de omnibus dubitandum 129. 208

ЧАСТЬ СТО ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ (1942-1944)

Глава 129.208. ОТРАБАТЫВАТЬ В УПЛАТУ ЗА ВЫКУП НЕ БОЛЕЕ 9 ЛЕТ…

    Пересветов шел еще дальше и проектировал даже полное уничтожение холопства, предлагая последовать мудрому Махмет-салтану, который приказал «перед себя книги принести полныя и докладныя (т.е. такие, где записывались кабалы на холопов) да огнем велел их пожещи», а также установил, что выкупленный из вражеского плена человек должен отрабатывать в уплату за выкуп не более 9 лет.

    Такие заявления звучали демагогически, но надо помнить, что и большое количество холопов и бывшие пленные, отрабатывавшие свои долги, могли находиться только у крупных феодалов, «ленивых богатин», поэтому-то и освобождение их было желательно для помещика-дворянина, давая ему надежду на получение для своего хозяйства столь необходимой рабочей силы.

    В сочинениях Пересветова есть и еще одна подробность, прямо рассчитанная на внимание царя: Ивашка несколько раз подчеркивает, что «вельможи» всячески будут стараться отвлечь царя от принятого им решения «ловлением враждебным» И «кудесами всякими прелестными», т.е. чудесами и чарами, в которые царь Иван искренно верил, как истый сын своего времени, когда, вера в волшебство и процессы кудесников и ведьм широко были распространены [В.Ф. Ржига, Чтения, 1908, кн. 1].

    Памфлеты Пересветова получили большое признание в старинной московской книжности, читались, переписывались и дополнялись. Безусловно, знакомы они были и Ивану IV хранившему в одном из «ящиков» своего архива какой-то «список черной» Ивашки Пересветова [АЭ, 1, №289, ящ. 143].

    К этим сочинениям были близки и некоторые другие, хотя, в силу своей меньшей памфлетической заостренности, они, быть может, и менее широко обращались среди московского образованного общества. Таково было одно из произведений Heкоегo «Ермолая Прегрешного», священника московской церкви «Спаса на Бору» (у самого Кремлевского дворца), затем nостригшегося в монахи под именем Еразма и работавшего в литературно-богословской области под руководством митрополита Макария [В.Ф. Ржига. ЛЗАК. вып. 33].

    Сочинение Еразма «Благохотящим царем правительница и землемерие» представляло собою своеобразный политико-экономический трактат, посвященный различным вопросам, но также пропитанный явной противобоярской тенденцией.

    Еразму позавидовали какие-то влиятельные люди, оклеветали его перед царем и называли безумным: «Веси "(знай)", господи, превеликий царю, - писал он в специальном «Молении» Ивану IV, - яко, в прежняа дни рекоши ти о мине, яко тебе непотребен есмь, раб твой, и недостоен никое же смысла: иногда же пред тобою и позорна нар[е]коша мя и бесна (бесноватым), своея ради зависти».

    От насильства высокопоставленных врагов Еразм ждал защиты только у царя: «Их же един ты (царь) многий взразити (отразить), а ин никто же». В «Правительнице» (т.е. «Руководстве») Еразм предлагал ряд мер по введению новых поземельных окладных единиц, по отмене таможенных пошлин для торговых людей, по закрытию корчем и т.п. Некоторые из них действительно были осуществлены в 1550-х годах, хотя и в иной форме. Но важно то, что автор являлся противником сосредоточения больших богатств у «бояр» и «воевод», считая необходимым ограничить их земельные имущества известной, строго определенной мерой, никак не выше восьмикратной основной площади, назначенной для служилого человека низшего разряда.

    Для успешного ведения войны и необходимой быстрой военной мобилизации Еразм предлагал концентрацию военных сил в городах, чтобы «воинство протяву ратным во един день собиралось, подобно есть ему (царю) всем воином повелети в селех и в весех (имениях) не жити, но жити во градех».

    Наконец, «Правительница, предусматривала также для удовлетворения различных нужд царского хозяйства «принятие» царем на себя во Всех «градех» ряда земельных угодий.

    Самое любопытное, чем проникнуто все сочинение Ермолая-Еразма, - это забота о «ратаях», о земледельцах-крестьянах, черезмерно угнетаемых непосильными денежными налогами.

