Аномалия, рожденная смертью 3

                Глава № 1 «РЕШЕНО И ТОЧКА»

— Ты точно решил? «Всё хорошо обдумал?» — тихо спросил Мухин.
Он смотрел не на меня, а вперёд, на серую ленту трассы. Утро за лобовым стеклом было блеклым, холодным, как алюминиевая ложка на столе. Я сидел на пассажирском сиденье, упёрся локтем в дверь и кулаком подпирал подбородок. Несколько секунд молчал. Не потому, что сомневался. Просто впервые говорил это вслух, и слова внутри вставали тяжело, как кости после старого перелома.
— Да.
Пауза повисла, между нами, как сигаретный дым в закрытом помещении.
— Как только мы закончим с Кириллычем… я ухожу.
Муха едва заметно кивнул, будто подтверждал собственные мысли. Он и так всё понимал. Всегда понимал раньше, чем я успевал сформулировать.
— Совсем? — спокойно спросил он.
— Совсем. Без «если что — наберу». Без возвратов. Без «надо всего один вопрос решить». Всё. Я выхожу из воровского братства. Из всех дел. Из всей этой… жизни, — я повёл рукой в воздухе, будто мог стряхнуть её с пальцев. — Хватит. Сыт по горло.
В машине было тихо. Только шины ровно гудели по асфальту, как далёкий трансформатор.
— И чем жить будешь? — спросил он без насмешки. Просто по-человечески.
Я усмехнулся краем рта.
— Тем, что у меня лучше всего получается.
— Стрелять? Штабелями людей укладывать и заполнять ими кладбища? — хмыкнул он.
— Драться. На профессиональном ринге.
Я повернулся к окну. В стекле отражалось моё лицо — усталое, жёсткое, с длинным шрамом на щеке и сбитыми костяшками. Лицо человека, который слишком долго жил на адреналине и слишком мало — по-настоящему.
— Я обещал одному человеку. Давно. Когда всё только начиналось… Тренеру своему. Евгению Сергеевичу. Он говорил: «У тебя удар не злой. У тебя удар честный. Такие всегда чемпионами становятся».
Муха тихо хмыкнул.
— Значит, толковый мужик был. Муха помнил про смерть тренера и то, что его повесили, выдав убийство, за самоубийство.
— Он верил, что я стану чемпионом мира. Не района. Не округа. Мира. А я вместо ринга по подвалам скрывался, да в другой стране жил — я пожал плечами. — Кривой маршрут к славе, если честно.
Я помолчал, потом заговорил тише:
— Я ведь больше ничего не умею, Павел Игнатьевич. Ни бизнес строить, ни бумаги читать, ни улыбаться тем, кого презираю. Я умею одно — драться. И очень хорошо умею. Так почему бы не вписать своё имя туда, где дерутся по правилам? В историю бокса. Как Тайсон. Как Гатти. Как Али…
— Представляешь? — усмехнулся он. — «Фёдор по прозвищу Школьник — чемпион мира». Не в сводке. Не в ориентировке. А на плакатах. А не староват ли ты для профессионального бокса?
Он впервые посмотрел на меня прямо.
— В самый раз, — сказал я спокойно. — И знаешь что? Я смогу это всем доказать.
Я сам на секунду растерялся от того, как уверенно это прозвучало.
— Я верю тебе Федя, — сказал Мухин.
— Серьёзно?
— Когда ты дерёшься, у тебя глаза другие, — сказал он. — Не как на стрелке. Не как когда ты кого-то приговорил. Там злость. А в ринге у тебя… жизнь. Ты там живой.
Слова зависли в салоне. Я сглотнул и отвернулся к окну, потому что в груди вдруг стало тесно. Художник в наш разговор не влезал, молча рулил и слушал.
— Я не хочу всю оставшуюся жизнь провести за решёткой, — сказал я глухо. — Как тигр, которого ловят только потому, что он сильный. Я хочу просыпаться и радоваться жизни. Чтобы утро — это просто утро. А не «кто сегодня предаст» и «откуда прилетит».
Я сжал кулак, разжал.
— Хочу идти по улице и не сканировать каждую машину. Не вздрагивать от хлопка двери. Не прятать лицо от камер. Просто жить. Тренироваться. Уставать по-настоящему — от бега, от спаррингов, от работы. А не от того, что мозг всё время в режиме войны и самовыживания.
Муха молчал долго. Потом сказал:
— Ты знаешь, что перестроиться будет тяжело?
— Знаю.
— Там не уважают за прошлое. Там уважают за сегодняшний раунд.
— Тем лучше, — я кивнул. — Значит, всё будет честно.
— А если проиграешь?
Я усмехнулся.
— Я полжизни проигрывал, Павел Игнатьевич. Просто выживал при этом. Проиграть по очкам — это вообще подарок судьбы.
Он медленно кивнул.
— Я тебе помогу.
Я повернулся к нему от неожиданности.
— В любом исходе, — продолжил он. — Выиграешь — буду в первом ряду орать громче всех. Проиграешь — подниму и снова в зал отведу. Захочешь всё бросить — напомню, зачем начал. Но есть только одно условие.
— Какое?
— С Кириллычем — до конца. Чтобы он тенью за спиной не ходил, когда ты на ринг выйдешь. Вообще до конца.
Я протянул ему кулак.
— С этим разберёмся. Для этого мы сейчас и едем на Дальний восток.
Он стукнул своим кулаком о мой.
Машина шла дальше на восток — туда, где нас ждали долги, кровь и последняя война. А где-то глубоко внутри, там, где раньше жила только злость, появилось что-то новое. Не яркое. Не громкое. Просто тихая, упрямая мысль:
Если выживу, обязательно стану чемпионом.
Трасса тянулась серой лентой, машина жадно глотала километры. Впереди выстраивался длинный, как судьба, маршрут: Нижний Новгород, Казань, Пермь, Екатеринбург, Тюмень, Омск, Новосибирск, Красноярск, Иркутск, Чита… и Хабаровск — точка, где всё должно было либо закончиться, либо начаться заново.
Первой серьёзной остановкой значился Нижний. Там нас ждал человек из старых времён — Кипиш. Имя звучало громко, с налётом беспокойной славы, но для меня было пустым звуком. Я о нём не слышал. А такие люди особенно опасны — про них знают все, кроме тех, кому с ними работать.
В дороге мысли разрастаются быстро. Каждый поворот руля подкидывал новый вопрос. Можно ли ему доверять, когда ставки давно выше человеческой жизни? Не решит ли он в последний момент сыграть на другой стороне и продать нас Кириллычу? Тот ради цели скупит людей, технику, дороги и даже тишину вокруг. Если понадобится — поднимет целую армию и погонит её хоть в Хабаровск, хоть на край карты, лишь бы перекрыть мне воздух.
От этих мыслей внутри становилось холодно. Но назад дороги уже не было. Риск сидел с нами в машине молчаливым четвертым пассажиром и тоже смотрел в лобовое стекло.
И всё же я держался за простую вещь — за доверие к Мухе. Он знал Кипиша лично. Не по слухам. А Павлу Игнатьевичу я верил так же крепко, как самому себе. А себе в такие моменты лучше не врать.
Мотор гудел ровно. Дорога тянулась бесконечно. И каждый километр приближал нас к встрече, которая могла изменить весь расклад — или поставить в этой истории жирную точку.
                «КИПИШ»

Детство у него, вопреки всему, начиналось светлым.
Мать умела смеяться так, что маленькая кухня в хрущёвке превращалась в целый мир, где можно было дышать спокойно. По выходным она пекла оладьи, ставила на старенький магнитофон песни Аллы Пугачёвой, и они танцевали прямо между столом и плитой. В такие минуты он верил, что так живут все люди, что за пределами их стен нет ни тревоги, ни боли, ни чужих шагов на лестнице.
Отца он не знал. Только выцветшая фотография в шкафу и короткое, словно обрубленное объяснение: «Ушёл, когда ты был маленький».
Зато был отчим. Тяжёлый, как запах перегара, и такой же неизбежный. Сначала он кричал. Громко, долго, срывая голос. Потом начал толкать мать. А потом дом стал местом, где тишина пугала больше шума. Потому что тишина означала ожидание.
Коля рано научился различать шаги на лестнице. По ним он понимал, каким будет вечер. Он прятал голову в подушку, когда за стеной гремела посуда, а мать плакала так, будто из неё выжимали последние силы. Он взрослел быстро — не в рост, а внутри. Детство сжалось до одного желания: чтобы всё это когда-нибудь закончилось.
В тот день он не собирался никого убивать. Просто всё сошлось в одну точку. Крик. Удар. Упавшая на пол мать. И отчим, который уже не выглядел человеком — только опасностью, нависшей над ними.
Дальше всё произошло стремительно, как во сне, где бежишь и не чувствуешь ног. Он действовал не из ярости, а из холодного отчаяния. Он понял, что если сейчас не он, то больше некому.
Когда приехали взрослые люди в форме, он не сопротивлялся. Просто сел на табурет и смотрел в пол. Мать что-то объясняла, плакала, хватала его за плечи, но он уже словно ушёл далеко. В тот день Николай закончился. Началась дорога будущего Кипиша.
Ему было четырнадцать, когда за ним захлопнулась первая тяжёлая дверь. Металл лязгнул так, будто поставил окончательную точку.
Малолетка встретила его не криками, а внимательными взглядами. Здесь не спрашивали, кто ты. Здесь смотрели, какой ты.
Запах сырости, варёной капусты и дешёвого мыла въелся в память навсегда. Камера была тесной, но главное — чужой. Чужие лица, чужие правила, чужая жизнь, где слабость чувствовали быстрее, чем холод.
В первую же минуту ему бросили под ноги полотенце.
Никто ничего не объяснил. И не нужно было. Это была проверка.
Он посмотрел на тряпку, потом на ребят вокруг. Почти все старше, с жёсткими глазами и насмешками людей, которые слишком рано всё поняли. Коля ничего не сказал. Просто шагнул вперёд, не опуская взгляда, и наступил на лежащее полотенце двумя ногами.
В камере стало тихо.
Кто-то хмыкнул, потому как формально проверка была пройдена. Стоило ему поднять полотенце, все, считай конченный.
— За что? – раздался чей-то голос из глубины камеры.
— Убийство, — тихо ответил он в пространство.
Вопросов больше не было.
Жизнь там текла медленно и беспощадно. Дни были одинаковыми, как решётки на окне. Учились быстро — кто как говорит, кому можно доверять, а кого обходить. Драки случались не из злобы, а из необходимости. Каждый выстраивал себе место в этом замкнутом мире.
Николай не лез вперёд, но и не отходил. Он умел молчать. Умел наблюдать. Умел ждать. И главное — он уже познал настоящий страх дома, поэтому страх за решёткой не ломал его. Здесь всё было честно. Удар наносили без улыбки и без слов про заботу.
Старшие быстро узнали, за что он сидит. История разошлась по корпусу. О матери он не позволил сказать ни одного плохого слова. Постепенно к нему начали относиться иначе. Без насмешек. Без лишних проверок. Не как к герою. Но как к человеку, который однажды сделал то, на что не каждый взрослый способен.
Там он впервые почувствовал странное спокойствие. Мир за решёткой был жестоким, но понятным. Правила грубыми, но прямыми. Там он начал учиться главному — думать наперёд, видеть людей насквозь, отличать шум от настоящего движения.
Малолетка не сделала его зверем. Она сделала его внимательным.
А внимательный человек, выросший из боли, однажды становится тем, кто умеет устроить такой кипиш, что целые города потом не могут понять, откуда всё началось.
Исправила ли его малолетка? Конечно нет. Именно здесь начиналась настоящая преступная иерархия. На зоне правили «активисты», и их слушались все. Администрация делала вид, что не замечает происходящего. Такой порядок был удобен. «Активисты» собирали вокруг себя сильных и опытных подростков, готовых выполнять любые поручения.
Николай поначалу ничего об этом не знал. Со временем понял и выбрал для себя середину. Он решил не прогибаться, но и не переходить черту. Выжидать. Смотреть. Учиться. А дальше — как распорядится судьба.
Учились здесь все хорошо. За плохую оценку учитель сообщал старосте, а тот был приближённым к «активисту». После этого подростка жестоко избивали, чтобы он не позорил коллектив. Администрация закрывала глаза. Успеваемость была отличной, отчёты — красивыми, а значит менять ничего не требовалось.
Били регулярно. Так, чтобы лишний раз головы не поднимали.
В один из вечеров выстроили строй. Приближённый громила шёл вдоль рядов и проверял каждого. Он просто наносил мощный удар в солнечное сплетение. От этого перехватывало дыхание, мир темнел, и человек складывался пополам.
Когда очередь дошла до Коли, громила замахнулся.
Но Коля ушёл в сторону и лёгким толчком направил его собственную силу дальше. Тот потерял равновесие и рухнул на колени.
Коля не стал ждать. Он шагнул вперёд и точным ударом ноги вложил всю силу в затылок противника. Всё произошло за секунды. Тишина обрушилась на барак.
Он понимал, что сделал. Для такого поступка нужна не только смелость, но и внутренний стержень. Он ясно осознавал последствия своего одиночного бунта. Потерять положение — это было ещё не самое страшное. В этих стенах могли лишить и самой жизни.
Но в тот момент он впервые почувствовал, что страх больше не управляет им.
И именно тогда в нём окончательно родился тот человек, которого позже будут называть Кипиш.
За этот поступок старшие его не наказали, а наоборот подтянули к себе, а тот, кто позволил себя ударить и так тупо подставился, опустили и загнали под шконку. Был громила, а теперь стар громила - петушок.
На малолетке его становление происходило не громко, а постепенно, почти незаметно. Там редко выживают те, кто суетится. Там выживают те, кто умеет слушать и делать выводы.
Первый урок он получил уже через пару недель. В столовой начали пропадать хлеб и сахар. Сначала грешили на новеньких, потом на кухню, потом на охрану. Начались подозрения, шёпоты, мелкие разборы. Однажды вечером «актив» решил устроить показательную проверку. Выстроили всех, начали давить, искать виноватых. Николай стоял в конце строя и смотрел не на людей, а на окна. Там каждый день сидел один и тот же парень — тихий, незаметный, почти прозрачный.
В тот вечер Николай просто подошёл к старшему и сказал, что искать надо не среди голодных, а среди тех, кто не ест. Через час нашли тайник. Никто не понял, как он догадался. А он всего лишь заметил, что тот парень каждый день уносит пустую миску, но никогда не просит добавки. После этого на него начали смотреть иначе.
Второй случай произошёл зимой. В корпусе назревал конфликт между двумя группами. Всё шло к большой драке. Администрация уже готовилась закрыть весь блок на строгий режим. Николай предложил старшим не лезть в открытый конфликт. Ночью он пустил слух, что утром ожидается внезапный обыск.
Утром драки не случилось. Все были заняты тем, что прятали запрещённые вещи. Обыск, конечно, не состоялся. Но напряжение ушло. Тогда он впервые увидел, как слух может быть сильнее кулаков и взял этот момент на заметку.
После этого его начали уважать не за силу, а за голову.
Срок у него был большой. Когда подошло время перевода во взрослую зону, он уже не был новеньким. Он был системой.
Во взрослой тюрьме его встретили осторожно. Сидел за тяжёлое дело, но вёл себя спокойно. Он не лез в разговоры, не спорил, не показывал характер. Он просто наблюдал.
Первый месяц он почти не говорил. Второй — начал советовать. Третий — к нему уже приходили.
Однажды в отряде пропал человек. Никто не мог понять, куда он делся. Администрация нервничала, зона гудела. Николай сказал, что искать надо не в камерах, а в больничке. И оказался прав. Человек спрятался там, надеясь переждать конфликт. С этого момента его стали слушать.
Он никогда не рвался наверх. Его поднимали сами. Ему доверяли переговоры, сложные вопросы, ситуации, где любое неверное слово могло привести к крови. Он умел говорить так, что люди сами приходили к нужному решению.
На свободе Кипиш работал по ювелирным магазинам и скупкам антиквариата так, будто это была обычная служба доставки. Вещи исчезали, а милиция даже не подозревала, что в городе происходят кражи. Всё проходило чисто, без крови и лишнего шума. Он не оставлял явных следов, не дарил следствию ни отпечатков, ни случайных улик. И всё же на воровских сходках он никогда не упускал случая между делом обронить пару слов о том, как удачно завершилось очередное дело. Не хвастался, не кичился, просто напоминал о себе. Этого было достаточно.
К тридцати годам его имя уже обгоняло слухи. К сорока он стал легендой. К пятидесяти превратился в часть тюремной мифологии, в историю, которую пересказывали новички, чтобы понять, как устроен этот мир.
К шестидесяти он выглядел не как человек из криминальных хроник, а как усталый профессор. Тонкие пальцы, спокойный взгляд, привычка пить крепкий кофе и долго молчать. Казалось, что он больше принадлежит библиотеке, чем улицам. Но в девяностые, когда ему было чуть за тридцать, его имя произносили быстрее, чем слово «опасность».
Прозвище он получил не за характер и не за вспыльчивость. Он получил его за метод.
Там, где обычный вор действовал тихо, как тень, он приходил как гроза.
Он поднимал такой шум, что города ещё долго пытались понять, что именно произошло.
В одном районе внезапно начиналась массовая драка. В другом срабатывали тревоги на складах, где ничего не исчезало. Где-то перекрывали дороги, где-то появлялись проверки с поддельными документами. Службы метались, начальство теряло самообладание, телефоны разрывались от звонков. Все тушили пожар, которого на самом деле не существовало.
А в стороне от этого хаоса спокойно исчезал груз.
Вагоны, фуры, контейнеры — не по мелочи, а так, словно их просто вычёркивали из реальности. Без свидетелей, без шума, без следов.
И самое удивительное заключалось в том, что он не скрывался.
Ему было мало денег и уважения. Ему нужна была сцена.
Он умел запускать слухи через третьих людей, намекать нужному человеку, улыбаться при встрече так, что всё становилось понятно без слов. Это была его подпись, его автограф.
Доказать ничего не удавалось никогда.
Все знали. Но знание без доказательств оставалось лишь разговорами на кухнях и в прокуренных кабинетах.
Старшие ценили его не за дерзость, а за расчёт. К нему приходили тогда, когда дело считалось потерянным. Когда схема рушилась, люди попадали под наблюдение, сроки поджимали.
Он слушал. Молчал. Задавал несколько коротких вопросов.
И перестраивал всё так, что операция превращалась в сложную игру.
Он создавал ложные цели, второстепенные катастрофы, фальшивые следы. Пока все бегали по кругу, он закрывал дело и спокойно пил чай.
В нём не было суеты.
Будто он заранее знал, что мир всё равно побежит туда, куда он его направит.
Со временем его имя стало не просто кличкой, а явлением.
Если где-то начинался необъяснимый беспорядок, старые оперативники вспоминали фильм Крёстный отец, тяжело вздыхали и говорили, что, похоже, снова прошёл Кипиш.
И самое тревожное заключалось в том, что чаще всего они оказывались правы.
Некоторое время назад его имя всерьёз обсуждали на самом верху. Старшие собирались, спорили, прикидывали расклады и даже выдвигали Кипиша на роль смотрящего по всей России. Для многих это казалось логичным шагом. Он умел держать баланс, не светился, не подставлял людей и, главное, всегда доводил начатое до конца. В его пользу говорили опыт, холодный ум и та самая редкая способность видеть на несколько ходов вперёд.
Но Кипиш отказался. Спокойно, без пафоса и лишних слов. Он выслушал всех, не перебивая, как обычно, долго молчал, а потом лишь усмехнулся и сказал, что человеку достаточно малого, если он умеет это малое сохранить. Объяснил просто, почти по-житейски: нужно сидеть ровно на одном стуле, потому что на двух сразу не усидишь, да и неудобно это.
Старшие переглянулись, но спорить не стали. Они понимали, что за этой внешней простотой скрывался холодный расчёт. Большая власть всегда притягивает внимание, а внимание приносит ошибки. Ошибки приводят к потерям. А Кипиш никогда не играл в игры, где шансы на проигрыш были выше, чем на победу.
С того дня его уважение только выросло. Люди видели, что перед ними человек, которому не нужны титулы, чтобы оставаться силой. Он продолжал работать так же тихо, выстраивая сложные комбинации, двигая людей и события, словно фигуры на шахматной доске. И чем меньше он стремился к вершине, тем больше казалось, что он уже стоит над ней.
Вот такой человек и встречал нас в Нижнем Новгороде, лично гарантируя Мухе полную безопасность. В его манере не было показной серьёзности, не звучало громких обещаний. Всё выглядело буднично, почти спокойно, но за этой простотой чувствовалась тяжесть слова, которое здесь ценили больше любых подписей и печатей.
Павел Игнатьевич ехал к нему стремительно, не оглядываясь, не задавая лишних вопросов. Это многое говорило. Мухин не из тех, кто доверяет наугад. Он видел людей насквозь, и, если уж решал опереться на кого-то, значит, был уверен до конца. Поэтому, наблюдая за его спокойствием, я постепенно тоже отпустил напряжение.
Дорога казалась короче, чем обычно. Внутри не было той привычной готовности к неожиданностям, не возникало желания держать руку ближе к оружию. Всё происходило так, будто мы ехали не на встречу с человеком, вокруг которого ходили легенды, а к старому знакомому, который просто решил помочь.
Если Павел Игнатьевич не боялся, значит, бояться было нечего. Я поймал себя на том, что впервые за долгое время позволил себе расслабиться. Без колебаний, без внутреннего сопротивления. Я полностью доверился Мухе, как доверяются тем, кто уже не раз вытаскивал из самых безнадёжных ситуаций. И в тот момент это казалось единственно правильным решением.

