, под Ижевск. Там, в Нижних Юрях, он познакомился с молодым специалистом из Сарапула — Полиной Алексеевной Красноперовой.
Так началась их мирная жизнь. Потом родились мы с сестрой, и вся семья переехала в большое село Кечево, Ижевского района. Казалось, война осталась далеко позади, запертая в тех самых Курляндских болотах и на заросших окопах родной земли.
Но война умеет ждать. Умеет даже предоставить смертельную отсрочку.
Через девятнадцать лет после Победы, в 1964 году, отец умер от ран. А я с гордостью ношу фамилию героических предков: Щербаков-Крас. Крас — это в память о матери по фамилии Краснопёрова.