Мэрилин Монро - самая человечная из актрис

Когда мы говорим «Америка», подразумевая государство США, чаще всего в голову приходят зловещие ассоциации. Не ограниченные никаким международным законодательством действия мирового жандарма можно наблюдать ежедневно в режиме онлайн. Бомбардировки, экономические санкции, а также оголтелая травля, направленная на всех, кто не выполняет изощрённые вашингтонские предписания – таковы новостные будни нашего времени.

Пресловутые ястребы-республиканцы открыто предлагают немедленно душить всех, кто не подчиняется указаниям из Вашингтона. А так называемые демократы всегда проводят ту же ястребиную империалистическую политику, но с усиленным использованием иносказательного кода, где термины «права человека» и «свобода» уже давно на деле означают нечто совсем противоположное. Весь этот жуткий политический спектр смещён на крайне правый фланг, да так, что те, кого там принято называть «левыми» – ничем, кроме мелких деталей, от самых махровых реакционеров не отличаются.

Есть ли в США коммунисты или хотя бы социалисты, не отрабатывающие гонорары всесильных корпораций, а честные и неподкупные, борющиеся за права трудящихся, пытающиеся объединить рабочий класс в борьбе за лучший мир? - задают вопрос в редакционной статье на портале РКРП и отвечают:

Они есть. Их мало, но они пытаются делать своё дело. Постоянно находясь под угрозой со стороны самого могущественного в мире полицейского государства, они ведут агитацию и в профсоюзах, и в учебных заведениях, и даже в армии. Вспомним их выдающегося предка Джона Рида, не побоявшегося сто лет назад бороться за права трудящихся даже в условиях военной истерии.

Тогда известного репортера, отражающего рабочее движение в США, революционную борьбу мексиканского народа и антинародную сущность Первой мировой войны, автора великой книги «Десять дней, которые потрясли мир», одного из основателей американской коммунистической партии стали травить, обливать потоками клеветы и сделали невъездным в Штаты. В возрасте Христа Джон Рид заболел и скончался от тифа в 1920-м. Похоронен у кремлевской стены.

А сколько их, менее известных и совсем неизвестных пали жертвой безжалостных барыг, стали объектами гонений, клеветы и тайных убийств, обставленных так, чтобы скрыть истинные мотивы.

"Преждевременная смерть Монро стала результатом множества факторов: болезней, выкидышей, жестокого обращения со стороны мужа, наркотической зависимости, неправильного лечения у психиатра, профессиональной тревожности, одиночества и депрессии. Все вместе они привели к трагедии". Это пишет Стивен Ф. Эйзенман — почетный профессор Северо-Западного университета США и почетный научный сотрудник Университета Восточной Англии. Он автор десятка книг, последняя из которых (в соавторстве со Сью Коу) называется «Иллюстрированное руководство для молодежи по американскому фашизму».

Как же задурила голову почтенного профессора американская пропаганда, возможно, даже более опасная, чем американский фашизм! Между тем, Мерилин в интервью открыто говорит об угрозах в свой адрес. 4, 5, 7 и 9 июля 1962 года Монро провела серию откровенных бесед с журналистом Ричардом Мэриманом (Richard Meryman), которые, как оказалось, были ее последним интервью. Оно было опубликовано в очередном выпуске журнала «Лайф» 3 августа 1962 года под заголовком «Мэрилин Монро изливает свою душу». 5 августа ее не стало, она не дожила даже до 40.

В тексте ниже отражены только ответы Мэрилин в течение интервью:

"Иногда, накинув платок и плащ, без макияжа, я выхожу за покупками, а заодно прогуляться или просто взглянуть на прохожих. И, знаете, всегда появляются какие-нибудь подростки, доброжелательные и острые на язык, которые говорят: «Эй, одну минуточку, вы знаете, кто это, мне кажется?!». Они выстраиваются в хвост. И я не против. Я понимаю, им надо просто убедиться, что я реальное существо.

У этих ребятишек расцветают лица, они в восторге: «Вот здорово!» – и ждут, не дождутся, когда смогут рассказать о нашей встрече своим дружкам. А какой-нибудь старик скажет: «Постойте, я позову свою жену». Словом, эта встреча меняла все их первоначальные планы на день.