                «ДОРОГА ДАЛЬНЯЯ»

На подъезде к городу, там, где над трассой возвышалась стела с алыми буквами «Нижний Новгород», воздух вдруг стал плотнее. Впереди виднелось скопление машин, мигающие огни и фигура инспектора, который так рьяно размахивал жезлом, будто дирижировал оркестром на последнем аккорде.
Художник спокойно сбросил скорость и аккуратно вывел машину на обочину. Поводов для волнения не было: шли ровно, без рывков, по правилам, ремни безопасности на месте, лица спокойные. Но я давно знал — когда тебя останавливают вот так, с лишним энтузиазмом, дело редко ограничивается проверкой документов.
Стекло медленно опустилось. Инспектор подошёл, козырнул, назвал фамилию. Голос сухой, взгляд живой и слишком внимательный. Он взял документы, но глаза его метались — то на Художника, то на Муху, словно пытались сложить в голове какую-то картинку, где мы никак не вписывались в привычный пейзаж трассы.
— Куда направляетесь? — спросил он.
— Туда, — спокойно ответил Художник, махнув рукой вперёд.
— А откуда?
— Оттуда, — так же невозмутимо показал он себе за спину.
Мухин не выдержал и рассмеялся в голос. Смех его прозвучал слишком свободно для обочины с мигалками. Инспектор прищурился, но лицо его осталось каменным.
— Следуйте за моей машиной, юмористы, — произнёс он, возвращая удостоверение.
Колонна выстроилась быстро. Спереди — патрульная машина, сзади — ещё одна. Мы оказались в аккуратном коридоре из фар и стекла. Дорога тянулась вперёд, сворачивала, уходила в сторону частного сектора. Полчаса пути прошли в напряжённом молчании. Ни сирен, ни лишних разговоров. Только ритм двигателя и понимание, что маршрут нам сейчас не принадлежит.
Вскоре мы въехали в распахнутые ворота огромного особняка. Металлические ворота медленно разошлись в стороны, пропуская колонну внутрь. Передняя машина без остановки прокатилась дальше и исчезла через вторые ворота, которые предусмотрительно уже были открыты. Замыкающая повторила манёвр. Нас же остановили жестом — ладонь вперёд, короткое ожидание.
Автоматические створки за спиной медленно сомкнулись. Пространство двора стало замкнутым и глухим. Охранник, не говоря ни слова, кивнул нам выходить. Мы забрали вещи, едва ступили на плитку, как тот же человек ловко сел за руль нашей машины и укатил вглубь территории. Звук двигателя растворился за поворотом, оставив нас на пустом дворе под камерами и взглядами людей, которых не было видно, но которые точно наблюдали.
— Кого я вижу, — раздался голос.
К нам шёл крепкий мужчина с распахнутыми руками, уверенный в каждом шаге. Он двигался так, будто весь этот двор — продолжение его ладони.
— Коля! «Отлично выглядишь», —сказал Муха, и они обнялись крепко, по-мужски, с тем коротким напряжением в плечах, в котором читается прошлое.
— Когда я узнал, что самому Мухе понадобилась всероссийская поддержка, чуть стакан не выронил, — усмехнулся мужчина. — Видать, крепко тебе надавили на одно место.
— Есть такое дело, Коля. А ты для своих лет бодр, старик, — ответил Мухин.
Смех у них вышел громкий, но глаза оставались внимательными.
Кипиш — а это был именно он — перевёл взгляд на Художника. Тот переминался с ноги на ногу, словно ждал своей очереди на сцену.
— Художник, старый бродяга. Лет тридцать прошло, не меньше?
Он подошёл и протянул руку. Без объятий, только крепкое рукопожатие. Но в этом жесте было больше признания, чем в любых словах. Художник сжал его ладонь с уважением, которое не нуждалось в показной теплоте.
— Не меньше тридцати, — подтвердил он.
Затем взгляд Кипиша остановился на мне.
— Так это и есть тот самый Школьник?
— Да, Коля. «Мой друг Фёдор», — спокойно сказал Муха.
Кипиш внимательно оглядел меня с головы до ног. Взгляд был тяжёлым, цепким, как у человека, привыкшего оценивать без лишних сантиментов.
— Наслышан о тебе. И о том, как тебя пытались списать. И о том, как ты всё перевернул. Редкий случай. На моей памяти впервые, чтобы после решения схода человек сумел доказать обратное и выйти чистым. Такое дорогого стоит. Держи моего краба.
Он шагнул ко мне и протянул руку. Рукопожатие было сильным, проверочным. Я ответил так же. Ни на миллиметр слабее. Несколько секунд — и в его взгляде мелькнуло короткое удивление.
— А ты не хрупкий, — заметил он, скосив глаза на Муху.
— Воспитанник Гвоздя, — тихо сказал Муха. — Царствие ему небесное.
Лицо Кипиша на мгновение стало серьёзным.
— Слышал. Был на похоронах. Видел вас издалека. Не стал догонять — время тогда было не для разговоров. И про Костыля знаю. Прими соболезнования, Паша. Ты всегда держался рядом со стариком.
— Спасибо, — ответил Мухин.
Тишина повисла короткая, но тяжёлая. Двор, особняк, охрана — всё это казалось декорацией к разговору, в котором слишком много недосказанного.
Кипиш первым разорвал паузу.
— Ещё успеем всё обсудить. А сейчас — в дом. Гости мои дорогие, в дом. Что же я вас на пороге держу.
Он развернулся и уверенно направился к широким дверям особняка. Мы двинулись следом, понимая, что настоящая часть встречи только начинается. И за этими стенами разговоры будут уже совсем другими.
Через какое-то время я сидел, обмотанный простынёй, и ловил то редкое, почти забытое состояние, когда тело становится лёгким, а мысли — пустыми и спокойными. Банщик от души прошёлся по мне отборными вениками, будто выбивая из костей усталость, злость и всё, что накопилось за последние месяцы. Я был распаренный, расслабленный, словно заново родился, и маленькими глотками пил ароматный, душистый чай, чувствуя, как тепло разливается по груди.
На столе стояло всё, что только можно было представить: коньяк, водка, виски, пиво. Запах алкоголя смешивался с паром и свежестью древесины. Но я твёрдо решил не портить банное наслаждение спиртным. Такие моменты редки, и тратить их на мутную голову — преступление. Чего не скажешь о моих товарищах.
Художник, развалившись на лавке, потягивал пиво с раками, причмокивал и кряхтел от удовольствия, будто старый кот, которого наконец-то накормили сметаной. А вот между Мухой и Кипишем воздух был напряжённый, почти звенящий. Их разговор сначала проходил мимо меня, но постепенно я начал вникать и понял, насколько он опасный.
— Да как же ты не поймёшь, Коля. Это очень рискованно. Ты представляешь, сколько предстоит ехать на машине? — голос Мухи звучал тихо, но в нём была та сталь, которую он обычно прятал.
— Конечно представляю, — спокойно ответил Кипиш. — Но я должен поехать с вами. Засиделся я тут. Скучно мне, Паша. И не возражай. Я всё решил. Есть ещё один аргумент в мою пользу — это твоя коронация. Я хочу быть рядом. Я выдвигал и поддержал твою кандидатуру.
Муха усмехнулся, покачал головой.
— Вот умеешь же ты, Коля, найти нужные слова.
Кипиш фыркнул.
— Да и вообще, что это я у тебя разрешения спрашиваю? Я вор в законе. Моё слово — это закон.
Муха тяжело выдохнул, будто и правда получил удар.
— Всё. Положил меня на лопатки.
Они молча взяли бокалы с водкой, стукнули друг о друга и так же молча выпили, не произнеся ни одного тоста. В этой тишине было больше смысла, чем в длинных речах.
Решили выезжать утром. Поскольку алкоголь я не употреблял, руль без разговоров выпал мне. Но это завтра. А пока — можно было спокойно поесть, снова зайти в парную, вдохнуть горячий воздух и на время забыть, куда и зачем мы едем. Когда ещё выпадет такой случай? Хотя, если нас в каждом городе по маршруту будут встречать так же, есть риск, что до Хабаровска мы доберёмся не раньше, чем через месяц. И это в лучшем случае.
    Утром меня разбудил уверенный, но деликатный стук в дверь. Я ещё не до конца вынырнул из сна, когда ответил, что можно войти. Однако дверь не открылась. Из-за неё мягкий женский голос сообщил, что пора вставать и завтрак уже на столе.
Ничего себе сервис, подумал я, окончательно просыпаясь. Мир, в котором меня будили не ударами по батарее и не криками, а вежливым голосом, казался почти нереальным. Я быстро оделся, чувствуя лёгкость во всём теле. Сон был глубокий, тяжёлый, настоящий. Такой, какой бывает только после дороги, хорошей бани и редкого ощущения безопасности. Похоже, я проспал часов двенадцать, не меньше. И впервые за долгое время чувствовал себя живым, а не заведённым механизмом.
За большим столом уже сидели Художник, Муха и Кипиш. Лица у них были свежие, спокойные. Вот что значит старая закалка. Когда они разошлись и сколько ещё сидели за рюмкой, я не знал. После бани меня накрыло мгновенно, и я отключился в комнате, которую мне любезно предоставили. Судя по их виду, ночь прошла бурно, но без потерь.
Я налил себе крепкого кофе, вдохнул аромат, сделал глоток и только тогда почувствовал, как возвращается привычная ясность. Вот чего мне действительно не хватало — нормального человеческого сна. Когда организм отдыхает не только телом, но и душой.
Спускаясь по лестнице, я машинально посмотрел в окно… и остановился. Рядом с домом, как два хищника, спокойно лежащие в засаде, стояли две Toyota Land Cruiser 200.
Я видел такие машины только на картинках, да изредка в городе — у людей, которые могли позволить себе не думать о завтрашнем дне. Массивные, тяжёлые, с правильными линиями кузова. В них было что-то первобытное, надёжное, как в броне средневекового рыцаря.
Неужели мне предстоит честь управлять этой легендой?
Кипиш заметил мой взгляд и усмехнулся:
— Полностью бронированные. Два брата-близнеца. Я их заранее заказал на всякий случай. Вот этот случай и подвернулся.
Муха и Художник синхронно повернули головы в сторону окна. Художник даже тихо присвистнул.
— Неплохо ты, Коля, подготовился…
В этих словах было больше уважения, чем шутки.
— Сильно не засиживайтесь. «Через час выезжаем», — сказал Муха, достал сигареты и вышел на улицу.
Когда мы подошли к машинам, я не удержался и провёл ладонью по холодному металлу. Дверь была тяжёлой, как сейф. Когда я открыл её, раздался глухой, уверенный звук. Салон пах кожей, дорогим пластиком и чем-то ещё — спокойствием.
Я сел за руль.
И в этот момент понял, почему люди готовы платить за такие вещи любые деньги.
Руль лёг в руки, как будто был сделан под меня. Высокая посадка давала ощущение контроля. Не просто над дорогой — над ситуацией. Над хаосом. Над судьбой.
Когда двигатель ожил, звук был не резкий, а глубокий, уверенный. Не рычание, а тяжёлое дыхание большого зверя.
Я почувствовал себя иначе. Не просто водителем. Командиром танка.
Эта машина не ехала — она шла. Дорога под ней не скрипела, не сопротивлялась. Она уступала. Каждая неровность сглаживалась, каждая кочка растворялась. В голове возникло странное спокойствие. Если уж мы и попадём в неприятности, этот танк на колёсах даст нам шанс.
Мы выдвинулись синхронно.
В одной машине — как и раньше: Художник рядом со мной, Муха на заднем сиденье. Впереди — Кипиш со своими людьми. Водитель-охранник и ещё один, молчаливый, как тень.
Я нажал на газ.
Тяжёлый внедорожник легко набрал скорость. Вес не ощущался. Только мощь.
Дорога до Казани была неблизкой. По расчётам, при нашем темпе — около семи часов. Но впервые за долгое время путь не казался утомительным.
Иногда судьба даёт не только проблемы. Иногда — и удовольствие.
Главное, чтобы за него потом не пришлось платить слишком дорого.

                Глава № 2 «КАЗАНЬ»

— Ну и сколько тебя можно ждать? — раздражённо сказал Кириллыч, даже не обернувшись, когда дверь тихо закрылась за спиной гостя.
Монах не спешил. Он остановился, оглядел помещение, отметил окна, углы, расстояния, возможные укрытия. Привычка, доведённая до автоматизма. Он сел только тогда, когда сам решил, а не когда его пригласили.
Он не чувствовал себя обязанным этому человеку. Когда смог — тогда и приехал. И так тащился через полстраны, потому что заказчику понадобилось личное присутствие. Мог бы прислать цель по телефону, перевести аванс и не устраивать театр. Но нет. Этот хотел увидеть его. Оценить. Попробовать взять на крюк. Как когда-то сделал Лоскут.
Но у этого старика на него ничего не было. Только слухи.
Монах знал себе цену. Он входил в негласную десятку лучших стрелков, способных работать на запредельных дистанциях. Он был мастером ножевого боя, экспертом по рукопашке и человеком, который не ошибался дважды.
— А с какой целью вы меня ждёте? — спокойно сказал он. — И почему разговариваете в таком тоне, будто я ваш подчинённый? Я вас первый раз вижу. Надеюсь, и последний. Вы заказчик — платите деньги. После этого мы не встречаемся. Связь только по телефону.
Кириллыч усмехнулся.
— Тогда зачем ты приехал? Мог бы всё это по телефону сказать.
— Я приехал, потому что вы крупный заказчик. Хотел понять, с кем имею дело. И себя показать. Чтобы вы убедились: жив ещё Монах. И я — это я, а не кто-то, кто может выдавать себя за меня.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.
Кириллыч кивнул.
— Ладно. Люблю профессионалов. Значит, перейдём к делу.
Он достал папку, но не открыл.
— Цель — человек по прозвищу Школьник.
Монах слегка приподнял бровь.
— Где его искать?
— Он уже в дороге.
— Куда едет?
— На восток.
Монах чуть подался вперёд.
— Конкретнее.
— Сейчас они выехали. Маршрут длинный. Казань. Пермь. Екатеринбург. Возможно, Тюмень. Омск. Новосибирск. Потом Красноярск. Чита. Иркутск. Конечная точка Хабаровск.
— Раз у цели погоняло Школьник… он что, с классом на экскурсии?
Кириллыч усмехнулся.
— Иногда. Только после его экскурсий люди в землю ложатся. И целые кладбища образовываются.
— Его сопровождение?
— Есть. Люди опытные. И машины… непростые.
— Насколько непростые?
— Бронированные.
Монах задумался.
— Значит, не спешат. Уверены в безопасности.
— Именно.
— Цель едет за рулём?
— Иногда. Любит контроль.
— Это хорошо, — тихо сказал Монах. — Человек за рулём предсказуем.
Он взял паузу.
— Задача?
— Уничтожить. Без шума. Желательно так, чтобы никто не понял, кто и как. Желательно несчастный случай.
— Сроки?
— Чем быстрее, тем лучше. Но главное — результат.
— А если не получится на первом участке?
— Тогда дальше.
— А если дойдёт до Дальнего Востока?
Кириллыч холодно улыбнулся.
— Тогда это уже будет твоя проблема.
Монах медленно кивнул.
— Цена удваивается.
— Без проблем, - сказал Кириллыч.
— Половина вперёд.
— Уже готово, можно сказать у тебя на счете.
— Информация?
Кириллыч подвинул папку.
— Фото. Привычки. Охрана. Контакты.
Монах не открыл её.
— Мне нужен не только он. Мне нужен ритм его движения. Кто планирует маршрут? Где ночуют? Кто их встречает?
— Это будет, но позже.
— И ещё.
Кириллыч прищурился.
— Что?
— Я работаю один. Но если понадобится — подключу своих людей.
— Делай, как считаешь нужным.
— Тогда считайте, что заказ принят.
Он встал.
— Когда начнёшь? — спросил Кириллыч.
Монах посмотрел на часы.
— Только что начал.
Он направился к двери, но остановился.
— И ещё.
— Да?
— Если вы решили играть в долгую, не пытайтесь играть со мной.
— Это угроза?
— Это предупреждение.
Монах вышел. Кириллыч остался один.
И впервые за долгое время Кириллыч почувствовал лёгкое, неприятное ощущение, будто сам только что оказался в прицеле. Не физически — нет. Никто не целился в него через окно. Но внутри что-то дрогнуло. Инстинкт, который не раз спасал ему жизнь, тихо шепнул: осторожно.
Неприятный тип, этот Монах.
Он провёл ладонью по шее, словно проверяя, не прилип ли к коже холодок. От Монаха не веяло угрозой — он сам был угрозой. Спокойный, ровный, без лишних движений. Такие не повышают голос, не доказывают, не спорят. Они просто делают.
Кириллыч медленно закрыл папку, хотя Монах к ней даже не прикоснулся. Странно. Большинство сначала хватаются за фотографии, изучают лицо цели, задают десятки уточняющих вопросов. Этот — нет. Он уже просчитывал маршрут. Города. Дистанции. Ритм движения.
От него по коже шли мурашки, а спина покрывалась холодным потом — и не от страха, а от понимания. Такие люди не работают на кого-то. Они работают на результат. А заказчик для них — временная необходимость.
Нужно держаться от него подальше.
Никаких личных встреч после аванса. Никаких лишних разговоров. Только чёткие задачи и деньги. И желательно — не знать, где он находится и что делает. Чем меньше знаешь о хищнике, тем спокойнее спишь. Хотя… с такими всё равно спишь вполглаза.
Кириллыч подошёл к окну. На улице было тихо. Слишком тихо.
Он усмехнулся сам себе.
«Сам его позвал. Сам чуть не обделался от страха».
Но внутренний голос не унимался. Когда-то он видел похожий взгляд — у человека, который потом исчез так, будто его никогда не существовало. Без шума. Без следов.
Монах не суетился. Не торговался. Не демонстрировал силу. Он просто принял заказ.
И именно это пугало больше всего.
В кабинете зазвонил телефон, да так резко, будто выстрелил в тишину.
Кириллыч дернулся всем телом. Даже пальцы, лежавшие на столе, судорожно сжались. Напряжение после ухода киллера ещё не отпустило. Оно висело в кабинете, как густой, тяжёлый дым. Каждый звук казался опасным. Каждый шорох — чужим дыханием за спиной.
Он несколько секунд просто смотрел на аппарат.
Звонок продолжал резать тишину. Настойчиво. Нагло. Будто требовал ответа.
Кириллыч медленно поднял трубку.
— Да.
Он больше ничего не сказал. Только слушал.
На другом конце говорили спокойно, без лишних эмоций. Человек, известный только ему одному. Голос сухой, деловой. Он докладывал. Подробно. Методично.
Где был Школьник. С кем встречался. По какому маршруту двигался. Что ел. В каком отеле остановился.
Даже когда и где заходил в туалет.
Следили профессионально. Чисто. Без хвостов и ошибок. Именно так, как Кириллыч любил. Он не перебивал, лишь изредка прикрывал глаза, будто в голове складывал карту. Он хотел знать всё. До мелочей. Каждую минуту, прожитую Школьником.
Он не собирался подпускать этого человека к себе внезапно. Не хотел жить в догадках, где тот сейчас, кого уже убил и по чьему следу идёт дальше. Не хотел, чтобы однажды дверь его кабинета просто открылась… и стало поздно.
Доклад закончился. Кириллыч выдержал паузу. Секунду. Ещё одну.
— Хорошо. Принял. Следующий отчёт ровно через два часа.
Он положил трубку мягко, почти бережно.
В кабинете снова стало тихо.
Он откинулся на спинку кресла. Провёл ладонью по лицу. Напряжение никуда не ушло, но теперь в нём появилась холодная ясность.
Он посмотрел на дверь, за которой недавно исчез Монах. Потом перевёл взгляд на окно. На город. На движение, которое казалось обычным, но на самом деле давно стало шахматной доской.
Кириллыч слегка улыбнулся. Улыбка вышла кривой, хищной.
— А у меня для тебя большой сюрприз, сучонок… — тихо произнёс он в пустоту. — Надеюсь, ты его оценишь по достоинству. «Очень скоро оценишь», — прошептал он.
И в этот момент впервые за долгое время страх в его глазах сменился ожиданием.