    Автор прямо ставил крестьян выше всех «вельмож»: «Велможа бо суть потребни, но ни от коих же своих трудов доволствующеся: в начале же всего потребии суть ратаеве, от их бо трудов есть хлеб, от сего же всех трудов главизна .., вся земля, от царя и до простых людей, тех труды питаема». А между тем крестьяне отягчены разными денежными налогами, отчего «всегда в волнениях скорбных... пребывающе».

    Для избавления крестьян от излишних тягот Еразм предлагал брать с них нe деньги, но натуральный оброк в размере 1/5 урожая. Подобная забота о низших классах московского общества так же характерна для сочинений Еразма, как и вопрос об уничтожении холопства для Ивашки Пересветова.

    В сочинениях постреформационной Европы поиск причинно-следственных связей опирался на реконструкцию событийного каркаса. В философской истории XVIII в. «наставление примерами» требовало объяснения событий при относительном безразличии к их хронологии. В рассуждениях историков XIX – начала XX в. понятие «событие», как правило, пересекается с понятием «факт». Под историческим фактами понимается все то, что было в прошлом, и о чем имелись «достоверные свидетельства».

    В XIX в. историки творили «великие нарративы» национальной истории вокруг «фактов», подтверждающих древность нации, а также территориальных завоеваний и событий государственной централизации. При этом в разные периоды историки, переосмысливая основы своего ремесла, неизбежно размышляли о содержании и статусе понятия событие.

    В пору профессионального самоопределения для исторического позитивизма, ориентирующегося на объективистские нормы и идеалы классической науки и понимающего историю как воспроизведение фактов, задача, естественно, состояла в определении достоверности информации источников о рассматриваемом событии, его правдивом описании и доказательном объяснении, в реконструкции события таким, каким оно было в действительности.

    Тем не менее, взгляды выдающихся историков XIX – начала XX в. не были столь однозначны, как это нередко представляется их критикам. Элемент сконструированности факта-события признавался, хотя и немногими.

    Так, например, в своих рассуждениях об «историческом факте» Н.И. Кареев подчеркивал: «один факт может быть частью другого факта, эпизодом события, эпизодом эпизода», но это всегда нечто, «обособляемое от всех других соседних фактов, отграничиваемое от них точными указаниями, где и когда это нечто было, и получающее от нас свое особое имя…». Исторический факт, каким бы он ни был – сложным или простым, «всегда является приуроченным к определенному месту и определенному моменту времени». К тому же, все, даже кажущиеся моментальными события отграничиваются друг от друга «моментами начала и конца, и каждое рассматривается, как некоторое отдельное целое, но, собственно говоря, это мы сами объединяем отдельные моменты в общее представление некоторого события» [Кареев Н. Историка. Изд. 2. Петроград, 1916. С. 95-98].

    Различают две категории фактов: «прагматические», сводимые к человеческим действиям, т.е. события (то, что случилось, произошло, свершилось), и факты «бытовые», «культурные» [Кареев Н. Историка. Изд. 2. Петроград, 1916. С. 103], т.е. составляющие ткань того, что мы сегодня называем историей повседневности.

    Таким образом, события воспринимались, прежде всего, как человеческая деятельность, порождающая исторические связи и отношения, непрерывная цепь событий и их результатов собственно и выражает исторический процесс во всем качественном своеобразии составляющих его и сменяющих друг друга исторических ситуаций.

    Даже после того как событийная история («история-рассказ») попала в ХХ в. под огонь уничтожающей критики со стороны представителей французской школы «Анналов» и их единомышленников в других странах, оказалось, что без событий в так называемой «новой научной истории» или «истории-проблеме» не обойтись, хотя их статус в оппозиции «структура – событие» в рамках «новой истории» был существенно снижен [Репина Л.П. “Новая историческая наука” и социальная история. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: ЛКИ, 2009].

    Впрочем, в разделе о логике критического метода «Апологии истории» Марка Блока концепту «событие» было отведено достойное место при обсуждении одной из важнейших проблем – применения понятия вероятности в историческом исследовании: «Историк, спрашивающий себя о вероятности минувшего события, по существу лишь пытается смелым броском мысли перенестись во время, предшествовавшее этому событию, чтобы оценить его шансы, какими они представлялись накануне его осуществления».