По утрам, стоит мне появиться в дверях, мусорщики, проходящие по 57-й стрит, говорят: «Мэрилин, привет! Как Ваше самочувствие сегодня?». Для меня это честь, и я люблю их за это. А рабочие, когда я прохожу, начинают свистеть. Сначала просто потому, что вот, мол, девушка-блондинка и вроде недурно сложена, а потом восклицают: «О Боже, да это же Мэрилин Монро!». И, вы знаете, в такие минуты как-то радостно, что люди знают, кто ты, радостно, что ты для них что-то значишь.

Не могу объяснить, но я каким-то образом чувствую, что они понимают: я искренна с ними, всегда приветствую их и желаю добра. А они, со своей стороны, думают: «Как здорово, а ведь такое может случиться и со мной».

Но когда ты знаменита, то порой сталкиваешься с людьми и в ином, более остром плане. Ведь слава вызывает зависть. Некоторые думают: кто она, собственно, такая, что она из себя мнит, «эта Мэрилин Монро». Им кажется, что моя известность дает им право подойти и сказать всё, что вздумается, не заботясь о том, что это, быть может, тебя оскорбляет, как будто ты вроде как вещь.

Однажды я искала для покупки дом и остановилась у здания, которое меня заинтересовало. Из дома вышел мужчина и очень вежливо и приветливо сказал: «Минуточку, я хочу, чтобы вы встретились с моей женой». Вот, а она вышла и говорит: «А ну-ка выкатывайтесь с моего порога». Как часто приходится сталкиваться с непонимающими тебя людьми.

Взять хотя бы некоторых актёров или режиссёров. Обычно они не высказывают свое мнение, а торопятся сообщить его в газету – от этого им больше толку. Знаете, если обругают в лицо, это не произведёт большого эффекта. Все, что я могу сказать в ответ: буду рада с вами больше не встречаться. А вот если в газету – это уж от одного побережья до другого и на весь мир. Я не могу понять, почему бы людям не быть немного подобрее друг к другу?

Популярность имеет одну особенность: чем значительнее, или, наоборот, чем проще люди, тем больше благоговеют перед тобой. Они не считают себя вправе быть с тобой агрессивными или грубыми. Ты можешь встретить Карла Сандберга, и он будет рад тебя видеть, захочет узнать, как ты поживаешь, и ты ответишь ему тем же. Он никогда не подведёт. Или можешь встретить просто рабочих, которых интересует твоя работа. Стараешься объяснить так, чтобы не разочаровывать и не уверять их, как будто это нечто невозможное. Они смотрят на тебя как на что-то весьма отдалённое от их повседневной жизни. Кажется, это называют областью развлечений или уходом от будничного мира.

Иногда это немного огорчает. Хочется встречаться с людьми как с равными. Приятно быть предметом фантазии людей, но не менее приятно, чтобы тебя признавали такой, какая ты есть в жизни.

Я не рассматриваю себя как вещь, но знаю, что многие относятся ко мне именно так. В том числе одна солидная корпорация – я её не назову. Если в моих словах почувствуют обиду, то это так и есть. Иногда мне кажется, что у меня уйма хороших друзей и вдруг – кто бы мог подумать – я наталкиваюсь совсем на другое. Они сообщают о тебе Бог знает что в прессу, рассказывают своим друзьям разные сплетни – как это обидно.

Конечно, все зависит от того, с кем имеешь дело, но порой меня приглашают, чтобы придать больше блеска какому-нибудь ужину, как музыканта, который что-нибудь пробренчит на рояле после застолья, и я понимаю, что приглашена я, но не как я. Так, нечто вроде антуража.

Когда мне было пять лет – мне кажется, уже тогда я захотела стать актрисой – я обожала играть. Мне не нравился мир вокруг меня, он был довольно мрачным, а мне нравилось играть в «дом», где я создавала свою обстановку, воображала какие-то ситуации, иногда выходящие за «стены» этого «дома», и если ребята были склонны к фантазии, я им внушала: «Представьте, что вы такие-то и такие-то, а я такая-то – разве это не интересно?». И если они говорили: «О, да!», я предлагала: «Ты будешь лошадью, а ты...». Это была игра, точнее игры. И вот, когда я услыхала, что играть – значит быть актрисой, я сказала себе: хочу быть актрисой, чтобы играть. Лишь позже с возрастом я узнала, что же такое актёрская игра, сколь трудной она может оказаться...