                «ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД»

В те годы в Казани имя Рината Искандарова звучало всё чаще. Особенно его прозвище – «Карат». Имя было не на афишах и не в громких новостях — его произносили с уважением, без лишних комментариев. Он был из тех, кого старшие отмечают коротким взглядом и едва заметным кивком. Молодой, дерзкий, но с холодной, трезвой головой. В пустой беспредел не лез, слово держал, деньги считал внимательно, а людей — ещё внимательнее. В городе, где до сих пор помнили кровавые переделы девяностых и длинные списки пропавших без вести, это считалось редким качеством.
Казань жила по своим законам, сложившимся задолго до его взросления, ещё со времён группировок вроде «Тяп-Ляп» и «Хади Такташ». Ринат вырос позже, но воздух оставался прежним — плотным, пропитанным памятью о старых разборках, о долгах, которые не списываются, и о понятиях, которые не обсуждаются. Он подавал надежды. Его приглашали на серьёзные разговоры. Ему доверяли крупные суммы. Ему поручали то, что другим даже не предлагали.
И однажды он решил, что пора выходить за рамки города.
Схема выглядела простой до примитивности. Почти смешной. Но тогда подобные истории воспринимались как часть игры. Крупная партия компьютеров, телевизоров и прочей техники из-за границы. Доставка в Казань. Перепродажа через свои каналы. Быстрые, горячие деньги, которые пахнут риском и азартом.
Ринат действовал уверенно. Переговоры провёл грамотно, внёс часть предоплаты, произвёл впечатление серьёзного человека, получил товар — и исчез. Кидок прошёл чисто. Без лишнего шума. Без следов.
Он позволил себе расслабиться. Вечером собрались в любимом ресторане. Своя бригада, громкая музыка, тосты, смех. Парни хлопали его по плечу, шутили, что теперь он окончательно вошёл в высшую лигу. Ринат уже строил новые схемы и мысленно делил будущую прибыль и чувствовал себя победителем. И просчитался всего в одном.
Фирма, через которую шёл заказ, оказалась не самостоятельной. За ней стояли люди, напрямую связанные с Кириллычем. А Кириллыч к тому времени уже выстроил на Дальнем Востоке систему, больше похожую на империю. Богатый, расчётливый, терпеливый. Он покупал влияние так же легко, как другие покупают автомобили. Его имя давно звучало далеко за пределами Хабаровска и Дальнего Востока. И он не терпел, когда его трогали. «Карата» нашли быстро.
В тот самый вечер в ресторане он первым почувствовал перемену. Музыка играла, официанты двигались между столами, но в какой-то момент шум словно провалился в вату. Разговоры стихли. Воздух стал тяжёлым. Дверь открылась.
Вошли люди. Спокойные. Незнакомые. Они не размахивали оружием и не повышали голос. Просто перекрыли выходы и расставились по залу так, будто давно знали план помещения. Посетители почти ничего не поняли.
Бригада Рината вскочила одновременно. Один потянулся за ножом — его обездвижили в долю секунды, прижав к полу. Другого ударом впечатали лицом в стол. Третьего сбили с ног и удержали, не давая подняться. Лезвия холодно коснулись горла тех, кто пытался дернуться, и стало слышно только тяжёлое, частое дыхание.
Сопротивляться было бессмысленно.
Ринат понял всё сразу.
Старший из пришедших подошёл к нему и спокойно произнёс, что разговор продолжится в другом месте. Мешок на голову, пластиковые стяжки на запястья, уверенные руки по бокам. Последнее, что он услышал в Казани, — глухое дыхание своих людей и звук отодвигаемых стульев.
Дальше была дорога, шум двигателя, запах авиационного керосина, резкий холод другого города. Когда мешок сняли, он оказался в просторном кабинете с лаконичной обстановкой и тяжёлым столом у окна.
За столом сидел Кириллыч.
Он не кричал и не унижал. Он просто сказал, что Ринат должен, и начал перечислять: суммы, людей, сроки. Голос звучал ровно, без эмоций, но каждое слово ложилось тяжёлым камнем.
Ринат слушал сначала с внутренним сопротивлением, потом молча.
Кириллыч предложил два варианта: исчезнуть навсегда или работать на него. На вопрос «почему именно я» он ответил спокойно, что умные люди полезнее мёртвых, а ошибка уже совершена.
Вербовка не была резкой. Сначала долг. Потом небольшие поручения, безопасные и понятные. Затем задачи посложнее, где на кону стояли серьёзные деньги и репутация. Кириллыч не давил напрямую. Он подводил постепенно, так, что Ринат сам делал шаги, пока однажды не понял: назад пути нет. Так человека сажают на крюк — не рывком, а медленно, через деньги, информацию, доверие и действия, которые уже не позволяют выйти чистым.
    Со временем Ринат стал человеком Кириллыча в Казани. Тот не просто держал его на коротком поводке, а постепенно втянул в крупные дела, дал доступ к деньгам, связям и решениям, от которых зависели целые города. Так Ринат получил своё погоняло — «Карат». Оно прижилось быстро. В нём слышалась и ценность, и холодная твёрдость. Его уважали, к нему шли за разрешением споров и за защитой. Он говорил мало, но каждое его слово имело вес. В какой-то момент ему даже начало казаться, что он держит судьбу за горло, а не наоборот.
Именно тогда он расслабился. Решил, что контролирует всё. Тайно завёл семью, скрывал её даже от своих ближайших людей, считал, что достаточно осторожен. Он не рассказывал, где они живут, не появлялся рядом с ними без необходимости, менял маршруты, проверял хвосты. Ему казалось, что он просчитал всё.
Однажды вечером он приехал в пустую квартиру. Сначала ничего не понял.
Дверь была закрыта. Замки целы.
Внутри — порядок. Слишком аккуратный.
На столе стояла чашка с недопитым чаем, в раковине лежала детская ложка, на диване — плед, который жена всегда поправляла. В комнате дочери всё было на своих местах, только не было самой дочери. Не было её рисунков на столе, не было мягкой игрушки, которую она таскала с собой даже в садик. Воздух казался холодным и чужим.
Он ходил по квартире, трогал вещи, словно надеялся, что они ответят. Позвонил жене — телефон отключён. Набрал охранника, которого тайно поставил рядом с домом, — номер не существовал. Позвонил знакомым, подключил людей, проверил камеры, дворы, дороги. Ничего.
Впервые за много лет он почувствовал настоящий страх. Не тот, который бывает на разборках или в перестрелках, а другой — тяжёлый, вязкий, когда невозможно действовать. Он метался между адресами, сам садился за руль, ездил по городу, пока не понял, что все бесполезно. Всё было слишком чисто.
Ночью зазвонил телефон.
Голос Кириллыча звучал спокойно, даже мягко. Он сообщил, что семья в безопасности, и предложил не совершать лишних движений. Сказал, что они уже за границей, под охраной, и ни в чём не будут нуждаться, пока «Карат» остаётся полезным.
Ринат молчал. Внутри всё горело, но он понимал: любая ошибка будет стоить жизни тем, ради кого он вообще жил.
После разговора он разбил телефон о стену. Потом сел на пол и долго сидел, уставившись в одну точку. Он не кричал, не плакал, но внутри словно что-то оборвалось. В ту ночь он впервые понял, что не свободен. Что все годы он работал не ради власти, а ради чужой игры.
Он пытался действовать. Проверял людей Кириллыча, искал слабые места, поднимал старые связи. Но везде наталкивался на пустоту. Всё было продумано заранее. Жена и дочь жили на вилле у моря, под постоянной охраной. Им покупали всё, что они хотели, их возили по городу, девочку устроили в русскоязычную школу. Снаружи это выглядело как роскошная жизнь, но, по сути, это была клетка.
Каждый вечер он смотрел на фотографии дочери, на короткие видеозвонки, где она улыбалась и рассказывала о школе, не понимая, почему папа не приезжает. Жена держалась, говорила спокойно, но в её глазах он видел страх и немой вопрос.
Он жил с этим годами. Работал, расширял влияние, решал вопросы, поднимался всё выше. Снаружи он становился сильнее, внутри — всё больше зависел. Он понимал, что долг за старую историю давно закрыт. Он заработал для Кириллыча огромные деньги, привёл людей, построил сеть. Он мог уйти в любой момент, если бы не этот рычаг.
Иногда ему казалось, что он найдёт способ освободить их. Он просчитывал планы, перебирал варианты, но каждый раз понимал: малейший промах — и всё закончится. Кириллыч знал его лучше, чем кто-либо. Знал, где нажать.
Со временем «Карат» научился жить с этим грузом. Он стал ещё холоднее, ещё жёстче. Люди видели в нём спокойную уверенность, но никто не знал, что каждое его решение проходит через мысль о семье. Он понимал, что однажды придётся выбирать между властью и теми, ради кого он вообще начал этот путь.
И каждый раз, когда он смотрел в зеркало, он видел не смотрящего по Татарстану, а человека, который слишком поздно понял цену своей ошибки.
— «Так мало пройдено дорог, так много сделано ошибок», — написал когда-то Сергей Есенин.
Эти слова вдруг всплыли у него в голове сами собой, без всякой причины. Он не любил поэзию, не цитировал классиков, да и в его мире за такие вещи обычно не хвалили. Но фраза легла точно в сердце, как выстрел, от которого уже не увернуться.
Ринат долго сидел в тишине, глядя в темноту за окном. Город жил своей жизнью: машины проносились по ночным улицам, где-то смеялись люди, горели окна, кто-то возвращался домой. А у него дома больше не было. Был только пустой воздух, в котором эхом звучали детский смех и тихий голос жены.
Он прокрутил свою жизнь, словно старую плёнку. Казань, первые драки, первая кровь, первые деньги. Друзья, которые исчезли, враги, которых уже не было. Решения, принятые на холодную голову. И одно — принятое на эмоциях. Самое главное.
Он думал, что контролирует всё. Что сильнее обстоятельств. Что может играть по своим правилам. Но правда оказалась проще и жестче: каждый шаг, сделанный ради власти, постепенно лишал его свободы.
Ринат усмехнулся, но улыбка вышла пустой.
— Ошибок, значит…
Он медленно провёл рукой по лицу, словно стирал с него усталость. В его мире за ошибки платили не деньгами и не временем. За них платили близкими.
Где-то далеко, у тёплого моря, его дочь, возможно, в этот момент тоже учила стихи. Может быть, даже те же самые. Он представил, как она запинается на длинных словах, как жена поправляет её, как они смеются.
И от этой мысли стало ещё тяжелее.
Он понимал, что дорога впереди будет короткой и опасной. Но назад пути уже не существовало. Потому что в его жизни было действительно мало дорог. И слишком много ошибок.

                «НАШЕ ВРЕМЯ»

Телефон звонил долго, настойчиво, будто знал, что на том конце не хотят брать трубку. Ринат смотрел на экран и чувствовал, как внутри медленно поднимается тяжёлая тревога. Он знал, кто звонит. И знал, что этот разговор ничего хорошего не принесёт. Ответил не потому, что хотел, а потому что выбора не было. На линии был Кириллыч — человек, которого Ринат ненавидел глубоко, почти физически, до ломоты в висках.
Голос Кириллыча звучал спокойно и ровно. Без нажима, без угроз — именно так, как умеют говорить люди, которым не нужно повышать тон, чтобы их услышали. Он коротко изложил задачу: подставить Школьника любым способом. Сыграть двойную роль. Сделать шаг, после которого дороги назад уже не останется. Организовать всё так, чтобы Школьник сначала потерял опору, затем — репутацию, а если получится, то и жизнь.
У Рината пересохло во рту. Он побледнел, опёрся ладонью о стол, будто пол под ним начал уходить. Он просил, объяснял, почти умолял. Говорил, что в Казань едут серьёзные люди, что они рассчитывают на него, доверяют ему. Голос предательски срывался, слова путались, дыхание стало частым, и он вдруг поймал себя на том, что начинает заикаться, как мальчишка на экзамене. Он не хотел становиться предателем. Не хотел пачкать своё имя окончательно.
На том конце линии повисло долгое молчание. А потом голос стал ещё мягче.
Кириллыч напомнил о вилле на Средиземном море. О доме, где все эти годы жили жена и дочь Рината. Там было всё: охрана, дорогие машины, русскоязычная школа, солнце, чистый воздух и безопасность. Они ни в чём не нуждались. Кроме одного — свободы. Они жили в золотой клетке, двери которой открывались только по команде.
Если поручение не будет выполнено, всё закончится в тот же день. Без лишнего шума. Без предупреждений.
Ринат закрыл глаза. Его просьбы теперь звучали глухо и бессмысленно, словно слова человека, который уже слышит приговор.
Кириллыч говорил без злобы. Почти участливо. Как врач, сообщающий пациенту о неизлечимом диагнозе. Он напомнил, что именно Ринат сам когда-то дал ему этот рычаг. Нарушил негласный закон, позволил себе семью, близких, слабость. А в их мире слабость — это не человеческое качество, а точка прицела.
Связь оборвалась.
Ринат ещё долго сидел неподвижно, глядя в стену. Он отчётливо понял: прежняя жизнь закончилась. Осталась только обязанность и страх за тех, кого он любил. Где-то далеко, у тёплого моря, его дочь, не подозревая ни о чём, писала школьное сочинение о будущем. О планах, о мечтах. И это будущее теперь зависело не от её старания, а от решения отца.
А у отца выбора не было. Классическая вилка. Не выполнишь приказ — жену и дочь убьют. Выполнишь — сам окажешься под ножами. Эти люди не простят предательства. Они едут к нему, доверяя, а он должен будет встретить их и провести туда, где их уже ждёт чужая воля.
«Лучше самому в петлю, чем так», — мелькнула мысль. Но она тут же погасла. О каком честном имени можно говорить, если ты уже зависишь от другого человека? Для авторитета это хуже смерти. Если воры узнают, что у него есть уязвимость, спрос будет жёсткий и закономерный. Нарушил закон — отвечай. Позволил найти слабое место — расплачивайся.
— Рузиль, зайди ко мне, — негромко произнёс Ринат.
Через несколько минут в кабинет вошёл невысокий мужчина лет сорока. Плечи широкие, шея мощная, мышцы проступают даже через плотный свитер. Он двигался спокойно, но в каждом шаге чувствовалась тяжесть и сила.
Ринат мельком посмотрел на него и, стараясь придать голосу привычную ироничность, спросил:
— Слушай, тебе не кажется, что человеческое тело всё-таки имеет предел? Ты футболку сам надеть можешь или уже нужен ассистент?
Рузиль прищурился.
— Мы это обсуждали. Это моё тело и моё здоровье. Если нужен худой помощник — скажи, подберу.
— Да не кипятись. Шучу. Ты меня полностью устраиваешь. И, кстати, не похож на тех, у кого в голове вместо мыслей спортивное питание.
Рузиль лишь усмехнулся. Он давно привык к подколам. Ринат не знал, сколько лет тот выстраивал себя — по кирпичику, по тренировке, по надрыву. Сколько железа было поднято, сколько раз он падал под штангой и вставал снова. Он был не просто любителем зала, а мастером спорта международного класса по пауэрлифтингу, двукратным чемпионом мира, многократным чемпионом страны. За внешней массивностью скрывались дисциплина и холодный расчёт.
— Всё готово к встрече гостей? — спросил Ринат, возвращаясь к делу.
— Особняк готов. Охрана усилена на подъездах и внутри. Персонал на местах: повара, официанты, уборщицы, банщик. Ждут сигнала. Элитные шлюхи тоже наготове, не работают, ждут команды.
— Машина сопровождения?
— На позиции. Встретим и доведём без лишнего шума. Я отвечаю за всё.
Ринат кивнул, но напряжение не уходило.
— Ты понимаешь, кто к нам едет? Кипиш, Муха и Школьник. О их турне сейчас говорит вся страна. Школьник вообще, возведен в ранг святых.
— Ты тоже не последний человек в этом списке, — спокойно ответил Рузиль. — Статус у тебя не ниже. Муха ещё не коронован, но, насколько понимаю, они едут через всю страну именно за этим?
— Верно. Коронация в Хабаровске. Так было решено ещё при Костыле. Это его последняя воля.
— Тогда объясни, почему такой маршрут? Почему не провести всё здесь?
— Потому что место определено давно. А дорога — из-за Школьника. Он в федеральном розыске. Самолёты, поезда — не для него. Только машина.
Рузиль покачал головой.
— Мог бы остаться в Москве.
— Не мог. Для Мухи он больше, чем брат. Почти сын. Школьник не пропустит такую коронацию. Даже если бы его попросили остаться, он бы всё равно поехал. Тайком, наперекор.
— За такое ведь наказывают.
— Наказывают. Но ты помнишь историю в Питере? Когда ему приказали ждать в Москве, а он рванул и вытащил Муху и Художника из рук «Ковчега». У него на неприятности особое чутьё. Будто внутри мотор работает. На месте не сидится.
Ринат замолчал. За окном сгущались сумерки. Впереди была встреча, от которой зависело слишком многое. И каждая минута приближала момент, когда ему придётся сделать шаг, после которого никто уже не сможет назвать его прежним именем.

