Глава 6. У каждого, есть чувства

Марк полз.

Плыть он больше не мог — река, сделав свое дело, выплюнула его на отмель и оставила умирать. Правая нога болталась в коленном суставе, как маятник сломанных часов. Каждый раз, когда он пытался опереться на нее, мир взрывался белой вспышкой боли, а перед глазами плыли красные пятна. Он отталкивался локтями и единственной рабочей рукой, волоча за собой парализованное тело по мокрому песку, битому стеклу и острому льду.

До первых гаражей он добирался три часа. Рассвет окрасил небо в цвет гниющего мяса. Марк дышал мелко, боясь потревожить ребра, которые ходили ходуном при каждом вдохе. Его подобрал местный дворник — таджик Равиль, вышедший расчищать снег. Увидев сине-черное лицо подростка с заплывшими глазами и руку, вывернутую под неестественным углом, старик не стал вызывать полицию. Полиция в России часто приносит больше бед, чем пользы. Он вызвал частную скорую помощь из тех, что дежурят у ночных клубов, погрузил Марка в багажник своей «Нивы» и отвез к черному ходу травмпункта на другом конце города, сунув врачу мятую тысячу рублей со словами: «Мальчик упал с гаража. Пьяный».

Врачи собрали кисть Марка по кусочкам, вставили спицы в колено и оставили лежать в коридоре приемного покоя среди храпящих алкоголиков. Очнулся он уже ближе к вечеру. В кармане штанов, которые кто-то разрезал вдоль бедра для рентгена, лежала чужая сухая толстовка. А под ней — синий полиэтиленовый пакет. Куртка Лизы. Сухая. От нее пахло дешевым кондиционером для белья и пустотой.

Ключ повернулся в замке тихо. Марк специально смазал петли WD-шкой еще летом, чтобы возвращаться домой после взломов незаметно.
Дверь открылась в темноту прихожей. Свет из кухни падал узкой желтой полосой на линолеум.
Запах дома ударил в нос так сильно, что подкосились ноги. Запах жареной картошки с луком. Мать всегда готовила ее, когда была уверена, что дети придут голодными. Она ждала их вчера. И сегодня. Борщ прокис на балконе, накрытый крышкой.

Марк сделал шаг внутрь. Деревянный пол скрипнул.
Из кухни донесся звук бьющегося стекла. Тихий, сдавленный всхлип. Не плач — вой раненого зверя, который пытается спрятаться в нору, но понимает, что обложен флажками.

Отец стоял у окна. Он не обернулся. За последние двое суток он превратился в статую самому себе. Плечи опущены, старый домашний свитер висит мешком. В руке — граненый стакан. На дне плещется прозрачная жидкость. Отец даже не пил — просто грел водку в ладони, словно пытаясь согреться изнутри.
— Я звонил Роговым, — голос отца был сухим, надтреснутым. Как осенний лист. — Майор сказал, что Илья спит. Что они понятия не имеют, где ты шлялся. Сказал, если я еще раз позвоню, меня посадят за клевету на сотрудника правоохранительных органов.

На пороге кухни появилась мать. Она держалась за косяк, чтобы не упасть. Лицо осунулось, постарело лет на двадцать. Под глазами залегли черные тени. Ее халат был застегнут криво.
Она смотрела на Марка, но казалось, не видела его. Ее взгляд скользил поверх его плеча, ища кого-то другого. Ту, чью куртку Марк бросил на пол в прихожей вместе со своими ботинками, потому что сил вешать их на крючок не осталось.

— Суп... на плите, — прошептала она. Губы дрожали, искажая слова. — С мясом. Твой любимый. Я думала... думала, вы придете вместе. Сначала она, потом ты. Вы же всегда друг за другом...

Она сделала шаг вперед. Каблук домашних тапочек зацепился за складку ковра. Мать начала медленно оседать вниз, цепляясь пальцами за обои. Марк дернулся к ней, забыв про собственное тело. Боль в ноге пронзила позвоночник раскаленным гвоздем. Он рухнул на колени прямо в лужу растаявшего снега, натекшую с его одежды.

Звук падения заставил отца наконец обернуться.
Стакан выскользнул из его пальцев. Водка разлилась по полу прозрачной лужей, смешиваясь с уличной грязью. Стекло разбилось с тихим, жалким звоном.

Время замедлилось. Марк видел, как расширяются зрачки отца. Как линия челюсти начинает ходить ходуном. Майор Рогов солгал ему. Весь город знал, что детей похитили, полиция имитировала бурную деятельность, но отец отказывался верить в худшее, пока оно не вошло в дом само.