Когда мне исполнилось одиннадцать лет, мир, прежде закрытый для меня, – так, во всяком случае, мне казалось, – вдруг приоткрылся. Даже девочки стали проявлять ко мне внимание – «С ней имеет смысл общаться», считали они. Мне предстоял длинный путь пешком в школу – две с половиной мили туда и две с половиной обратно; это было сплошное удовольствие. Каждый шофёр сигналил, рабочие, спешащие на работу, махали мне, и я отвечала им тем же. Мир стал дружелюбным.

Однако все это было палкой о двух концах. Тогда же, когда мне открылся мир, я поняла, что люди легко преступают границы дозволенного и становятся более чем дружественными, рассчитывая на очень многое за очень малое.

Когда я стала старше, то стала посещать Китайский театр Граумана и даже пыталась оставить там свои следы в цементе. «О, – говорила я себе, – мои ноги слишком велики, поэтому не получается». И когда, много позже, я наконец погрузила свою ногу в мокрый цемент, возникло странное чувство. Я поняла, что это означало для меня: всё возможно, почти всё.

Меня всегда поддерживали творческие устремления. Чувствуя себя актрисой, я получаю истинное удовольствие от момента, когда сыграла «в точку». Мне кажется, что у меня всегда было слишком много фантазии, чтобы быть просто домохозяйкой. И кроме того, мне надо было на что-то жить. Скажу откровенно, меня никто никогда не содержал. Я всегда сама содержала себя. И всегда гордилась тем, что живу на собственный счёт. Лос-Анджелес был моим домом, и когда мне говорили: «Езжайте домой», я отвечала: «А я дома».

Впервые я ощутила себя знаменитой, когда, подвозя кого-то в аэропорт, увидела там, на фасаде кинотеатра, сверкающее огнями своё имя. Я остановила машину немного поодаль, не отважившись приблизиться, и первое, что я сказала себе: «О Боже, кто-то совершил ошибку». Но всё-таки оно было там – моё имя, высвечивающее огнями. «Вот оно как», – подумала я. Всё это было так странно для меня, ведь на студии твердили: «Помните, вы не звезда». И вот мои буквы засверкали всё-таки в лучах огней.

Хочу сказать, что если меня признают звездой, то это заслуга народа, который увидел меня такой. Не студия, не какая-то персона, а народ. Это отклики, присланные на студию, – почта болельщиков. Когда я появлялась на премьере или на выставке, люди хотели встретиться со мной. Все бросались ко мне, а я в испуге оглядывалась, чтобы посмотреть, кто там сзади меня, и шептала: «О Боже!».

Я была перепугана до смерти. У меня возникало ощущение – оно появляется еще и сейчас, – что я кого-то обманываю. Я не знаю кого, быть может, саму себя.

Я всегда чувствовала, даже в самой маленькой сцене, такой, например, как войти и сказать «Привет!», что зритель должен получить то, что он ожидал получить за свои деньги, и моя обязанность отдать ему всё лучшее, на что я способна. Иногда, играя в сценах очень значительных по смыслу, у меня появляется желание стать просто уборщицей. По дороге на студию, проезжая мимо них, я говорю себе: вот кем бы мне следовало быть. Вот это моё призвание. Наверное, все актёры через это проходят. Вам не только хочется играть хорошо – вы просто обязаны играть хорошо.

Знаете, если говорить о нервозности, то мой учитель Ли Страсберг, когда я ему сказала: «Не знаю, что происходит со мной, но я немножко нервничаю» – ответил: «Когда вы перестанете нервничать, откажитесь от актёрской работы, нервозность свидетельствует о способности чувствовать».

И борьбы с застенчивостью тоже в каждом актёре больше, чем можно себе представить. У каждого из нас внутри цензор, диктующий, до какого уровня позволено идти, как ребёнку в игре. Я знаю, многим кажется, будто мы выходим и всё как-то само собой получается. А ведь это настоящая борьба. Я принадлежу к числу самых нерешительных людей. Мне действительно приходится многое преодолевать в борьбе.