                «ЧУЖАЯ ВСТРЕЧА»

Мы подъезжали к Казани. Город проступал из утренней дымки медленно и величественно, а над всем этим, как белый корабль на холме, поднимался Казанский кремль. Даже издалека он выглядел внушительно — стены, башни, строгие линии, будто напоминание о том, что здесь испокон веков умели держать оборону.
Я вёл внедорожник уже который час подряд и сам удивлялся, что усталости почти не чувствую. Только лёгкое притупление от бесконечной трассы, которая, казалось, въелась в глаза и продолжала тянуться даже тогда, когда я моргал. Дорога мерещилась впереди ровной серой лентой, уходящей в никуда. Художник большую часть пути спал, откинувшись в кресле и уткнувшись в ворот куртки, будто экономил силы перед чем-то важным. Павел Игнатьевич, напротив, не замолкал ни на минуту. Телефон почти прирос к его руке.
Он разговаривал со своим человеком, оставшимся в Хабаровске за старшего. Судя по тону, дела там шли не так гладко, как хотелось бы. Помощник путался, оправдывался, и с каждой минутой голос Мухина становился жёстче. Он не кричал, но в нём появлялась такая металлическая нотка, от которой становилось не по себе. В какой-то момент он даже тихо застонал от злости, стиснул зубы и продолжил раздавать указания короткими, рублеными фразами.
Закончив разговор, он откинулся на сиденье и произнёс:
— Совсем распоясались без меня. Стоило на время уехать, как шакалы повылазили и начали рвать добычу.
Эта фраза предназначалась мне. Он по-прежнему относился ко мне с уважением, принял моё решение выйти из этой безумной гонки, но я чувствовал — в глубине души он всё ещё надеется, что я одумаюсь и стану рядом, перенимая его опыт управления не только городом, но и целым краем.
— Что за шакалы? — спросил я, не отрывая взгляда от дороги.
— Чёрные. Стоит только дать слабину — налетают стаей. Я не про наших чеченцев, дагестанцев или ингушей, у которых российский статус и свои понятия. Я про тех, кто приезжает сюда и ведёт себя так, будто здесь филиал их родины. Армяне, грузины, узбеки, таджики. Такое ощущение, что у них там центральный офис, а работать и зарабатывать они приезжают к нам.
Я усмехнулся.
— Есть такое. Только у тебя иностранцы, а у меня свои же россияне пытаются всё отжать. Мало им сфер влияния дома — лезут к нам. Ничего против них не имею, но нельзя же так. Приходят без разговоров, без предупреждений. Захватили рынок или предприятие — и объявили себя хозяевами. Работать никто не хочет, всем подавай быстрые деньги. Потом ещё друг перед другом хвастаются, у кого машина дороже и девушка эффектнее.
Муха посмотрел на меня внимательно.
— Наслышан я про твою бойню в лесном городке. Говорят, больше двадцати кавказцев тогда легло.
Я кивнул.
— Если точно, двадцать три. Сивый уже в машине пересчитал, когда мы их в дом заносили. Нужно было собрать всех вместе, чтобы огонь сделал своё дело и не оставил лишних следов.
В салоне повисла тишина. Двигатель глухо урчал, колёса мягко шуршали по асфальту.
— Тебе не говорили, что ты псих? — спросил Муха спокойно. — Тебе в боксе всю голову отбили?
Я усмехнулся.
— Секрет открою, только не смейся. Боксом я занимался не так долго. Пару серьёзных боёв, кандидат в мастера спорта. Ты же помнишь, как тогда поставил меня с Евгением Сергеевичем на огромные деньги. Потому что я помял людей Татарина. Кстати, где он сейчас?
— Там, откуда не возвращаются, — ответил Муха тихо.
Я на секунду отвлёкся от дороги и посмотрел в зеркало заднего вида. Он смотрел на меня через то же зеркало. Взгляд тяжёлый, неподвижный. Было видно, что решение далось ему непросто, но он его принял и назад не оглядывался.
Я вернул внимание на трассу.
— Так вот, после того случая я на ринг больше не выходил. Так что голову мне отбили не в боксе. Всё самое серьёзное было в подпольных боях. Там не за медали дерутся. Там за жизнь. И когда понимаешь, что второго раунда может не быть, начинаешь думать быстрее, бить точнее и не оставлять никому шанса подняться. 
Наш разговор оборвался внезапно.
В салоне коротко треснула рация, и сухой, собранный голос из машины Кипиша прорезал тишину. Они видят встречающую группу. Контакт установлен. Следуем за ними.
Я машинально сбросил скорость и крепче сжал руль. Впереди, у съезда с трассы, уже вырисовывались силуэты нескольких автомобилей. Стояли грамотно — так, чтобы перекрыть обзор посторонним и при этом самим держать под контролем дорогу. Никакой суеты, никаких лишних движений. Только холодный расчёт.
Из динамика снова донеслось: - не терять бдительность, смотреть в оба.
Я кивнул, хотя меня никто не видел. Художник окончательно проснулся и приподнялся в кресле, оглядывая обочину и зеркала. Павел Игнатьевич замолчал, убрал телефон и чуть подался вперёд, будто хотел лучше рассмотреть встречающих через лобовое стекло.
Машины впереди тронулись плавно, без рывков. Мы встали им в хвост. Дистанция — выверенная, чтобы успеть среагировать, если что-то пойдёт не так.
В такие моменты город уже не казался мирным. Даже величественный кремль в стороне выглядел не символом истории, а декорацией к партии, где каждый ход может стать последним.
Я перевёл взгляд с дороги на зеркала и обратно. В такие минуты не бывает мелочей. Один лишний автомобиль, одна резкая остановка, один неверный поворот — и спокойная встреча превращается в бойню.
Колонна набрала скорость и уверенно повела нас вглубь Казани. А я чувствовал, как внутри медленно собирается привычная холодная концентрация. Всё только начиналось.
— А тот, кто нас встречает, ему можно верить? — спросил я, не отрывая взгляда от дороги.
Асфальт тянулся вперёд длинной серой лентой, а за окном мелькали редкие посадки и придорожные столбы. Дорога убаюкивала, но внутри всё равно сидело неприятное чувство — такое бывает, когда едешь навстречу человеку, которого никогда не видел, но от которого может зависеть слишком многое.
— «Карат» зарекомендовал себя правильным и уважаемым человеком. «Мутных дел за ним не имелось», — спокойно сказал Мухин.
Он говорил как обычно — без лишних эмоций, словно читает короткую справку из досье.
— Ага… Или вы просто не смогли их найти, — хмыкнул я.
Мухин чуть повернул голову и на секунду посмотрел на меня. Не зло, не обиженно — скорее устало. Как человек, который уже слишком много лет слушает подобные сомнения.
— Послушай меня внимательно, Федя. «Карат» — вор правильный. Его короновали по понятиям, а не как какого-нибудь апельсина на скорую руку. За ним стоят люди, которые не стали бы рисковать своей репутацией.
Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями, затем продолжил уже чуть тише:
— Поэтому у меня нет оснований не доверять человеку, который вписался в наш приём и сам вызвался сопроводить нас по всему участку дороги.
Машина мягко покачнулась на стыке плит.
— До самого Ижевска он будет рядом. А там… — Мухин кивнул куда-то вперёд, будто уже видел эту дорогу на много километров вперёд.
 — В Ижевске мы останавливаться не будем. Пройдём его ходом и сразу возьмём курс на Пермь.
Я молча кивнул и снова уставился на дорогу.
Слова словами…
Но интуиция у меня была как старый сторожевой пёс — если начинала тихо рычать, значит где-то рядом обязательно пряталась неприятность.
Мы шли плотной, собранной группой и вскоре вышли на закрытую территорию давно заброшенного пионерского лагеря. Название «Здоровье» я успел зацепить лишь краем взгляда — выцветшая вывеска висела криво, словно сама устала ждать тех, для кого когда-то была важна. По дороге сюда мелькали дачи, редкие дома, а за ними открывалась широкая, спокойная Волга. Вид был почти мирный, даже красивый — и от этого внутри становилось только напряжённее, будто эта картинка существовала не для нас.
У массивных ворот стоял охранник. Камуфляж, балаклава, бронежилет, поверх него — разгрузка, набитая запасными магазинами. На бедре — кобура, из которой уверенно выглядывала рукоятка пистолета. В руках — укороченный автомат Калашникова. Он стоял неподвижно, как будто врос в землю, но взгляд под балаклавой цеплял каждое движение.
— Павел Игнатьевич, нам обязательно здесь останавливаться? Почему не гостиница — отдохнули бы спокойно, заправились и дальше пошли, — сказал я, не отрываясь от дороги, хотя внутри уже глухо стучало беспокойство.
— Это обычное гостеприимство, — спокойно ответил Муха. — Мы хоть и проехали всего часов шесть, силы ещё есть, но я хочу до Перми идти без остановок. Надо передохнуть.
От его спокойствия легче не стало.
— Я один это чувствую? «Или у кого-то ещё внутри всё на пределе?» — спросил я, оглядываясь.
— Есть такое, — тихо сказал Художник. — Неспокойно.
— Отставить, — отрезал Муха. — Всё нормально.
Но сказал он это так, что стало только хуже.
Мы подъехали к зданию, вокруг которого по периметру стояли вооружённые бойцы. Полная экипировка, слаженные движения, жёсткие взгляды. Создавалось ощущение, что здесь охраняют не заброшенный лагерь, а нечто куда более ценное и опасное. Из здания вышли несколько человек и направились к нам.
— Привет честной народ, — сказал один из них.
— «Карат», это что за место? «Заброшенный лагерь?» — спросил Кипиш, и в его голосе я уловил ту же настороженность, что сидела во мне.
Карат не ответил сразу. Я успел внимательно его рассмотреть. Лет сорок пять, может чуть больше. Короткая стрижка, залысины, крепкое тело без лишнего жира. В нём чувствовалась уверенность человека, который привык контролировать всё вокруг.
Но взгляд цеплялся не за него.
Рядом стоял другой. Ниже ростом, но настолько массивный, что казалось — шея ему просто не нужна. Плечи раздвигали пространство, руки — как трубы, плотные, тяжёлые. Джинсы на нём выглядели странно, будто ткань просто не рассчитана на такую форму. Он стоял спокойно, но от него веяло силой, которую не нужно было демонстрировать.
— Это моя территория, — наконец сказал Карат. — Закрытая. Для таких встреч. Чтобы удивить, пообщаться… отдохнуть.
— Удивить получилось ещё по дороге, — спокойно ответил Муха.
Они обменялись крепкими рукопожатиями и, будто мы перестали существовать, направились в здание. Домом его назвать было сложно — скорее бывшая администрация лагеря: два этажа, много окон, пустые глазницы стекол, за которыми теперь жила совсем другая жизнь.
Нас туда не пустили.
Дорогу преградил тот самый массивный боец. Он коротко объяснил, что для нас подготовлены отдельные помещения. Голос у него был ровный, без лишних эмоций, но спорить с таким не хотелось.
Мы обошли здание, и за ним открылись аккуратные коттеджи. Слишком уютные для такого места. Слишком новые для всего остального вокруг. Художнику указали на один, меня отвели в соседний. Сказали располагаться, отдыхать. Когда будет еда — позовут. Или можно заказать прямо сюда.
Коттедж оказался одноэтажным: отдельная спальня с кондиционером, небольшая кухня, санузел. Всё чисто, аккуратно, продумано.
Слишком аккуратно.
Я медленно прошёлся взглядом по комнате, не делая резких движений, проверяя углы, потолок, технику, мелкие детали. Искал камеры, скрытые датчики, любые признаки чужого контроля.
Визуально — пусто.
Но ощущение, что за тобой всё равно наблюдают, никуда не делось.
Я попытался открыть окно, но оно не поддалось. Рама даже не дрогнула, словно её намертво вварили в бетон, и от этого простого факта внутри стало неприятно холодно. Я тут же побежал к входной двери — та же ситуация. Ручка не шла, замок молчал, и с каждой секундой становилось всё яснее: нас сюда не просто привезли, нас сюда посадили. Дверь была закрыта на какой-то электронный замок скрытого монтажа, без щелей, без шансов подцепить или выбить с ходу. Нас очень грамотно разделили друг от друга, и теперь каждый из нас оказался в своей коробке, отрезанный от остальных.
Я медленно отошёл от двери, прислушиваясь. Тишина стояла плотная, неестественная, будто звук здесь тоже держали под контролем. Ни шагов за стеной, ни голосов, ни намёка на присутствие людей. Только глухое напряжение, которое нарастало внутри, как перед чем-то неизбежным. Я снова подошёл к окну, провёл пальцами по раме, по стеклу, по откосам — ничего. Всё выглядело обычным, но ощущалось чужим, как будто это место заранее подогнали под одну задачу.
И в какой-то момент я уловил это.
Сначала — едва заметный запах. Лёгкий, почти неуловимый, будто кто-то пролил что-то химическое в соседней комнате. Я замер, сделал вдох глубже — и понял, что не ошибся. Воздух изменился. Он стал плотнее, тяжелее, будто в нём появилось что-то лишнее. Я резко развернулся к двери, ударил в неё плечом, потом кулаком, без особой надежды, но уже с нарастающим раздражением. Ответа не было.
Запах усиливался.
В висках глухо застучало, в груди появилось неприятное давление. Я сделал ещё шаг, потом ещё, стараясь держаться на ногах ровно, но пространство будто поплыло, стало мягким, ненадёжным. Мысль пришла сразу, холодная и ясная: газ.
Я рванул к окну ещё раз, попытался выбить стекло локтем, но удар вышел слабым, будто рука больше не слушалась. Воздух уже не просто давил — он тянул вниз, затягивал, как густая вода. Я вдохнул ещё раз и тут же пожалел об этом: в голове вспыхнула короткая вспышка, как от перегрузки, и всё вокруг начало терять резкость.
Я отступил на шаг, упёрся ладонью в стену, пытаясь удержать равновесие. Сердце билось чаще, но с каждым ударом становилось тяжелее. Взгляд цеплялся за детали — стол, дверную ручку, тень от окна — и тут же соскальзывал, будто мозг не успевал за происходящим.
Последнее, что я успел подумать, было простым и злым: нас не просто закрыли — нас убирают.
Ноги подогнулись неожиданно легко. Я ещё попытался удержаться, сделать шаг, но тело уже не слушалось. Пол встретил быстро и глухо. Сознание уходило так же стремительно, как и пришло понимание происходящего. Мир сжался до узкой полосы, в которой остался только тяжёлый воздух и собственное дыхание, становящееся всё тише.
Потом стало темно.