    М. Блок считал, что этот «игровой» прием позволяет «рельефно показать роль случайного и непредвидимого в историческом движении человечества» [Блок М. Апология истории или ремесло историка. М., 1973. С. 68-69].

    Случайность в этом «движении» может выступать в виде события особого рода – происшествия, которое не укладывается в первоначально заданную направленность повествования (интерпретации).

    В 1980-е гг. маятник качнулся в другую сторону – произошло «возвращение», и даже «возрождение» события» и «возвращение нарратива». Конечно, это явление не было повторением пройденного – для него характерно сочетание элементов обновления и преемственности, поскольку историческое событие рассматривалось уже не в поверхностно-фактологическом жанре, а в контексте совмещения глубинных процессов, порожденных структурами большой длительности, и тенденций, складывающихся под влиянием исторической конъюнктуры (в т.ч. как симптом такой тенденции).

    По сути, в новой, антропологической, по своему происхождению, перспективе развернутый анализ конкретных обстоятельств произошедшего, включая все реакции и эффекты, связывает историческое событие с процессом структурной трансформации, к тому же восстанавливая его в правах как одного из ее факторов, а вопрос о способах осмысления событий стимулировал развитие категории «исторического опыта».

    В рамках микроистории возник обостренный интерес к исследованию единичного события, а казуальный подход, предложенный Ю.Л. Бессмертным, ставил задачу изучить общественный резонанс исключительных событий (который и сохранял событие в социальной памяти), и выяснить, какие именно условия в разные периоды способствовали такому резонансу [Бессмертный Ю.Л. Что за «Казус»?.. // Казус: Индивидуальное и уникальное в истории. 1996. М.: РГГУ, 1997. С. 7-24].

    В западной историографии поиски синтеза макро- и микроистории, осложненные несовместимостью их понятийных сеток и аналитического инструментария, проявились как в осмыслении проблемы соотношения высокой политики и локальной народной культуры в рамках «новой политической истории», так и в новых модификациях событийной истории.

    Событие и факт – важные понятия исторической науки, нередко пересекающиеся друг с другом и достаточно трудные для определения. Факт рассматривается обычно как утверждение о произошедшем событии, а возведение происшествия в ранг исторического события не всегда определяется его важностью в глазах современников и чаще происходит тогда, когда очевидными становятся последствия случившегося в более широком контексте, который к моменту свершения события еще не сформировался.

    Дополнительные проблемы возникают и потому, что в качестве исторического события могут рассматриваться как одномоментные действия исторического лица, так и весьма сложные, состоящие из множества действий разных субъектов. В исторической науке «событие» – это интеллектуальный, теоретический конструкт, созданный в результате анализа конкретного материала («традиции», «остатков», «следов», «улик», «свидетельств»), т.е. эмпирически обоснованный и выработанный по принятым научным сообществом нормам и правилам [См.: Тоштендаль Р. Профессионализм историка и историческое знание. М.: Новый хронограф, 2014].

    В традиционной политической истории все исторические события объяснялись указанием на интенции действующих лиц и на события, непосредственно предшествовавшие тем, которые подлежат объяснению.

    Однако этот тип объяснения во многих случаях оказывается несостоятельным: например, перераспределение власти в стране не может быть объяснено только предшествовавшей цепью событий национального масштаба, его не противоречивое объяснение требует более сложной стратегии анализа и иной логики отбора фактов. К тому же, разветвленные темпоральные связи события создают дополнительные препятствия для его вычленения и однозначного определения.

    Событие «может быть связано с временем, далеко выходящим за пределы его собственной длительности. Растяжимое до бесконечности, оно легко или с некоторыми трудностями увязывается со всей цепью событий, с предшествующими фактами и кажется нам неотделимым от них» [Бродель Ф. История и общественные науки. Историческая длительность // Философия и методология истории. М.: Прогресс, 1977. С. 119].

    В новой версии событийной истории каждое крупное историческое событие следует рассматривать не как эпизод, а как процесс, как цепь сменяющих друг друга исторических ситуаций/констелляций, каждая из которых может быть, в свою очередь, развернута в реальном времени и в пространстве и, представлена множеством менее крупных, мелких и совсем, казалось бы, незначительных событий, происходивших на самых разных уровнях: в жизни индивидов, общностей, или в рамках государственных институтов – то есть целым «веером» микрособытий и «фактов».