Актёр – не машина, сколько бы не утверждали обратное. Творчество начинается с человечности, а раз вы человеческое существо, значит, бываете веселы, больны, взвинчены – что угодно. Как любой живой творческий человек. Мне бы хотелось лучше себя контролировать, чтобы было немного легче, когда режиссёр говорит: «Одна слеза, прямо сейчас, чтобы вытекла именно одна слеза». А у меня выступили две, потому что я подумала: «Да как он смеет!».

Гёте утверждал, что талант требует уединения. И это в самом деле так. Не все понимают, что актёр нуждается в уединении. Вы как бы оберегаете в себе ряд секретов, которые открываете людям только во время игры.

Но каждый из сидящих в зале всегда чего-то требует от вас. Каждому хочется оторвать от вас что-то только для себя. Не знаю, отдают ли они себе отчёт в том, что просто разрывают вас на части: рррр – сделай это, рррр – сделай то. А вам хочется оставаться неприкасаемой, неприкасаемой и на своих ногах.

Я прихожу к выводу, что, когда ты знаменит, любую твою слабость преувеличивают. Киноиндустрия должна действовать как мать, чей ребёнок вдруг выбежал на дорогу перед машиной. А она, вместо того чтобы обнять ребёнка, его же и наказывает. Вам, например, нельзя схватить насморк! Я хочу сказать, администраторы могут простуживаться и вечно сидеть дома, сообщая об этом по телефону, но пусть посмеет только актёр схватить насморк или грипп…

Знаете, никто не чувствует себя хуже, чем заболевший актёр. Я бы хотела, чтобы кто-нибудь попробовал играть с высокой температурой и вирусной инфекцией. Я не принадлежу к актрисам, которые являются на студию только в порядке дисциплины. Это не имеет ничего общего с искусством. Я хотела бы стать более дисциплинированной в своей работе, но только с пользой для актёрского творчества, а не во избежание дисциплинарных выговоров от администрации киностудии. В конце концов, я не в военном училище. Предполагается, что это храм искусства, а не фабричное заведение.

Чувства, помогающие мне играть, заставляют и соответственно реагировать. Ведь актёр – чувствительный инструмент. Исаак Штерн заботится о своей скрипке. Что было бы, если бы каждый ударял по его скрипке?

Вы обратили внимание, в Голливуде, где добывались миллион и миллиарды долларов, нет никаких памятников и музеев – я не считаю след ноги в Китайском театре Граумана памятником, хоть это когда-то и оказало на меня эмоциональное воздействие. Нет, никто ничего не оставил. Они хватанули, утащили и удрали – те, кто заработал миллионы, а не те, кто работал.

Знаете, у многих есть свои проблемы, самые неожиданные, которыми не очень-то хочется делиться. Но одну из мои проблем не скроешь – мои опоздания. Полагаю, люди воспринимают причину моих опозданий как своего рода высокомерие, а я считаю, что это противоположность высокомерию. Я вовсе не чувствую себя участницей этого большого американского бега, — надо торопиться и идти быстро только если на то есть причины. И главное, я хочу, придя на съёмки, показать хорошую игру, во всяком случае всё, на что способна.

Мне часто приходилось наблюдать, как многие приходят вовремя, но ничего не делают, просто сидят и потихоньку болтают о светской жизни. Кларк Гейбл сказал обо мне: «Когда она здесь, она здесь. Она здесь вся. Она здесь, чтобы работать».

Я должна констатировать: слава обременительна. Конечно, не могу сказать, что мне неприятно это бремя – быть привлекательной и сексапильной. Неприятно лишь то, что может этому сопутствовать, как в случае с мужчиной, который хотел показать мне дом, а жена его сказала: «Катись с моего порога».

Мне кажется, красота и женственность лишены возраста, а привлекательность (хотя мои слова и не понравятся владельцам фирм) не может быть создана искусственно. Настоящая привлекательность всегда проистекает от женственности. Считаю, что и сексуальность привлекательна только когда она естественна и спонтанна. Вот почему многие не достигают желаемого. Мы все, слава Богу, рождаемся сексуальными существами, но жаль, что многие разрушают и презирают этот естественный дар. Искусство, подлинное искусство, исходит от него, и многое другое тоже.