                Глава № 3 «ЛОВУШКА ЗАХЛОПНУЛАСЬ»

Не знаю, сколько прошло времени. Я с трудом приоткрыл глаза, и мир передо мной расплылся, словно его накрыли мутной плёнкой. Контуры предметов плыли, не складываясь в чёткую картину, и я не мог понять, где нахожусь — в том же коттедже или уже где-то внизу, в холодном и тесном подвале. Ощущение пространства исчезло, осталась только вязкая неопределённость.
Голова раскалывалась так, будто внутри неё медленно проворачивали что-то тяжёлое и тупое. Во рту стояла сухость, язык прилипал к нёбу, а дыхание давалось с усилием, словно воздух по-прежнему был чужим. Я попытался пошевелиться, но тело отозвалось с задержкой, неохотно, как после сильного удара.
Голову было трудно оторвать от пола. Казалось, её придавили чем-то массивным, невидимым, и любое движение требовало усилия, на которое у меня почти не оставалось сил. Я сжал зубы, медленно упёрся ладонями и попытался приподняться, но мир тут же качнулся, поплыл сильнее, и в висках снова глухо застучало.
Сознание возвращалось рывками, будто меня вытаскивали из глубины не до конца. Я задержал дыхание, прислушался к тишине вокруг и почувствовал, как вместе с болью начинает подниматься другое чувство — холодное, цепкое.
Я был жив и это самое главное.
В чувство меня вернул сильный удар в солнечное сплетение. Воздух вышибло резко и глубоко, будто изнутри вырвали опору, и я понял — били ногой, били точно и без лишних сомнений. Боль пришла сразу, тяжёлая и вязкая, расползлась по телу, возвращая сознание быстрее любого крика. А раз есть боль — значит, я жив и скоро приду в форму.
Я сделал короткий, рваный вдох, стиснул зубы и попытался собраться, удержать мысли в одной линии. Нужно было понять, что происходит: чья это работа — чья-то самодеятельность или за этим стоит Кириллыч, который снова играет свою игру, не оставляя лишних следов. В голове медленно выстраивалась цепочка, но пока она больше напоминала обрывки, чем ясную картину.
Не менее важно было другое — где сейчас Муха и Художник. Их тоже должны были вырубить, развести по разным точкам, и теперь каждый из нас мог оказаться в своей ловушке. Эта мысль зацепилась и не отпускала, заставляя держаться, не проваливаться обратно в темноту.
Я лежал, чувствуя, как тело постепенно возвращает контроль, и внутри появилась знакомая холодная ясность. Чуйка не подвела — она сработала вовремя, как и всегда. Только вот теперь это уже не имело значения: всё, что должно было случиться, уже случилось.
И странно, но тревога исчезла. Индикатор внутри замолчал, будто выгорел до нуля. Значит дальше – только действие и весьма решительные.
Они ещё не знают, с кем связались. Во мне медленно поднималась жёсткая, холодная решимость: доведу до конца, не дам слабину и никого не пожалею. Пусть потом не удивляются тому, что сами же и запустили. Вот тебе и гостеприимство, вот тебе и показное уважение — пустые слова, за которыми скрывалась совсем другая игра. Плевать хотел «Карат» на всё это, и теперь это стало очевидно и до боли ясно.
Но одной злости было мало. Нужно было понять, что им движет, ради чего он пошёл на такой шаг. Это не выглядело как импульс или ошибка — слишком всё было выстроено, слишком аккуратно нас развели и закрыли. Значит, решение было принято заранее, и за ним стояло нечто большее, чем простая прихоть.
Я медленно втянул воздух, стараясь унять боль и привести мысли в порядок. Если «Карат» решил сыграть против нас, то он должен был понимать, чем это для него закончится. Ему грозит «деревянный макинтош». Люди такое не прощают, и последствия всегда находят своего адресата. Возникает только один вопрос: что должно было перевесить страх перед этим?
Ответа пока не было. Но я был уверен в одном — как только появится возможность действовать, я ей воспользуюсь. И тогда всё встанет на свои места.
Я попытался снова подняться с пола и даже сумел принять позу Лотоса, стараясь собрать мысли и сосредоточить тело. Но едва успел успокоиться, как в область груди прилетел удар такой силы, что дыхание вырвалось наружу рывком. Меня резко отбросило спиной к стене, и затылок с глухим стуком встретил что-то твёрдое. Мир рванулся и потек, глаза снова потемнели, сознание ушло, словно его вытащили наружу, и я в очередной раз отключился.
В себя я приходил медленно, будто выныривал из вязкой, тягучей темноты, которая не спешила отпускать. Приоткрыв веки, я не увидел ничего — ни контуров, ни теней, ни малейшего намёка на свет. Глухая, плотная чернота давила со всех сторон. Я резко зашевелился и только тогда понял, что руки больше не связаны. Это означало одно — меня уже перетащили. Куда-то. В другое место.
Я машинально потянулся к затылку, и тут же скривился от тупой, расползающейся боли. Пальцы наткнулись на липкие, спутанные волосы. Кровь. Значит, рассекло меня знатно, не царапина — нормальный такой разрыв, с запасом. Я на секунду замер, пытаясь понять главное — ослеп я или просто оказался в такой темноте, где свет даже не предполагается. Ни одного луча, ни малейшей щели, словно меня закопали заживо.
Я поднялся, пошатываясь, и вытянул руки перед собой. Пальцы упёрлись в холодную поверхность. Стена. Я двинулся вдоль неё, медленно, шаг за шагом, считая расстояние и прислушиваясь к каждому шороху. Помещение оказалось небольшим — я довольно быстро обошёл его по кругу. Где-то впереди рука наткнулась на металл. Ручка. Дверь.
Я тут же опустился на пол, прижался щекой к холодной поверхности и повернул голову так, чтобы ухо оказалось ближе к щели. Сквозь неё пробивалось едва заметное движение воздуха — слабое, почти неуловимое, но живое. Значит, снаружи есть пространство. Есть воздух. Но почему тогда такая глухая тьма, будто меня закрыли в коробке без единого зазора?
И тут меня накрыло ощущение, от которого внутри стало неприятно холодно. Дежавю. Я уже был здесь. Не в этом месте — в этой ситуации. Перед глазами всплыл Китай, Харбин, тот проклятый подвал, где меня держал Кириллыч. Три месяца, вырванные из жизни, проведённые в темноте, среди сырости и собственного дыхания.
Сценарий повторялся с пугающей точностью. А повторяют, как известно, только то, что уже однажды сработало. Это был его почерк — без лишнего шума, без суеты, холодно и методично. Я даже не сомневался: за всем этим стоит Кириллыч. А значит, казанский авторитет «Карат» сидит у него на крючке. Вопрос только в том, на каком именно — деньги, страх, семья или что-то ещё, куда глубже и грязнее. Но это уже задача на потом. Если будет это «потом».
Мысли перескочили на другое. Муха. Художник. Где они сейчас? Живы ли вообще? В груди неприятно кольнуло. Я надеялся, что их не тронули. Хотя надежда в таких делах — вещь почти декоративная.
Время растянулось в бесконечную резину. Я сидел, прислонившись к стене, слушал собственное дыхание и редкие удары сердца в висках. Часов шесть прошло или весь день — сказать было невозможно. Здесь не было времени, только ожидание.
А потом свет ударил внезапно, как выстрел. Я инстинктивно закрыл глаза рукой, зашипел и отвернулся. Даже сквозь веки он резал, будто кто-то включил прожектор прямо в лицо. Постепенно я приоткрыл глаза, давая им привыкнуть, и начал осматриваться.
Помещение оказалось похоже на контейнер. Узкое, вытянутое, с жёсткими стенами и глухим потолком. Только не металл — дерево. Плотное, грубо сбитое, как ящик для груза, который не жалко уронить.
Я провёл взглядом по углам и усмехнулся краем губ. Морской контейнер без моря. Ни качки, ни звуков, ни запаха соли. Значит, я под землёй. Бункер. Этим и объясняется вся эта абсолютная темнота, в которой даже свету не за что зацепиться.
Интересно, что дальше. Вода, еда — без этого долго не протянуть. Про остальное даже думать не хотелось. Или они решили сыграть в долгую — просто закрыть меня здесь и подождать, пока организм сам сдастся. Без лишней крови, без шума, без свидетелей.
Если цель — убрать меня, не касаясь руками, то схема выбрана почти идеально. Усыпить газом, лишить движения, запереть и оставить. Всё чисто, тихо и без следов. Почти профессионально.
Почти.
Я медленно выдохнул и провёл языком по пересохшим губам. Во рту стоял металлический привкус, словно я глотал ржавчину. Организм уже начинал напоминать, что время здесь работает против меня, а не на меня.
Я поднялся и снова прошёлся вдоль стен, на этот раз внимательнее, с холодной головой. Доски были подогнаны плотно, но не идеально — где-то чувствовались щели, едва заметные, больше на уровне ощущений, чем зрения. Я постучал костяшками пальцев — звук глухой, плотный. Снаружи, судя по всему, либо земля, либо ещё один слой конструкции.
Дверь выглядела единственным слабым местом. Я подошёл к ней, провёл ладонью по поверхности, нашёл ручку, попробовал провернуть — безрезультатно. Закрыто. С той стороны. Без сюрпризов.
Я упёрся лбом в дерево и на секунду прикрыл глаза. В голове уже начинала выстраиваться простая и неприятная картина: меня не просто изолировали — меня выключили из игры.
Я сжал зубы и резко ударил плечом в дверь. Дерево отозвалось глухим ударом, но не поддалось. Ещё раз. И ещё. Боль отозвалась в теле мгновенно, но злость оказалась сильнее. В какой-то момент я остановился, тяжело дыша, и усмехнулся.
Глупо. Если бы всё было так просто, меня бы не запирали.
Я отошёл и сел на пол, привалившись спиной к стене. Нужно было думать, а не ломиться, как в первый раз. Кириллыч не из тех, кто делает что-то вполсилы. Если он закрыл меня здесь, значит, уверен, что я не выберусь. А я не люблю, когда кто-то в чём-то уверен за мой счёт.
Взгляд снова упал на щель под дверью. Едва заметная, но она была. Я лёг на живот, приблизил лицо и стал всматриваться. Снаружи — ничего. Ни теней, ни движения.
Я задержал дыхание и прислушался. Сначала — тишина. Потом… где-то очень далеко, почти на грани восприятия, что-то глухо ударило. Металл? Дверь? Или просто эхо в голове?
Я замер. Через несколько секунд — снова. Такой же звук, только чуть отчётливее. Значит, я здесь не один. Или, по крайней мере, не в полном вакууме. Где-то рядом есть жизнь. Или работа. Или такие же, как я.
Я медленно поднялся, ощущая, как тело начинает наливаться тяжестью. Голова гудела, рана пульсировала, но сознание, наоборот, становилось яснее. Это всегда так — когда прижимает, лишнее отваливается, остаётся только суть.
— Ну что, Кириллыч… — тихо проговорил я, глядя на дверь. — Посмотрим, кто кого переждёт.
Я отошёл в угол, сел так, чтобы видеть и дверь, и всё помещение сразу. Экономить силы — первое правило. Второе — не паниковать. Паника здесь убивает быстрее, чем голод.
Время снова потянулось, но теперь я уже не просто ждал. Я слушал. Ловил каждый звук, каждое изменение воздуха. И где-то внутри, под усталостью и болью, медленно разгоралось знакомое чувство — холодное, цепкое, как сталь.
Меня заперли. Ошибка только в одном — оставили в живых.

                «ТЫ ДЕБИЛ?»

— Ты дебил? Вот ответь мне честно — ты дебил? — голос Кириллыча рвал пространство, будто не по телефону шёл, а прямо из-за спины, с хрипом, срываясь на злую, почти животную ярость.
— Да что не так-то? — Ринат отодвинул трубку от уха, поморщился и бросил взгляд в сторону, словно надеялся, что крик стихнет сам собой. Но тот только усиливался, разгоняясь, как мотор на пределе.
Кириллыч не просто злился — его несло. В голосе не было пауз, не было сомнений, только давящая, вязкая агрессия, от которой становилось не по себе даже через динамик.
Рузиль, сидевший напротив, всё прекрасно слышал. Он не знал, кто именно на том конце, но понимал главное — так с Ринатом не разговаривают. Не при жизни. Не если не хотят потом объясняться. Его мощные плечи чуть напряглись, челюсть сжалась, а на лице появилась кривая, недовольная гримаса. Взгляд стал тяжёлым, оценивающим, как у человека, который уже мысленно прикидывает расстояние и последствия.
Ринат же держался. Внешне спокойно, даже с лёгкой раздражённой усталостью, но внутри уже начинало закипать. Он не любил, когда на него давят. Тем более так — в открытую, без тормозов, будто он мальчик на побегушках, а не человек, за которым стоят люди и слово.
— Я тебя спрашиваю, ты вообще думал, что делаешь? — Кириллыч резко понизил голос, но от этого он стал только тяжелее, как перед ударом. — Или тебе уже всё равно, кто там и как после тебя разгребать будет?
Ринат медленно провёл ладонью по лицу, собирая мысли в кулак. В комнате повисло напряжение — густое, ощутимое, как перед грозой. Даже воздух будто стал плотнее.
Рузиль чуть подался вперёд, не сводя взгляда с Рината. В его глазах читался немой вопрос, но вмешиваться он не спешил. Пока.
— Говори нормально, — наконец тихо, но жёстко ответил Ринат, возвращая трубку к уху. — Без крика. Тогда, может, и пойму, что тебя так разнесло.
На секунду повисла пауза. Короткая, но напряжённая, как натянутая струна. И в этой паузе стало ясно — дальше разговор пойдёт уже совсем на другом уровне.
— Ты зачем его посадил на привязь? У тебя был шанс закрыть вопрос тихо, без лишнего шума, без лишних глаз. Сменил бы газ — и Школьник уже был бы в земле, а все мои задачи решены. Но нет. Тебя зачем-то потянуло играть. Он тебе что, дорог стал? Я дал чёткий приказ — подставить или убрать. Где здесь было место для фантазии?
— Послушай меня внимательно, — голос «Карата» стал холодным, собранным, без лишних эмоций. — Во-первых, не разговаривай со мной так. Во-вторых, ты находишься за тысячи километров и не понимаешь, что происходит на месте. И в-третьих, решения здесь принимаю я.
И я сам решу, как мне действовать.
На другом конце повисла короткая пауза, в которой уже не было крика, но чувствовалось напряжение — плотное, как перед разрядом.
— Как скажешь, — наконец ответил Кириллыч, и в его голосе появилась сухая, неприятная ровность. — Задача у тебя есть. Мне не важно, каким способом ты её закроешь. Я больше не хочу слышать о Школьнике.
Связь оборвалась резко, без прощаний.
Кириллыч ещё некоторое время смотрел на телефон, будто тот мог что-то добавить к сказанному. Внутри медленно поднималось раздражение, смешанное с пониманием: всё пошло не так. Совсем не так, как он рассчитывал.
Он знал, с кем имеет дело. Школьник не был тем, кого можно просто оставить в коробке и забыть. Слишком живучий, слишком упрямый, слишком опасный, чтобы рассчитывать на случай.
Мысль пришла неожиданно, как вспышка. А что, если раскрыть «Карату» чуть больше? Намекнуть на то, что Школьник — не совсем обычный противник. Возможно, это заставит его действовать аккуратнее, убрать из головы лишнюю самоуверенность и, наконец, прислушаться.
Кириллыч медленно провёл языком по губам и едва заметно покачал головой.
Неееее.
Губы сами растянулись в тонкую, почти довольную улыбку. В этой игре лучше оставить всё как есть. Пусть «Карат» действует вслепую. Пусть считает, что контролирует ситуацию.
Если он справится — вопрос будет закрыт. А если нет…
Тогда Школьник сделает всё сам. Быстро, жёстко, без лишних разговоров. И вместе с «Каратом» посыплется всё его окружение.
И вот тогда на сцене появится другой человек. Тот, кто не ошибается. Тот, кто доводит начатое до конца.
Монах.
Кириллыч откинулся на спинку кресла, глядя в пустоту перед собой. Картина складывалась всё чётче, почти красиво в своей жестокости.
В любом исходе он оставался в плюсе.
А значит, можно было просто немного подождать.

                «МОНАХ»

