Последний Баннушка

Последний Баннушка.

Топится банька.
А дым вверх колечком.
Дым от берёзовых дров.
Градусов сорок.
Нажарится печка.
Раньше из бани – в сугроб!
Дров накидаю.
Вода уж нагрета.
Веник возьму для души.
Вспомню я Троицу.
Жаркое лето.
Шёпот берёзок в тиши..
Русская банька.
Так просто и  мило.
Низко я ей поклонюсь.
Сколько детишек и баб ты намыла
И мужиков…
Это Русь.

     Не стало бань по-чёрному во всей деревенской округе. Не стало и баннушек. Они исчезли, как и  Овиннушки. Последнее гумно  свалилось от ветхости и ненадобности.
Не стало в хлевах скотинки, не мычат коровушки.

 Да и людей в деревнях не стало. Приезжают они из городских квартир на свежий ещё воздух к родительским домам.

  Там, где пылает каждый день, за деревней Гора закат, за речкой Глазихой, за ключами студёными, всегда стояло Гумно.

   Народец стал нежный. Лень им вытапливать несколько часов бани. Вот они и придумали сначала печки каменные в них ставить, а потом железные сваривать. Быстро раскаляется такая печка, быстро закипает вода в баке.

Только париться там нельзя, только нет такого сухого жара, пропитанного горьковатым дымком и травами.
 Сухой жар исчез. Исчезла загадка брёвен, пропитанных дымами.

   Вот и сосед напротив, что приезжает с женой, развалил каменку и поставил железную печку в родовой баньке. Стены намыли, отшоркали от копоти. Постелили в предбаннике половички.

    А  ведь в этой бане мыла его мать младенцем.
 Приходит он как-то ко мне и показывает странный кирпич. Видно, что кирпич большой, старинный, от разбитого храма. На нём выцарапано изображение головы человека. Видно, царапали по сырому кирпичу.

 Раньше, по- неписаному закону печников, в основание домов, храмов в особый угол  дома и бани и  закладывали не только монеты, но и главный кирпич.
Этому кирпичу больше ста лет. И разбирали церковь по кирпичику, кто хотел.
Не случайно он и в баньку попал. О грехе не думали.

    О баннушках я узнала только в Вологодской глубинке.
 На Урале о них не слышала, хотя бывала в фольклорных экспедициях на Вишере  и Чердынской земле.
   Об этих мифологических существах услышала от людей старшего поколения.
  Впервые я была в бане по-чёрному в восьмидесятые годы.
   Свекровь или золовка истопили баню по всем правилам. Стоял сухой жар. Стены были чёрными, пропитанными дымом.

В каменке не должно быть синих камней. Они давали угар. Баня выстоялась до сухого жара. На каменку плеснули водой, чтобы вышел пар. Маленькое оконце в стене потом заткнут тряпкой, чтобы жар не ушёл.

  На большой лавке вдоль стены стоял  железный  бак с водой. Это щёлок. Готовили  щёлок,  вылив  крутой кипяток на золу. Вода становилось мягкой и шелковистой.

Тут же, на лавке, лежит новый кусок хозяйственного мыла. Шампуней здесь не бывало.
 Шли  восьмидесятые  годы прошлого века.

 В век двадцать первый бани топятся иначе.
 Моя банька тоже стала сиротинкой. Уехали дети, ушёл в мир иной хозяин.
Печка обыкновенная в бане часто расходилась трещинами. Я ,неумело лечила её, замазывала углы и разводы, даже белила. Но стены остались прежние, прокопчённые дымом прошлого века.

 Старалась топить баню по правилам, что подсказывала мне интуиция.
 Опасалась разводить огонь, когда стоял жаркий день.
  Воду носила заранее. За берёзовым веничком шла кланяться к берёзке после праздника Троицы.
 Веничек свежий заваривала горячей водой, почти кипящей из бака.
   Закрывала вьюшкой, когда загребу догоревшие почти угольки, и что б не было синих язычков пламени.

Однажды пришла к нам соседка Лидия, обратилась с просьбой к мужу:
- Генька, под в баньку! Там сомлела и встать не может Маша. Угорела.
А Маша была такая же старушка. Всё то они торопились в самый жар попасть.
Не понимали, что силы уже не те. Вот Баннушко и наказал её угаром.

Зашёл Геннадий в баньку, дверь нараспашку открыл. Накинул на бедную Машу телогрейку, сгрёб её в охапку и вынес на ветерок, чтобы не окочурилась.

  Часто я проверяла, как топится банька, вовремя подкидывала берёзовые дрова. На  верхний полОк ставила всё, что полагается для мытья.
 Шла уже в нежаркую баню. Трижды плескала с ковша горячей водой на камни, что лежали на выходе в трубу. Шёл пар.
И я закрывала баню. Пусть выстоится и нагреется.

  Что там ванны городские?!
В баньке дух берёзового веника и магическая сила брёвен тёмных. Каждая клеточка тела дышит и расправляется. В маленькое оконце под кусочком тюля, что дочка повесила, вижу зелёную поляну.

 Но слишком долго нельзя быть в этом маленьком мире горячего тепла.
   Я вспоминаю слова, которые приговаривала моя мама, когда окачивала нас водой в городской бане. Мысленно их вспоминаю.
 - Как с гуся вода, так с рабы Божьей Татьяны  беда да хворь.
И рука моя машинально тянется не к ведру с прохладной водой, а черпает воду  горячую . А потом через плечо на спину.

 Жгучая боль   вернула меня  в реальность.
Накидываю халатик на мокрое тело, через порог перелетаю, бегу мимо яблони  по тропинке  в избу, хаптпю мазь с прополисом и  к соседке.
  Всё обошлось испугом.
 И первая мысль о нём, неведомом Баннушке.

Наказал всё же меня!
За долгие месяцы одиночества и мороза, все обиды выплеснул.

фотография Татьяны Поросковой (Жуковой)