Я никогда не понимала выражения «символ секса». Я всегда считала символами какие-то предметы. То-то и печально, что секс-символ становится вещью. А мне противно быть вещью. Но если уж мне суждено быть символом, то лучше быть символом секса, чем чего-либо другого.

Многие девушки хотят походить на меня. То ли студии их на это толкают, то ли это их собственная идея. Но, увы, им не хватает… Можно гадать, чего им не хватает… То ли внешних данных, то ли внутренних. Нужна золотая середина. Иногда им приходится читать ужасные вещи обо мне, и я волнуюсь, не оскорбит ли это их. Я говорю им: «Не прячьте таких вещей от меня, лучше сразу задавайте вопросы, и я на них отвечу. Не бойтесь спрашивать. В конце концов, я поднялась с самого низа».

Я хочу, чтобы они знали жизнь не только такой, как их жизнь. Я рассказывала им, например, что за пять центов в месяц мыла по сто тарелок, а дети удивлялись – сто тарелок! А я говорю: «И не только мыла, а перед тем счищала с них объедки, потом ставила на подставку, где с них стекала вода. Но, слава богу, мне не приходилось их ещё и вытирать».

Дети отличаются от взрослых. Вы знаете, когда взрослеешь, то порой появляется горечь – так бывает – дети ведь воспринимают тебя именно такой, какая ты есть. Я всегда говорю им: «Не спешите восторгаться кем-то лишь потому, что он взрослый или говорит то-то и то-то, а сначала понаблюдайте за ним немного». Пожалуй, это мой лучший совет им. Понаблюдайте за людьми и сделайте собственные выводы. Я говорила им это и про себя. «Посмотрите, достойна ли я быть вашим другом. Ваше дело решить это через некоторое время».

Слава для меня лишь временное и частичное счастье. Даже для беспризорницы, а именно такой я росла. Слава не годится для ежедневного рациона, она не может питать вас. Она лишь согреет вас немного, да и то на время. Это как черная икра. Вы знаете, икру приятно есть, но не тогда, когда ее надо есть ежедневно и взамен всех остальных блюд.

Я не привыкла быть счастливой и потому не считала счастье чем-то обязательным для себя. В какой-то мере его давала супружеская жизнь. Видите ли, я росла не так, как средний американский ребёнок. Средний ребёнок всегда ожидает счастья, успеха, которые должны прийти в определённое время. Однако именно благодаря славе мне удалось встретить двух самых замечательных мужчин, каких только можно встретить, и выйти за них замуж.

Я не думаю, что народ отвернется от меня, во всяком случае, по своей воле. Я люблю людей. «Зритель» пугает меня, вызывает у меня страх, а людей я люблю. Конечно, на них может повлиять пресса или студия, когда начинает распространять всевозможные истории. Но я думаю, что, когда народ идет смотреть фильмы, он может сам судить обо всем. Мы, люди, – странные существа и все же обладаем правом жить собственным умом.

Однажды я оказалась, что называется, у финишной черты – это в самом деле могло быть моим концом. Когда г-н Миллер был под судом за «неуважение к конгрессу», какой-то чиновник заявил, что он должен назвать фамилии его знакомых коммунистов, и я должна его заставить их назвать, иначе мне грозил конец карьеры. Я ответила, что я горжусь позицией мужа, и я поддерживаю его полностью. Но мне сказали тогда, что сделают так, что я больше не буду услышана.

Мне кажется, что вот это чувство обречённости таит в себе и какое-то облегчение. Это похоже на то, что испытываешь, когда не знаешь, у какой черты ты находишься, и вдруг оказывается, что у конечной, и ты вздыхаешь с облегчением: я сделала все, что могла. Но нет, ни в коем случае не сдаваться, надо все начинать сначала и обязательно верить и всегда соответствовать своим потенциальным возможностям.

Сейчас я живу работой и общением с узким кругом друзей, на которых по-настоящему могу рассчитывать. Слава может плестись где-то сбоку, и привет, с меня довольно тебя – славы. И даже если она и дальше будет мне сопутствовать, я всегда знаю: это штука переменчивая. По крайней мере, это нечто мной уже испытанное, но отнюдь не то, чем я ныне живу".