Выяснять, кто такой «Карат», долго не пришлось — это имя в этих краях знали слишком хорошо. Любой уважающий себя бизнесмен или барыга рано или поздно проходил через его руки: сделки, споры, делёж — всё шло с его ведома и под его молчаливым одобрением. Потоки денег текли ровно, без сбоев, и доля «на общее» отчислялась так же исправно, как часы. О том, что в город должны приехать несколько воров, знали единицы. Остальные чувствовали это кожей — напряжение в воздухе становилось гуще, как перед грозой.
Монах не тратил время на догадки. Он знал: они скоро будут здесь. Вопрос был только в том, где именно их искать и кто первым выйдет из тени. Найти штаб-квартиру «Карата» оказалось делом техники. Оставалось главное — ждать. Устроившись в неприметной машине, он растворился в окружающем фоне и стал частью улицы. За время, проведённое в Казани, он собрал всё, что было нужно: фотографии, привычки, маршруты. «Карат» и его верный телохранитель Рузиль по прозвищу «Амбал» должны были рано или поздно появиться. И тогда начнётся настоящая работа.
Ожидание не подвело. Спустя некоторое время к офису медленно подкатил массивный чёрный внедорожник. Дверь открылась, и наружу выбрался «Амбал» — тяжёлый, уверенный, словно кусок скалы, сорвавшийся с места. Он не оглядывался, не суетился, просто вошёл внутрь, как хозяин. Этого было достаточно. Цель появилась, и вместе с ней исчезла неопределённость. Монах поймал след — и теперь держал его, как хищник, не позволяя ни малейшей слабости.
Прошёл примерно час. Двери офиса снова открылись, и на улицу вышли уже двое — «Карат» и «Амбал». Они сели в машину, и почти сразу за ними двинулся ещё один автомобиль сопровождения. Монах тронулся следом, но держал дистанцию. Он работал чисто, без лишнего риска: где-то гасил фары перед поворотом, где-то, наоборот, добавлял в салон яркую деталь, чтобы изменить силуэт машины в зеркалах заднего вида. Он не лип к хвосту, не давил — просто держал их в поле зрения, словно невидимая тень, которая всегда рядом, но никогда не попадает в свет.
Город остался позади. Дорога потянулась через дачные посёлки, редкие деревни, пустые участки земли. Машины шли уверенно, не сбавляя темпа. В какой-то момент колонна свернула на узкую дорогу, больше похожую на забытую тропу. Монах выждал паузу и последовал за ними. Пыль легла, звук моторов растворился, и впереди показался старый пионерский лагерь. Вывеска покосилась, краска облупилась — место выглядело мёртвым, но слишком уж аккуратно для заброшенного.
Он не стал подъезжать вплотную. Свернул в сторону, оставил машину в тени деревьев и дальше пошёл пешком, взяв с собой рюкзак. Винтовку он не брал — она ждала своего часа в надёжном схроне. Сейчас ему хватало бинокля, хорошей оптики и проверенного пистолета с глушителем. У ворот он сразу заметил камеры. Работали они чётко, без слепых зон. Пришлось уйти в лес, раствориться между деревьями и двигаться дальше, осторожно, почти бесшумно.
Забор вокруг лагеря был высоким, крепким, явно не для вида. Монах обошёл территорию по кругу, выискивая точку, откуда можно было бы видеть всё, что происходит внутри. Подходящее место нашлось на возвышенности, но даже оттуда обзор оставался неполным. Пришлось подниматься выше. Он выбрал массивное дерево, забрался наверх и устроился так, чтобы ветви скрывали его силуэт. Отсюда лагерь лежал как на ладони.
Движение внутри не прекращалось. «Амбал» метался между постройками, отдавал короткие распоряжения, собирал людей в группы. Его фигуру невозможно было перепутать ни с кем — он выделялся даже среди своих. Через оптику всё было видно чётко: оружие, экипировка, напряжённые лица. Люди были готовы к бою, и это чувствовалось в каждом их движении. Они не просто ждали — они готовились.
Группа бойцов под руководством «Амбала» прошла к открытой площадке. Рядом стоял контейнеровоз с установленным краном — машина, способная сама грузить и выгружать тяжёлые конструкции. Чуть в стороне угадывался контур металлического контейнера, утопленного в землю почти полностью. С поверхности он был почти незаметен. Всё выглядело так, будто в нужный момент контейнер поднимут, погрузят и увезут, не оставив следов.
Картина складывалась слишком чётко. Это была не случайная находка и не склад. Это была ловушка. И предназначалась она явно не для кого-то случайного. Монах не спешил с выводами, но внутреннее чувство уже подсказывало ответ. В таких местах не готовят пустые конструкции. Здесь всё делается под конкретного человека.
Оставалось ждать. Он не сводил глаз с лагеря, не позволяя себе расслабиться ни на секунду. Время тянулось медленно. День сменился ночью, ночь — туманным предрассветным часом. Тело ныло от неподвижности, но разум оставался ясным. Чтобы не дать себе застыть, он разминался прямо на ветке — короткие упражнения, чёткие движения. Пара кусочков горького шоколада помогала держать концентрацию.
И только в середине дня ожидание было вознаграждено. На горизонте появились машины. Тяжёлые, бронированные, знакомые по ориентировкам. Они двигались уверенно, без суеты, как люди, которые знают, куда едут и зачем.
Монах сменил бинокль на антибликовую оптику и сосредоточился. Два чёрных внедорожника остановились у бывшего административного здания. Из них начали выходить люди. Многие были ему незнакомы, но это не имело значения. Одного он узнал сразу — Мухин. Лицо, профиль, манера держаться — всё было давно изучено. Когда-то именно через него проходила цепочка, приведшая Монаха к ликвидации «Костыля».
Затем его взгляд остановился на другом человеке. Он вышел чуть позже, спокойно, без лишних движений. Монах задержал на нём внимание дольше, чем на остальных. Перед ним стоял тот самый человек, о котором говорили слишком много, чтобы это было просто легендой. Фёдор. Школьник.
Он выглядел старше своих лет — лицо, на котором время оставило больше следов, чем должно было. Шрам на все лицо. Жёсткий взгляд, собранность в каждом движении, внутренняя усталость, спрятанная глубоко внутри. Жизнь прошлась по нему тяжело и без скидок, и это читалось сразу. Монах запоминал каждую деталь: осанку, жесты, ритм шага. Ему хватало одного взгляда, чтобы сохранить человека в памяти навсегда.
Мухин, в сопровождении «Карата» и вора в законе «Кипиша», неспешно прошёл в административное здание. Всё выглядело буднично, почти официально — как будто приехали обсудить контракт, а не делить живых людей на удобные куски. А вот Школьника вместе с седым мужиком повели в сторону коттеджей. Развели, как и положено — без лишнего шума и суеты.
Седого завели в ближайший домик, быстро и без церемоний. Школьника же «Амбал» лично сопроводил ко второму. Дверь открылась, пропустила внутрь и так же спокойно закрылась за спиной. Щёлкнул замок — коротко, почти вежливо.
Школьник оказался внутри один.
Монах уже лежал в позиции, наблюдая за коттеджем через оптику. Окно было как на ладони — чистый угол, без помех. Он терпеливо выжидал, не двигаясь, словно сам стал частью холодного воздуха вокруг. Через несколько секунд занавеска едва заметно дёрнулась, и в проёме мелькнуло лицо Школьника. Быстро, настороженно. Тот явно не расслаблялся — взгляд цепкий, движения резкие. Похоже, первым делом решил проверить окно.
Монах чуть сместил прицел, переводя внимание на входную дверь. Ручка. Вот сейчас всё станет ясно.
Если человек внутри чувствует подвох — он идёт к выходу. Это всегда так. Инстинкт сильнее любых договорённостей.
И вот — едва заметное движение.
Ручка дёрнулась.
Сначала один раз, будто на пробу. Потом ещё. Уже с усилием, с нарастающим напряжением. Дверь не поддалась. Металл остался глух и равнодушен к чужой воле. Ручка задвигалась чаще, нервнее — короткая вспышка борьбы, запертая в нескольких квадратных метрах.
И вдруг всё стихло.
Ни движения, ни тени.
Монах медленно выдохнул, не отрывая глаза от прицела.
— Чисто сработано… — пробормотал он себе под нос.
«Карат» сыграл грамотно. Развёл всех по отдельным клеткам, не дав ни малейшего шанса на координацию. Всё тихо, аккуратно, без лишней крови. Как будто не люди — фигуры на доске.
Но держать такого, как Школьник, просто запертым — это не про осторожность. Это про план.
Монах чуть прищурился, прокручивая в голове варианты. Слишком опасный зверь, чтобы оставлять его в сознании. Слишком непредсказуемый, чтобы пытаться разговаривать на равных.
Значит… Усыпить.
Он едва заметно кивнул сам себе, будто поставил точку.
— Конечно… — тихо произнёс он. — Всё проще, чем кажется. Газ.
Они заперли его в коттедже и пустили усыпляющий газ.
Монах медленно повёл стволом оптики в сторону, отрываясь от безмолвного коттеджа. Там не происходило ничего — тишина стояла такая, будто домик вымер. Ни движения, ни намёка на жизнь. Как будто внутри и не было человека вовсе. Зато жизнь кипела чуть дальше.
Его взгляд зацепился за контейнер, зарытый в землю по самую крышу. Металлическая коробка, ничем не примечательная, таких здесь было десятки. Но именно к контейнеру в земле вдруг быстро подбежал один из бойцов. Двигался он уверенно, без лишних жестов, как человек, выполняющий давно отработанное действие.
Он ловко вскарабкался наверх, стукнув ботинками по рёбрам жёсткости, и, не теряя ни секунды, откинул верхний люк.
Монах чуть подался вперёд, прижимаясь к окуляру. В оптике всё стало чётким, почти осязаемым.
Боец наклонился внутрь, и на мгновение в его руках мелькнули предметы — один за другим. Пара коробок армейского сухпайка. Бутыли с водой. И пластиковое ведро.
Короткий, будничный набор для человека, которому предстоит провести время взаперти.
Монах замер.
А потом едва заметно усмехнулся.
— Ну конечно… — выдохнул он.
Всё встало на свои места мгновенно, как будто кто-то щёлкнул выключателем в голове.
Школьник уже не в коттедже. Он в контейнере. Но как?..
Монах снова перевёл взгляд на домик, словно проверяя сам себя. Всё было так же тихо. За всё это время к нему никто не подходил. Ни одного движения, ни одной лишней тени.
Значит… Туннель.
Подземный ход, заранее подготовленный, выверенный до мелочей. Вход в коттедже, выход — где-то под контейнерной площадкой. Чисто, быстро, без шансов что-то заметить со стороны.
Монах тихо хмыкнул.
— А ты хорош, Карат…
Это уже был не просто план — это была постановка. С декорациями, с паузами, с правильными акцентами.
Он быстро прокрутил ситуацию в голове. Значит, что имеем.
Школьника аккуратно завели в ловушку. Дали понять, что он заперт. Включили газ — чтобы не сопротивлялся, не ломал схему. И пока тот терял сознание, его уже уводили вниз, под землю, в заранее подготовленный коридор. А дальше — контейнер. Закрытый, неприметный, готовый к отправке. Куда? Вот это уже вопрос. Пока — неизвестно.
Но самое интересное даже не это.
Монах чуть прищурился, наблюдая, как боец захлопывает люк и быстро подходит к машине.
Самое интересное начнётся позже. Через час. Может, через два. Когда Мухин поймёт, что Школьник исчез. Вот тогда начнётся настоящее представление.
Как Карат будет выкручиваться? Какие лица наденут все эти люди? Кто будет первым «искать», кто — «переживать», а кто — тихо отводить взгляд?
Спектакль.
Грязный, но отрепетированный. Сначала они вывезут контейнер. Спокойно, без суеты. А потом начнётся шоу — поиски, догадки, разговоры вполголоса.
«Куда он делся?..» «Может, сам ушёл?..» «Надо проверить территорию…»
Монах даже скривился от этой мысли.
— Артисты… — пробормотал он.
Он уже хотел было вернуть взгляд к коттеджу, но не успел. Глухо заурчал двигатель.
На площадке плавно начал свою работу кран-манипулятор. Медленно, почти бесшумно он опустился механизм к контейнеру, как хищник, который точно знает, что добыча никуда не денется.
Стрела поднялась. Крюк лёг на крепления. Металл тихо скрипнул. Контейнер оторвался от земли.
Монах внимательно следил за каждым движением. Всё происходило аккуратно, без спешки, но с той уверенностью, которая выдаёт заранее отрепетированную операцию.
Контейнер подняли, перенесли и мягко опустили на платформу грузовика.
Фиксация. Пара быстрых движений. И всё готово к отправке.
Грузовик тронулся почти сразу, не давая лишнего времени на раздумья. Он пошёл не к основным воротам, а в сторону, по узкой дороге, скрытой от лишних глаз.
Окольный путь. Ну разумеется.
Монах проводил его взглядом до тех пор, пока машина не приблизилась к другим воротам лагеря. Те уже были открыты — заранее, без лишней возни. Ещё несколько секунд и контейнер исчез за пределами территории.
Тишина снова накрыла площадку, будто ничего и не происходило.
Монах ещё пару мгновений сидел неподвижно, затем медленно оторвался от оптики.
— Ну что ж… поехали, — тихо сказал он сам себе.
Он аккуратно спустился с дерева, двигаясь быстро, но без лишнего шума. Земля под ногами пружинила, ветки едва слышно трещали, но он уже не скрывался так тщательно — время наблюдения закончилось, началась работа.
Он быстрым шагом направился к своему автомобилю. Дорога отсюда была всего одна.
И спешить действительно не было смысла. Контейнеровоз тяжёлый, неповоротливый. Он не сможет уйти далеко. А вот на своей легковушке Монах его догонит быстро. Очень быстро.
Но дальше всё пошло не просто не по плану — всё пошло наперекосяк, ломая даже саму логику происходящего. «Карат» снова удивил, причём так, что Монах впервые за долгие годы по-настоящему растерялся, на секунду потеряв привычную холодную ясность. Это было редкое состояние, почти забытое, и оттого особенно неприятное.
Когда Монах догнал контейнеровоз, тот уже вышел на федеральную трассу и уверенно держал курс в сторону Набережных Челнов. Движение было ровным, без суеты, как у человека, который точно знает, что его никто не тронет. Дорога шла через открытую местность — ни леса, ни укрытий, лишь голое пространство, простреливаемое взглядом на километры вперёд. Любая ошибка здесь сразу бросалась бы в глаза.
Монах держался на расстоянии, не приближаясь, не давая повода насторожиться. Машина шла мягко, почти растворяясь в потоке, если его вообще можно было назвать потоком на этой пустынной трассе.
И вдруг контейнеровоз начал сбрасывать скорость.
Сначала плавно, будто водитель просто решил передохнуть. Потом резче. Машина ушла вправо и, не доезжая до каких-либо населённых пунктов или развязок, свернула с дороги.
Монах напрягся.
— Не по плану… — тихо пробормотал он.
Он аккуратно притормозил, оставляя между собой и грузовиком приличную дистанцию, и остановился так, чтобы не светиться на прямой линии обзора. Дальше он уже наблюдал.
Водитель контейнеровоза оказался не просто опытным — он был хладнокровен. Машина остановилась в заранее выбранной точке. Без лишних движений он вышел, обошёл платформу и начал снимать крепления контейнера. Всё делалось быстро, но без суеты, словно каждая секунда была заранее рассчитана.
Рядом появился сопровождающий боец. Они работали молча, понимая друг друга с полужеста.
Контейнер освободили. И замерли.
Ожидание повисло в воздухе, густое, как перед грозой.
Минут через пятнадцать Монах услышал звук.
Сначала едва уловимый, на грани восприятия. Потом — отчётливый, нарастающий гул, который невозможно перепутать ни с чем. Он замер.
Вертушка.
Этот звук врезался в память навсегда. Афган. Чечня. Там он означал разное — иногда спасение, иногда смерть. Но всегда — надежду, перемешанную с тревогой.
Монах медленно поднял взгляд наверх.
Грузовой вертолёт вышел из-за горизонта и быстро набрал позицию прямо над контейнеровозом. Он завис в воздухе, тяжёлый, мощный, словно хищная птица, готовая схватить добычу.
Снизу из его чрева полетели тросы.
Водитель и боец тут же ожили. Они действовали чётко, без лишних слов — подхватили тросы, зацепили контейнер, проверили крепления. Всё заняло считанные минуты.
Один из них поднял голову и коротко махнул. Сигнал принят.
Вертолёт плавно натянул тросы. Металл скрипнул, контейнер дрогнул и оторвался от земли. Сначала медленно, словно не желая покидать поверхность, потом увереннее.
Монах наблюдал, не мигая. Контейнер поднимался. Вертолёт тоже. Они вышли на безопасную высоту.
И в этот момент машина с лопастями резко изменила характер движения — вместо зависания она рванула вперёд, набирая скорость так, будто спешила стереть за собой сам факт своего появления.
И тут Монах понял.
Он даже коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было радости — только признание чужого мастерства.
— Ах вот ты какой… Ринат Искандаров по прозвищу «Карат» — тихо сказал он.
«Карат» одним ходом обрубил все возможные хвосты. Ни трасса, ни машины, ни случайные свидетели теперь уже ничего не значили. Контейнер ушёл в небо — и вместе с ним исчез Школьник. Ищи теперь. Куда он полетел?
Монах быстро прокрутил карту в голове, сверяя направление. Вектор был очевиден — в сторону Набережных Челнов, Нижнекамска, дальше — на Ижевск и прилегающие районы. Пространства там хватало, спрятать можно было что угодно и где угодно. Догнать вертолёт? Даже не смешно.
Значит, остаётся другое.
Он медленно выдохнул, возвращая себе привычное состояние.
— Ладно… играем дальше.
Теперь начнётся второй акт. Тот самый спектакль, где каждый будет играть свою роль. Где «Карат» будет изображать удивление, «Амбал» — участие, а остальные — суету и поиски.
Именно там можно будет зацепиться.
Монах завёл двигатель, не спеша разворачивая машину.
Чуйка не подводила его никогда. А сейчас она буквально кричала: «Карат» не просто избавился от Школьника — он оставил его в живых.
Зачем?
Вопрос был слишком жирный, чтобы его игнорировать. А если оставил — значит, поедет к нему.
Рано или поздно. И вот тогда его можно будет взять. Начиналась настоящая работа. Та самая, где ошибка стоит времени, а время — жизни.
Упустишь «Карата» — упустишь след.
Упустишь след — потеряешь Школьника.
А это было недопустимо. Монах чуть сжал руль, и в его взгляде мелькнуло холодное, почти личное. Убить его должен был он. И никто другой. Машина мягко развернулась и легла на обратный курс.
Он возвращался в пионерский лагерь.

                «РУЗИЛЬ – АМБАЛ»