— Где? — выдохнул отец. Это было не слово, а рык медведя, у которого украли медвежат. — Где твоя сестра?

Марк открыл рот. Горло пересохло. Язык распух. Он хотел сказать правду. Рассказать про кураторов, башни, коллекторы и огонь. Но понимал абсолютным, животным инстинктом выжившего: если он скажет это сейчас, отец схватит охотничье ружье со стены и пойдет убивать майора Рогова. Или бросится искать этого кукловода сам. И ляжет в землю рядом с Лизой. Семья потеряет последнего мужчину.

Поэтому Марк выбрал ложь. Самый страшный яд.
— Мы поссорились, — выдавил он. Голос звучал как скрежет пенопласта по стеклу. — Неделю назад. Из-за денег. Она сказала... сказала, что уезжает в Москву. К какому-то парню... музыканту. Я искал ее. Искал везде. Меня... меня избили местные, когда лез в заброшки. Отобрали телефон.

Он показал отцу свою правую руку, упакованную в гипс и бинты. Показал разбитое, опухшее лицо. Доказательства борьбы. Доказательства того, что он старался.

Мать перестала сползать. Она замерла на коленях. Медленно подняла голову. Посмотрела на сына. Взгляд женщины, чей мир только что схлопнулся в точку, был страшнее любой истерики. В нем не было слез. Там стояла густая, тяжелая ненависть.
— Ты, — прошипела она, указывая на Марка дрожащим пальцем. Ноготь обломан почти до мяса. — Ты! Ты во всем виноват! Ты вечно сидел в своем компьютере! Ты должен был смотреть за ней! Ты же для ее брат! Ты отпустил ее одну и нам не чего не сказал...!

Удар пришелся не по лицу. Мать вложила всю силу своего горя в ладонь и ударила Марка в грудь, прямо над сердцем. Толчок был слабым, но он отбросил Марка назад. Он ударился спиной о вешалку, сверху посыпались старые зонты и пакеты.

— Мама, прости... — Марк попытался подползти к ней, обнять, забрать эту боль себе. Сделать хоть что-то полезное.
Но мать вдруг вскочила на ноги с неожиданной грацией пантеры. Она метнулась мимо него в спальню. Хлопнула дверь. Защелкнулся шпингалет.
Тишина, повисшая в квартире, стала плотной, густой. Ее можно было резать ножом.

Отец медленно подошел к сыну. От него пахло перегаром, отчаянием и тем самым запахом казенного учреждения, который въедается в кожу полицейских. Он посмотрел на Марка сверху вниз. Глаза отца были абсолютно мертвыми. В них не отражался свет лампы.
— Ты мне больше не сын, — сказал он ровным голосом. Никакой ярости. Только констатация факта. Геометрическая теорема. — Забирай свои вещи. Исчезни. Чтобы через час духу твоего здесь не было. Если попадешься мне на глаза — я тебя не узнаю. У меня осталась одна дочь. И я найду ее. Сам.

Он развернулся и пошел на кухню. Сел за стол. Спина прямая, руки лежат на скатерти. Идеальный офицер.
Только плечи едва заметно тряслись.

Марк лежал на полу, среди старых курток. Гипс на руке казался невыносимо тяжелым. Колено пульсировало огнем. Ребра горели. Но физическая боль была ничем по сравнению с той дырой в груди, которую пробил палец матери.
Его выгнали из гнезда. Выплюнули, как бракованную деталь. Архитектор разрушил его семью эффективнее любого оружия массового поражения. Маньяк убил Лизу, но уничтожил Марка, оставив его дышать.

Собирать вещи было легко — их почти не осталось. Старый рюкзак. Зарядка. Тот самый кнопочный телефон. Марк положил синюю куртку Лизы на диван в гостиной. Аккуратно сложил рукава. Поправил воротник. Словно сестра просто прилегла отдохнуть.

Он вышел в подъезд, не оглянувшись. Дверь закрылась без щелчка.
На лестничной клетке пахло борщом из квартиры напротив и кошачьей мочой. Марк прислонился горячим лбом к холодному бетону стены.

Снаружи, на улице, завыла сирена скорой помощи. Кто-то другой попал в беду. Город продолжал жить, переваривая своих детей, не замечая, что один из них только что умер внутри, оставшись бродить по улицам пустой, кровоточащей оболочкой.