Рузиль Валеев не любил вспоминать детство, хотя именно там всё и началось. Небольшой промышленный город, серые дома, дворы, где мальчишки взрослели быстрее, чем успевали понять, что происходит вокруг. Отец пропадал на сменах, мать тянула дом и старалась держать семью в каком-то подобии порядка. Денег не хватало, разговоры о будущем звучали пусто, а настоящего хватало с избытком.
Он рос невысоким, коренастым и на первый взгляд ничем не примечательным. Таких во дворе было десятки. Но уже тогда в нём чувствовалась странная, не по возрасту тяжёлая собранность. Он редко говорил, ещё реже смеялся, зато умел терпеть. Его пытались задеть, проверить, продавить — обычная дворовая иерархия. Рузиль не искал конфликтов, но, если они находили его, отступать он не умел. Он мог проиграть, но никогда не сдавался, и именно это постепенно отбило у окружающих желание испытывать его на прочность.
Настоящий поворот случился, когда он впервые оказался в подвальном зале. Старые штанги, облезлые блины, запах металла и пота. Там не было красивых разговоров о здоровье и фигуре. Там люди строили силу — грубую, прямую, без лишних объяснений. Рузиль вошёл туда случайно, но остался надолго.
Сначала он работал молча, наблюдая за старшими. Потом начал прибавлять. У него быстро проявилось то, что не купишь и не натренируешь до конца — упрямство, доведённое до предела. Он не гнался за эффектом, он терпел. День за днём, подход за подходом, не позволяя себе срываться и искать оправдания.
Пауэрлифтинг стал для него не просто спортом, а способом существования. Через тяжёлые веса он выстраивал себя заново, словно собирал изнутри более крепкую версию человека, которой не страшны ни боль, ни давление. Соревнования шли одно за другим. Сначала местные, потом региональные. Его заметили, дали возможность тренироваться на более серьёзном уровне.
Он не упустил этот шанс.
Звание мастера спорта он взял уверенно, без лишнего шума. А затем, шаг за шагом, дошёл до уровня мастера спорта международного класса. Для человека из его среды это было почти невозможным, но он никогда не воспринимал это как подвиг. Для него это был результат работы, которую он просто не имел права бросить.
Со стороны он выглядел непривычно. Невысокий рост делал его фигуру ещё более плотной, почти перегруженной мышцами. Казалось, что это уже перебор, что так не должно выглядеть человеческое тело. Но в движении становилось понятно — в этой массе нет ни грамма лишнего. Всё подчинено силе, контролю и мгновенной реакции.
Со временем спорт перестал быть единственным источником жизни. Появились деньги, предложения, знакомства. Сначала он работал в охране, затем стал сопровождать людей, которые предпочитали не светиться и не задавать лишних вопросов. Рузиль быстро понял правила этой игры и принял их без лишних раздумий. Он не лез вперёд, не пытался выделиться. Он просто делал работу, и делал её так, что его начали замечать.
Встреча с «Каратом» произошла без пафоса и лишних слов. Короткий разговор, внимательный взгляд, несколько простых вопросов, на которые Рузиль ответил спокойно и по делу. Его не проверяли на силу — её и так было видно. Проверяли другое — выдержку, реакцию, способность держать себя в руках.
Он подошёл.
Сначала ему давали небольшие задачи. Ситуации, где важнее не сила удара, а точность решения. Он не ошибался. Не спорил. Не задавал вопросов там, где они были неуместны. Постепенно его начали подпускать ближе.
Решающим стал один из эпизодов, когда обычная встреча резко вышла из-под контроля. Напряжение сорвалось в действие, и всё могло закончиться плохо для всех присутствующих. Но Рузиль сработал быстрее остальных. Он не дал ситуации развернуться, пресёк угрозу в самом начале, жёстко и окончательно. Без лишнего шума, без показной агрессии, но так, что сомнений ни у кого не осталось.
После этого «Карат» сделал выбор.
С того момента Рузиль Валеев стал его постоянным человеком. Не просто бойцом, а тем, кто всегда рядом. Тем, кто чувствует обстановку раньше, чем она становится опасной. Тем, кто не нуждается в лишних указаниях.
Прозвище «Амбал» закрепилось за ним окончательно. Оно подходило ему внешне, но не раскрывалось полностью. За массивной фигурой скрывался человек с жёсткой внутренней дисциплиной и чётким пониманием границ. Он не стремился к власти, не искал признания. Его устраивала роль опоры — тихой, но надёжной.
Он продолжал тренироваться, как и раньше, словно ничего не изменилось. Железо оставалось его точкой равновесия, местом, где всё было честно и понятно. Там не было двойных смыслов, там результат зависел только от тебя.
К «Карату» он относился без лишних слов, но с полной включённостью. Это была не слепая преданность и не страх. Скорее, осознанный выбор человека, который нашёл своё место и не собирался его менять.
В мире, где всё держится на временных договорённостях, такие, как Рузиль Валеев, становятся редкостью. Они не делают громких заявлений, не оставляют после себя лишнего шума. Но именно на них держатся конструкции, которые снаружи кажутся непоколебимыми.
В последнее время Рузиль всё чаще ловил себя на том, что «Карат» меняется. Снаружи всё оставалось прежним — тот же собранный взгляд, та же уверенная манера держаться, спокойствие, выверенное до мелочей. Но внутри что-то сдвинулось. Это не бросалось в глаза посторонним, но для того, кто находился рядом постоянно, перемены были очевидны и тревожны.
Началось всё после одного известия.
По своим каналам «Карат» получил информацию, что через Казань будут проходить воры. Люди серьёзные, в бегах, за которыми уже тянулся след тех, с кем лучше не пересекаться даже случайно. Им нужно было укрыться, перевести дух, переждать и двинуться дальше — в сторону Перми, под прикрытием и сопровождением.
Сама по себе ситуация не выбивалась из привычной картины. Через Казань проходили и не такие фигуры. Бывали сходы, после которых ещё долго шли разговоры по всей стране. И тогда «Карат» оставался тем же — спокойным, уверенным, контролирующим каждый шаг.
Но сейчас всё было иначе.
Он нервничал. Не показывал этого прямо, не позволял себе срывов, но это чувствовалось в деталях. В том, как он делал паузы там, где раньше действовал сразу. В лишних движениях, в коротких зависаниях, будто он снова и снова прокручивал один и тот же вариант развития событий.
А ведь речь шла всего лишь о Кипише и Мухе.
Кипиш — фигура понятная, давно в системе. Муха — претендент, человек на подходе, но ничего такого, что могло бы выбить из колеи «Карата».
И всё же с ними ехал ещё один. Школьник.
Имя, которое в последнее время звучало слишком часто. Про него говорили везде — и те, кто действительно знал, и те, кто просто хотел выглядеть осведомлённым. История у него была с зазубринами, с мутными моментами, но официально его оправдали. Малявы приходили, потом исчезали, и в итоге он остался на плаву. Рузиль не раз прокручивал это в голове. Может, дело в нём?
Но каждый раз отбрасывал эту мысль. «Карат» не из тех, кто станет переживать из-за молодого, пусть даже с громким именем. За его спиной были зоны, не одна, и корона, полученная там, где её просто так не дают. Его уважение не нуждалось в подтверждении. Тогда в чём причина?
Ответ начал вырисовываться после одного эпизода, свидетелем которого Рузиль стал случайно. Разговор. Тяжёлый, неприятный.
Кто-то неизвестный говорил с «Каратом» в тоне, который переходил границы. Не просто жёстко — с явным давлением, почти с унижением. И самое странное было в том, что «Карат» это принимал. Не обрывал, не ставил человека на место. Рузиль тогда промолчал. Просто зафиксировал.
А уже на следующий день «Карат» сам его вызвал.
Разговор проходил в закрытом помещении, без лишних ушей. Всё было чётко, без подготовки, без лишних слов.
— Ну ты знаешь, что приезжают воры? — спокойно спросил он, глядя прямо в глаза.
— Конечно, — так же ровно ответил Рузиль.
«Карат» чуть подался вперёд.
— Тогда я хочу услышать от тебя одно. Ты мне предан? Пойдёшь со мной до конца? Секреты держать умеешь?
Вопросы звучали просто, но за ними стояло гораздо больше.
Рузиль выдержал взгляд.
— До самой смерти, босс. Но я тебя последнее время не узнаю. Ты будто на пределе.
«Карат» на секунду замолчал, будто взвешивая, стоит ли идти дальше.
— Вот об этом я и хотел поговорить.
Он начал рассказывать.
Коротко, без лишних деталей, но так, что всё становилось на свои места. Про Кириллыча. Про ошибку молодости, когда он впервые оказался на крюке. Тогда ещё казалось, что это временно, что можно выбраться. Не получилось.
Потом была вторая ошибка. Уже серьёзнее. Уже с семьёй. И тогда крюк вошёл глубже, окончательно. А теперь Кириллыч вернулся.
И тот разговор, который Рузиль слышал, оказался не просто давлением — это был приказ. Чёткий и холодный. Убрать Школьника.
Или подставить так, чтобы его убрали другие.
Иначе будут последствия и такие, о которых даже думать не хотелось. Речь шла о семье «Карата».
Когда он закончил, в комнате стало тихо.
Рузиль слушал, не перебивая. Внутри у него шёл свой расчёт. Холодный, без эмоций.
Ворам не положено иметь семью. Это правило знали все. Нарушаешь — рано или поздно прилетает ответ. И этот ответ пришёл точно, без промаха. Он это понимал. Но вслух сказал другое.
— Я с тобой до конца. И выход найдём.
«Карат» внимательно посмотрел на него, словно проверяя каждое слово.
Сомнений не было.
Они появились позже, уже внутри Рузиля. Но не как слабость, а как задача, которую нужно решить.
И решение пришло. Не сразу, но чётко.
Пионерский лагерь.
Территория, о которой «Карат» не знал во всех деталях. Рузиль выкупил её давно, тихо, через подставных людей. Привёл в порядок, но не для отдыха и не для бизнеса. Это была база для подготовки. Для отработки сценариев, где цена ошибки — жизнь.
Там было всё. Коттеджи, оборудованные под разные задачи, включая системы с усыпляющим газом. Подземные ходы, соединяющие здания и выходящие в неожиданных точках. Настоящие лабиринты, где можно было потеряться, даже имея схему.
И это было не просто его личным проектом.
Базу периодически использовали спецслужбы. Учения, освобождение заложников, зачистка объектов. Рузиль предоставлял территорию, получая взамен не только деньги, но и доступ к технологиям, которые в обычной жизни не достать. Он держал это в тени. До нужного момента.
И момент настал.
План сложился. Жёсткий, рискованный, но точный.
Когда Рузиль изложил его «Карату», тот впервые за последние дни выглядел не растерянным, а собранным.
Именно с этого всё и началось.
Самое главное в этом плане было даже не то, как взять Школьника, а как его удержать и вывести так, чтобы не осталось ни одного хвоста. И здесь Рузиль сразу предложил решение, которое не оставляло лишних следов.
Контейнер.
Но не просто вывезти по земле, где всегда есть риск слежки, случайных свидетелей или лишних глаз. Нет. Его нужно было поднять в воздух и увести от греха подальше, туда, где никакие дороги уже не имеют значения.
Когда эта мысль прозвучала, «Карат» сначала задумался, а затем кивнул, будто сам к ней уже подходил.
— По воздуху… — медленно повторил он. — Это правильно.
Но дальше вставал главный вопрос.
Куда?
Ответ пришёл почти одновременно.
Они переглянулись, и в следующую секунду оба, почти в унисон, выдали одно и то же слово:
— Заповедник.
Тишина в комнате на мгновение стала плотной, почти ощутимой.
А потом «Карат» улыбнулся, и в его глазах впервые за долгое время появилось что-то живое, даже азартное.
Он хорошо помнил это место.
Так называемый заповедник, который к обычному лесу не имел никакого отношения. Это был закрытый клуб, в который входили люди совсем другого уровня — депутаты, чиновники, силовики. Не столичные тяжеловесы, а свои, местные: Казань, Ижевск, Пермь, Чувашия. Те, у кого аппетиты были не меньше, а иногда и грязнее.
Хозяйничал там человек по прозвищу Желчь. В прошлом десантник, списанный со службы, но не потерявший ни хватки, ни привычки доводить дело до конца. Прозвище у него было странное, но к нему быстро привыкаешь, когда понимаешь, с кем имеешь дело.
Суть этого клуба была проста и одновременно чудовищна.
На территории закрытого, тщательно охраняемого заповедника собирались эти самые уважаемые люди. Вооружались, как на войну, и выходили на охоту.
Только дичь там была не совсем обычной.
Формально — да, люди, которых подбирали заранее. Те, кто уже потерялся в жизни, кто никому не нужен. Их использовали как массовку, как фон для происходящего.
Но главный интерес всегда был в другом. В той самой цели, ради которой и собирался весь этот спектакль. Человек, которого нужно убрать. Не просто ликвидировать, а превратить его смерть в развлечение. Причина могла быть любой — конфликт, обида, чужая прихоть. Решение принималось быстро, а дальше начиналась игра. Игра, в которой у жертвы был шанс.
Небольшой, почти призрачный, но всё же шанс.
Именно это больше всего и разогревало тех, кто выходил на эту охоту. Они гнались не просто за телом, а за сопротивлением, за борьбой, за попыткой выжить.
Иногда «Карат» сам участвовал в этих выездах. Надевал экипировку, садился на квадроцикл, за спиной автомат, в кармане компактное оружие на случай ближнего контакта. Он не был там главным, но чувствовал себя уверенно, как в любой другой ситуации.
После охоты всё превращалось в праздник. Закрытая территория, полная безопасность, дорогие удовольствия, алкоголь, еда, женщины. Всё это шло как естественное продолжение того, что происходило днём.
Рузиль тоже бывал там вместе с ним. Не часто, но достаточно, чтобы понимать, как всё устроено.
И теперь это место снова всплыло в их разговоре.
— Туда его и увезём, — тихо сказал «Карат», уже не сомневаясь.
Рузиль кивнул. Логика была железная. Там никто не задаёт лишних вопросов. Там всё под контролем. Там человек исчезает окончательно, без следа и лишнего шума.
А главное — туда невозможно дотянуться со стороны. «Карат» уже доставал телефон.
Взгляд у него стал другим. Жёстким, сосредоточенным, с тем холодным огнём, который появлялся только тогда, когда он принимал решение и шёл до конца.
Он набрал номер. Желчь должен был ответить.
Потому что такие вещи не откладываются. И он ответил.
— Привет, Желчь. У меня для тебя есть занятная добыча. Не простая — с характером. Доставят ее в закрытом контейнере, по воздуху, — спокойно сказал «Карат» и перевел звонок на громкую связь, чтобы каждое слово услышал «Амбал».
На другом конце линии послышалось оживление, затем быстрый голос Желчи, будто тот уже предвкушал зрелище:
— Принял, «Карат». Что за зверь такой? Есть смысл заранее подогреть интерес?
— Приговоренный. Заказ на ликвидацию уже оформлен. Человек серьезный, в моих кругах весомый, так что охоту лучше не затягивать. Контейнер будет у тебя уже завтра. Встреть как положено.
— Так быстро? — в голосе Желчи прозвучало искреннее удивление.
— А зачем тянуть? Хочется закрыть вопрос без лишней возни и, заодно, порадовать наших людей. Дичь будет биться до последнего — он боксер. «Так что и моя ставка на его устранение будет соответствующей», — сказал «Карат», не отрывая взгляда от Рузиля и едва заметно подмигнув ему.
— Тогда давай по цифрам. С чего начинаем?
— Сто тысяч долларов. Наличными, — без паузы ответил «Карат».
На секунду повисла тишина, будто даже воздух на линии стал плотнее.
— Принято. И как ты хочешь его загнать? В какие сроки?
— Мы ведь всем даем фору — час. Правило не меняется.
— Верно, — быстро подтвердил Желчь.
— Тогда фиксируй. Моя ставка — к концу второго часа он будет мертв.
— Ставка принята, — коротко бросил Желчь и отключился.
В воздухе повисла тяжелая пауза. «Амбал» нахмурился, переваривая услышанное.
— Я, если честно, не до конца понимаю, как тут деньги ходят, — наконец признался он.
«Карат» усмехнулся, словно объяснял простую игру.
— Все элементарно. Если к концу второго часа Школьника устранят — Желчь платит мне сто тысяч. Если нет — моя ставка сгорает, деньги остаются у него.
«Амбал» задумался, но отпускать тему не собирался.
— А если все начнут ставить так же, как ты, и угадают? Он что, разорится?
«Карат» тихо хмыкнул.
— Не переживай за него. Там денег хватит перекрыть куда более серьезные вещи. Смысл в другом: второй час уже за мной. Остальным придется либо растягивать время, либо дробить его на минуты. А попасть точно в нужный момент — почти нереально. Каждый будет гнать свою ставку, стараясь уложиться в свой промежуток.
— То есть первая ставка всегда за тем, кто привез дичь?
— Именно. Кто загнал — тот и ведет игру, — спокойно подтвердил «Карат».
«Амбал» кивнул, но его взгляд стал тяжелее.
— К приезду гостей у нас все готово. Встретим как надо. «Проблем не будет», — сказал он, но замолчал, словно что-то удерживал внутри.
«Карат» сразу это заметил. Он слишком хорошо знал своего телохранителя.
— Говори. Не тяни.
«Амбал» выдохнул, собираясь с мыслями.
— Босс, нам надо закрыть вопрос с Кириллычем. Окончательно. Когда Школьника не станет — кто гарантирует, что он не полезет к твоей семье? Ты сам знаешь, чем это может обернуться. Если правда всплывет — прощай воровской статус. Нам это точно не нужно. Сейчас момент идеальный: он расслаблен, ждет результата и не ждет удара в ответ.
Слова легли тяжело, но без лишней драмы. «Карат» на секунду прикрыл глаза.
— Эх, Рузиль… если бы ты знал, сколько раз я к этому подходил. Всегда останавливался. Семья перевешивала чашу весов. Но сейчас ты прав — момент действительно удобный.
«Амбал» чуть подался вперед.
— У меня есть вариант. Есть человек, которому можно это поручить. Она справится без лишнего шума. Не зря же я тот лагерь под тренировки отдаю — там не только силовики навыки оттачивают.
Из всей фразы «Карат» выцепил главное.
— Она? — переспросил он.
— Она, — спокойно уточнил «Амбал».
В кабинете стало чуть холоднее.
— Она? Киллер?
— Да. И не просто. Работает чисто, хладнокровно. Красивая, но держится особняком. Мужиков к себе не подпускает. Зато на стрельбище — как машина. Попадает без промаха. Там не навык — там талант.
«Карат» задумался лишь на секунду. Потом кивнул, словно окончательно принял решение.
— Хорошо. Убедил. Пробуем. Сейчас действительно тот случай, когда нельзя упускать шанс.

                Глава № 4 «ВЗАПЕРТИ»

Я сидел в контейнере, когда сверху со скрежетом открылся небольшой люк, и чья-то рука в маске без слов швырнула внутрь два сухпайка, две бутылки питьевой воды и пластиковое ведро.
— Значит, от голода и жажды я не умру, — тихо произнёс я, больше для себя, чем для них.
Я только потянулся к бутылке, как сверху ударил глухой металлический звук. Через мгновение корпус контейнера дрогнул, словно очнулся, и пополз вверх. Металл застонал, крепления заскрипели, и я сразу понял — меня поднимают.
Прошла едва ли минута, когда контейнер с глухим толчком поставили на что-то твёрдое, и почти сразу началось движение. Рывок вышел таким резким, что я не удержался на ногах и тяжело сел на пол. Бутылки покатились по железному дну, глухо ударяясь о стены, ведро нервно забарабанило, как будто тоже пыталось выбраться.
Ну что ж, если меня везут на убой, грех ехать голодным, подумал я и принялся за сухпаёк.
На коробке было выведено «ИРП-Б» — индивидуальный рацион питания, боевой. Три с половиной тысячи калорий и почти полтора килограмма веса. Всё расписано, аккуратно, будто не для войны, а для витрины.
Я невольно усмехнулся. Интересно, чем сейчас кормят тех, кто на передовой? В армии я не был, и подобные вещи видел впервые.
Пробежав глазами по содержимому, я даже удивился. Этого набора мне бы хватило на несколько дней, а тут — суточная норма. Галеты, джемы, мясные консервы, каши, чай, кофе. Пакеты сахара и сухих сливок. Но особенно зацепили сухое топливо и охотничьи спички, которые, как было указано, горят даже в воде. Там же лежал порошок для обеззараживания — засыпал в кружку, и можно пить хоть из лужи.
Только вот одну вещь мои «заботливые» похитители не учли. Крышки консервов открывались кольцом, и после вскрытия превращались в тонкие, но острые металлические лепестки. Если их немного выправить, заточить край — получалось вполне приличное оружие ближнего боя. Ладонь крышку скрывает и бьёт уверенно.
Я поел плотно, не торопясь, будто впереди был обычный день, а не неизвестность. Потом ногой выпрямил крышки, убрал их, распределил по карманам порошок, сухое топливо и спички. Что ждёт дальше — я не знал, но внутри что-то упрямо твердило: бери всё, что может пригодиться.
Спустя какое-то время движение стало гаснуть. Машина начала тормозить, затем остановилась. И вдруг всё пошло не так. Контейнер резко рванул вверх, и я вместе с ним оказался в воздухе. В этот момент внутри всё сжалось до предела.
Мысль была простой и холодной: конец.
Я уже представлял, как меня сбрасывают с высоты, как железный ящик летит вниз, и вместе с ним обрывается всё остальное. Или утопят где-нибудь, отправят на дно вместе с этим железным гробом.
Только одно не сходилось — зачем кормить? Чтобы напоследок сыграть в человечность?
Полёт тянулся бесконечно. Час, два, может, три — время потеряло смысл. Контейнер иногда покачивало, но в целом его вели уверенно, без лишней суеты. И вдруг снизу пришёл мягкий, почти аккуратный толчок — меня поставили на землю.
Я замер, прислушиваясь. Вертолёт ещё некоторое время шумел где-то рядом, затем звук начал уходить, растворяясь в пустоте, пока совсем не исчез.
И снова — тишина.
Никто не спешил открывать контейнер. Никто не спешил за мной.
Мысли начали снова разгоняться, одна хуже другой. Глухой лес, пустота, забытый груз. Медленная смерть внутри железной коробки, которая по размерам больше похожа на роскошный гроб — в нём можно стоять, ходить, ждать.
Кричать я не стал. Звать кого-то — тоже. Это только выдаст меня раньше времени.
Я опустился на пол и замер, заставляя себя дышать ровно.
Прошло время, и вдруг где-то снаружи прорезался звук двигателя. Чёткий, уверенный. Затем хлопнули двери.
И вместе с этим внутри, сквозь холод и напряжение, впервые за всё время шевельнулась тонкая, почти невесомая надежда на жизнь.
Боковая дверь контейнера с резким скрежетом распахнулась, впуская внутрь ослепительный свет и холодный воздух.
— Эй ты, животное, быстро к двери, — прозвучал грубый мужской голос, без намёка на эмоции, как будто он отдавал команду не человеку, а зверю.
Я не стал проверять его терпение. В таких ситуациях лишние движения и слова стоят дороже всего. Поднявшись, я медленно подошёл к проёму, чувствуя, как свет режет глаза. Пришлось прищуриться — после темноты контейнера солнце било прямо в лицо, лишая всех ориентиров.
Я так и не успел толком разглядеть, кто стоит снаружи.
В следующий момент я почувствовал короткий, почти безболезненный укол в левое плечо. Рефлекторно повернул голову и увидел, как в плече торчит маленький шприц.
Мысль мелькнула мгновенно, но додумать её я уже не успел.
Мир поплыл. Контуры начали расплываться, звук будто ушёл под воду. Тело стало чужим, тяжёлым, непослушным. Я попытался удержаться на ногах, но равновесие предательски исчезло.
Темнота накрыла быстро и плотно, без остатка.
Очнулся я в каком-то вагончике, на раскладушке. На окнах мутные стекла и решетки, дверь заперта снаружи на навесной замок. Его было видно, если чуть надавить на дверь. 
Меня продержали взаперти почти двое суток. Время теряло форму, растекалось между короткими провалами в сон и редкими моментами бодрствования. Я не знал, где нахожусь, зачем меня держат и чего ждут. Свет в вагончик пробивался с трудом, будто и сам не хотел сюда заходить.
Я пытался говорить с охраной. Сначала спокойно, потом жёстче, потом просто из упрямства. Ответа не было. Люди снаружи существовали как тени — шаги, скрип двери, редкие силуэты за мутным стеклом. Ни слова. Будто им дали чёткую команду: молчать.
За это время сюда, судя по звукам, подтянулись другие. Двигатели, голоса, суета. Кто-то приезжал, кто-то разгружался. В какой-то момент стало ясно — это не случайное место и не временная точка. Здесь для чего-то собирались люди. Может это какое-то лобное место, где меня прилюдно казнят? Очень много было вопросов, но никто не мог на них дать ответ.
Когда прошла ещё одна ночь и серое утро медленно вползло внутрь, дверь распахнулась. На пороге стояли двое. Они не подходили близко, держали дистанцию, как будто я мог броситься на них в любой момент.
— Выходи, — коротко приказал один.
Я вышел без лишних движений.
Меня провели по сырой земле и вывели на середину широкой поляны. Там остановили и отошли, оставив одного. Пространство вокруг дышало холодом и тишиной. Лес стоял стеной, плотной, неприветливый.
Через несколько минут к поляне начали подводить людей. Сначала одного, потом ещё и ещё. Вид у большинства был тяжёлый — грязная одежда, потухшие лица, взгляд, в котором давно не осталось лишних вопросов. Несколько человек выглядели так, будто их выдернули прямо с улицы.
Среди них я заметил девушек. Молодых. Не из тех, кто привык к такой жизни. Если их привести в порядок, причесать, дать нормальную одежду — они могли бы выглядеть совсем иначе. Но сейчас они стояли рядом с остальными, такие же потерянные, такие же чужие в этом месте.
Нас попросили встать плотнее друг к другу.
И почти сразу к поляне начали подъезжать квадроциклы, лёгкие мотоциклы, техника, на которой удобно двигаться по лесу. Они появлялись один за другим, выстраиваясь по краю поляны. Двигатели рычали, воздух наполнялся запахом топлива и разогретого металла.
Я внимательно смотрел на них. И чем дольше смотрел, тем яснее становилось.
Каждый из прибывших был вооружён. Не просто оружие — полноценная экипировка, продуманная, собранная не наспех. Они чувствовали себя уверенно. Спокойно. Как люди, которые приехали делать привычную работу.
И тогда всё встало на свои места.
Они — охотники. А мы — дичь.
Я медленно переводил взгляд с одного лица на другое, пытаясь зацепиться хоть за что-то знакомое. Но эти люди были мне чужими. До тех пор, пока взгляд не остановился на одном из квадроциклов.
Там сидел человек в шлеме с тёмным стеклом, полностью скрывающим лицо. Но рядом с ним стоял тот, кого невозможно было перепутать. Невысокий, плотный, сбитый до предела, с такой фактурой, которую не спрячешь ни за какой экипировкой.
Телохранитель Карата, который меня и проводил в тот коттедж.
А значит, и человек на квадроцикле, сам Карат.
Я смотрел на него несколько секунд.
— Ну что, Карат… надеюсь, за это тебя воры на ножи поставят, — сказал я спокойно, без крика.
Ответа не последовало. Я сплюнул в эго сторону, что с моей стороны означало полное его призрение.
Вместо этого вперёд вышел другой человек — в полной экипировке, с дробовиком в руках. Его голос прозвучал чётко, без лишних интонаций:
— Я не буду рассказывать вам сказки. Вы здесь не случайно. Перед вами один путь.
Он кивнул в сторону леса за нашими спинами.
— Там заповедник. Сотни километров. У вас есть час. Ровно час форы. Потом мы пойдём за вами. Кого найдём — тот не уйдёт. Кого не найдем — значит тому повезло.
Он сделал паузу и громко крикнул:
— Время пошло.
Секунда тишины — и всё сорвалось.
Люди рванули в сторону леса. Кто-то сразу, кто-то с задержкой. Одна из девушек споткнулась и упала, но быстро поднялась и побежала дальше, не оглядываясь.
Я остался на месте ещё на мгновение. Посмотрел в сторону Карата и коротким жестом провел своей ладонью себе по горлу, показывая, что этот разговор ещё не закончен и что ему конец.
А потом развернулся и побежал. Побежал быстро и без остановок.

                «ФУРА»

Фуру никто не звал по имени. Оно осталось в той жизни, где существовали просторные дома, дорогие машины у ворот и отец, привыкший решать любые вопросы деньгами. Она выросла в полной и благополучной семье, где у неё было всё — образование, возможности, безопасность. Только вот сама она выбрала совсем другое. Пока её ровесницы примеряли украшения и строили планы на светскую жизнь, она разбирала оружие на скорость, изучала баллистику и ловила себя на странном, почти болезненном ощущении — без металла в руках ей становилось пусто. Будущее, которое для неё рисовали, она отвергла без колебаний. У неё не осталось ничего лишнего — только прицел.
В пионерском лагере, где Амбал устроил свою базу, она появлялась редко и почти бесшумно, словно тень, скользящая вдоль стен. Её присутствие ощущалось кожей, хотя увидеть её удавалось не каждому. Мужики поначалу пытались сблизиться: кто с глуповатой ухмылкой, кто с показной бравадой, кто с уверенностью, что любую можно продавить. Итог всегда был одинаковый — ломались они. После пары холодных, как стекло, взглядов и одного наглядного урока, когда пуля прошла в сантиметре от чужого уха, оставив после себя звенящую тишину, к ней перестали подходить вовсе.
Её единственной привязанностью оставалась винтовка — тяжёлая, чёрная, идеально выверенная до последнего грамма. Она чувствовала её так, как другие чувствуют дыхание близкого человека, и доверяла ей больше, чем самой себе.
Первый заказ она запомнила не из-за денег. Его она помнила из-за дрожи в руках.
Набережные Челны встретили её сыростью, липкой серой дымкой и напряжением, которое будто висело в воздухе. Объект — местный авторитет — жил нагло и уверенно, словно считал себя неприкасаемым. Охрана была скорее привычкой, чем необходимостью. Таких убирают быстро, без лишнего шума, чтобы остальные сделали выводы.
Она заняла позицию в недостроенном доме напротив. Всё складывалось идеально: дистанция выверена, ветер почти отсутствует, цель открыта и доступна. Любая учебная задача выглядела бы сложнее.
И всё же её руки дрожали.
Не от холода, не от усталости — от понимания, что после этого выстрела назад дороги уже не будет. Это не тренировка и не стрельбище. Это точка, после которой человек перестаёт быть тем, кем был.
Она медленно выдохнула, затем ещё раз, заставляя дыхание лечь в ритм. Палец мягко коснулся спуска, без рывка, без лишнего напряжения.
Выстрел прозвучал коротко и сухо, словно кто-то выключил свет. Авторитет не успел ни понять, ни испугаться — его просто не стало. Он осел, как тело без опоры, будто в нём выключили саму жизнь.
Фура осталась лежать неподвижно. Секунды растянулись, стали густыми и тяжёлыми. Мир вокруг будто остановился, давая ей осознать сделанное.
Затем включилась привычная холодная логика. Винтовка быстро и точно разобрана, части разложены и упакованы. Что-то отправилось в мешок, что-то — в тёмную глубину шахты. Гильза осталась на месте, как и положено. Соль и табак рассыпались тонкой линией, стирая возможные следы. Ни отпечатков, ни шансов зацепиться за неё.
Когда она покинула позицию, город уже жил своей жизнью, как будто ничего не произошло.
Только не она.
Первые ночи были тяжёлыми. Её трясло, мысли не давали уснуть, и каждый звук за дверью казался предвестником конца. Она ждала, что за ней придут, что всё закончится быстро и без разговоров.
Но никто не пришёл.
Прошёл месяц, затем год, затем ещё один. Страх постепенно потерял остроту, превратился в привычный фон, а затем исчез вовсе. Вместо него пришёл холод — ровный, надёжный, лишённый сомнений. Руки больше не дрожали, сердце не сбивалось с ритма. Осталась только работа.
К тому моменту, когда «Амбал» вызвал её, за её спиной уже было несколько точно выполненных заказов. Каждое дело — аккуратное, чистое, без следов и лишних вопросов.
Он встретил её в своей привычной манере — развалившись, будто владел всем, что происходило вокруг.
Он заговорил спокойно, без лишних вступлений, обозначив, что работа будет непростой. Она не перебивала, не задавала лишних вопросов, просто слушала.
Когда он назвал сумму, она едва заметно изменилась в лице. Это было не удивление в привычном смысле — скорее мгновенная оценка масштаба задачи.
Она спросила коротко и по делу.
«Амбал» протянул папку, подчеркнув, что речь идёт не о рядовой цели.
Фура открыла её сразу. С фотографий на неё смотрел человек, у которого было слишком много лиц. Сначала уверенный, тяжёлый, с властью в глазах, затем — другой, почти иссушенный, острый, будто прошедший через что-то, что ломает людей.
Матвей Кириллыч — человек, который должен был остаться в прошлом, но почему-то вернулся.
«Амбал» спокойно пояснил, что объект находится в Хабаровске, под постоянной охраной, почти не покидает убежище и действует осторожно, как тот, кто уже однажды пережил смерть.
Фура листала материалы, отмечая детали: маршруты, схемы, лица охраны, возможные слабые места. Задача выглядела сложной, требующей терпения и точности.
И именно поэтому она вызывала интерес.
Она закрыла папку и задала единственный вопрос, который имел значение.
— Когда?
— Вчера, — сказал: «Амбал» и впервые позволил себе лёгкую усмешку, словно получил подтверждение своих ожиданий.
Фура не ответила. Её мысли уже были далеко — там, где есть только точка, расстояние и дыхание.
Где-то глубоко внутри, едва заметно, вновь шевельнулась та самая первая дрожь.
Но теперь она была не слабостью, а инструментом.
До Хабаровска Фура добралась без лишнего шума и ненужных остановок. Маршрут был выстроен так, чтобы не оставлять следов: смена билетов, пересадки, короткие паузы в безликих местах, где никто никого не запоминает. Она двигалась спокойно, почти лениво, но за этой внешней простотой скрывалась привычная точность. Каждый шаг был просчитан заранее, каждая деталь — проверена. Город встретил её холодным ветром и тяжёлым небом, словно заранее предупреждал, что здесь всё будет сложнее, чем кажется.
Человек «Амбала» нашёлся быстро. Никаких лишних разговоров, никаких взглядов дольше положенного. Короткая встреча, обмен фразами, в которых было больше проверок, чем смысла, и точка. Он отвёл её к схрону — старому, неприметному месту, которое выглядело так, будто там давно уже ничего не осталось. Но внутри всё было как надо.
Винтовка лежала аккуратно, разобранная, завернутая, готовая к работе. Фура проверила её молча, с той внимательностью, которая заменяла ей любые эмоции. Пальцы двигались уверенно, собирая механизм в единое целое, словно она возвращала к жизни что-то давно знакомое. Металл лёг в руки правильно — без люфта, без сюрпризов. Всё было чисто.
Она забрала оружие и сразу ушла, не задерживаясь ни на секунду. Уже через несколько кварталов начала проверку — меняла темп, делала лишние повороты, использовала отражения витрин и стекол, ловила движения за спиной. Всё выглядело спокойно. Город жил своей жизнью, и никто, казалось, не обращал на неё внимания. Фура не заметила ничего лишнего.
И в этом была её единственная ошибка.
Потому что ни она, ни «Амбал» не учли одного — цепочка с оружием уже давно находилась под контролем бригады Мухина. Все подобные точки, все проверенные люди, все старые схемы — всё это постепенно переходило под чужое наблюдение. Тихо, без лишнего шума, но уверенно.
Человек, которого «Амбал» считал своим, на самом деле уже работал под другим контролем. И когда в схрон закладывали винтовку, в сумке появился крошечный передатчик — незаметный, аккуратно спрятанный, он не мешал, не звенел, не выдавал себя ничем. Он просто делал свою работу.
Теперь её маршрут был известен.
О том, что в Хабаровск прибыл киллер и для него заранее подготовлено оружие, знали уже не двое и даже не трое. Информация начала расползаться, как трещина по стеклу. Сначала осторожно, затем быстрее. А дальше всё пошло по старому правилу — если знают несколько, значит, скоро узнают все, кому это нужно. «Что знают двое, то знает и свинья».
Неизвестным оставалось только одно — цель.
И это многих напрягало.
Люди Мухина начали работать быстрее, внимательнее, проверяя связи, маршруты, старые контакты. Кто-то нервничал, кто-то делал вид, что всё под контролем, но общее напряжение ощущалось почти физически.
Информация дошла и до Кириллыча.
Он выслушал её спокойно, без лишней реакции. Для него всё выглядело просто: Школьник и Мухин сейчас были заняты своими делами у «Карата», а других серьёзных игроков, способных рискнуть, он не видел. Карат не стал бы лезть в открытую игру, тем более ставя под удар то, что для него действительно важно. Семья.
Значит, либо это шум без смысла, либо кто-то решил поиграть в опасные игры.
Кириллыч отмахнулся от этой мысли почти сразу. У него были дела поважнее. На горизонте появлялись новые возможности, такие, от которых сложно отказаться. Деньги, влияние, контроль — всё это манило сильнее любых слухов. Азарт подогревал кровь, заставляя двигаться быстрее и шире.
Он не видел угрозы.
И именно это делало ситуацию ещё опаснее.
А в это время Фура уже заняла временное укрытие и готовилась к работе. Она снова проверила винтовку, настроила оптику, разобрала возможные точки. Её движения были точными, лишёнными суеты. Всё шло по плану.
Только вот план этот уже перестал быть только её.
Где-то далеко от неё на экране тихо мигала точка, показывая её местоположение. Маленькая, почти незаметная, но достаточно важная, чтобы за ней внимательно следили.
Фура об этом не знала.
И продолжала работать так, будто всё ещё контролирует ситуацию.

                «МУХА»

Когда вечером Школьник не появился на ужине, это не вызвало ни тревоги, ни даже тени подозрения. Здесь каждый жил в своём ритме, и Фёдор никогда не был тем, кто подстраивается под чужой распорядок.
Художник, лениво ковыряя вилкой в тарелке, только хмыкнул: света в коттедже нет — значит, лёг раньше всех, вырубился, как после хорошей драки. Такое с ним бывало. Никто не удивился. Даже не переглянулись.
Для приличия, больше из привычки соблюдать порядок, чем из настоящей заботы, отправили одного из бойцов. Тот дошёл до коттеджа, постучал — сначала аккуратно, потом уже с нажимом. Дверь осталась глухой, как бетон. Ни шагов, ни скрипа, ни привычного ответа изнутри. Боец постоял ещё пару секунд, прислушался — тишина. Воздух вокруг был мёртвый, неподвижный, будто дом выдохся и больше не дышал.
Он вернулся обратно, пожал плечами: спит. На этом тему закрыли.
Ночь прошла спокойно. Слишком спокойно — как потом скажет Муха, уже сквозь зубы, вспоминая эту вязкую тишину, в которой ничего не происходило и именно поэтому всё пошло не так.
А вот утро всё испортило.
Когда Фёдор не появился на завтраке, это уже выбивалось из его привычек. Он мог пропустить ужин, мог исчезнуть на ночь, но завтрак он не пропускал никогда. Это было как внутренняя дисциплина — встать, поесть, держать себя в строю.
И вот тогда Муха первым поднял голову. Медленно, без слов, но в глазах уже появилось то самое — нехорошее, холодное.
Кипиш среагировал быстрее. Он даже не сел за стол — ходил вокруг, будто зверь, которому перебили запах добычи чужим, резким одеколоном.
— Где он?
Вопрос был риторический, но звучал так, словно ответ уже должен был лежать на поверхности.
Через минуту никто не ел. Решение приняли быстро — вскрыть коттедж. Без стука и лишних движений. Дверь выбили с первого удара, и звук треснувшего замка будто разрезал утро надвое.
Внутри оказалось пусто.
Не просто никого — пусто так, что это давило на виски. Кровать не тронута, воздух застоявшийся, вещи на своих местах. Ни следов борьбы, ни намёка на сборы. Ни единого движения жизни. Как будто человек вошёл… и исчез.
Карат тихо выдохнул, но в голосе уже не было привычной уверенности. Никто ничего не понимал. Ни он, ни его люди. Ситуация выглядела так, будто кто-то аккуратно вырезал кусок реальности и зашил края так, что даже шва не видно.
Пошли к камерам.
В комнате наблюдения стало тесно и душно. Экран за экраном, перемотка, стоп, снова перемотка. Напряжение нарастало с каждой секундой.
Вот Фёдор заходит в коттедж. Спокойно, без спешки. Один.
Дальше — пустота. Ни выхода. Ни движения внутри. Ни одной тени.
— Ещё раз, — процедил Муха.
Перемотали снова. Та же картина. Человек зашёл — и пропал.
«Карат» сорвался окончательно. Его голос разорвал комнату, как удар по металлу. Слова сливались в сплошной поток злости. «Амбал» стоял рядом, бледный, напряжённый, и ловил каждый взгляд босса, как удар.
Потом досталось охране.
На воротах двоих просто смяли. Быстро, жёстко, без лишних разговоров. «Амбал» работал коротко и точно, будто пытался выбить из них ответы, которых у тех не было.
Где он? Кто заходил? Кто выходил? Ответ был один — никто. И это злило ещё сильнее.
Собрали группу. Быстро, чётко, без лишних слов. Люди Карата, люди Кипиша — всех подняли. Лес вокруг базы прочёсывали, как после побега особо опасного преступника. Каждую тропу, каждую канаву, каждую яму. Следов не было. Ни сломанных веток. Ни отпечатков. Ни крови.
Вообще ничего.
Даже собаки, которых притащили ближе к обеду, вели себя странно — брали след у входа в коттедж и теряли его в двух метрах от двери, будто дальше начинался воздух без запаха.
К вечеру стало ясно — это уже не поиск. Это попытка зацепиться хоть за что-то, чтобы не сойти с ума.
Школьник не сбежал. Его не вывели. Он не оставил ни единого следа. Он просто исчез.
И хуже всего было то, что каждый это понимал. Такого не может быть. А значит, произошло именно то, что никто объяснить не мог. Идеальное исчезновение.
Но идеальное — это когда никто не начинает задавать вопросы. А здесь вопросы уже пошли. Медленно, тяжело, и всё чаще — в сторону принимающей стороны.
Муха вышел из коттеджа последним. Не торопясь. Закрыл за собой дверь, хотя смысла в этом уже не было, и оглядел двор.
— Всех сюда, — негромко сказал «Карат».
Никто не переспросил и не стал спрашивать за чем.
Через пару минут двор стал плотным. Бойцы, обслуга, водители — все, кто был на территории. Даже те, кто обычно держался в тени, теперь стояли на виду.
Кипиш встал справа от Мухи. Художник — чуть в стороне, но именно он смотрел внимательнее всех. Муха медленно прошёлся взглядом по людям. «Карат» заговорил спокойно, но от этого становилось только тяжелее. Человек исчез. Не ушёл. Не уехал. Исчез. Никто не шевельнулся.
Значит, либо он стал фокусником… либо ему помогли.
Тишина легла сверху, как груз.
«Кипиш» выдохнул. «Амбал» сказал, что поднимет камеры с архивом, по минутам. Муха кивнул и только добавил, чтобы смотрели внимательно. Не как в прошлый раз.
«Амбал» сжал челюсть от злости, но промолчал.
Художник шагнул вперёд. Спросил, кто последний видел их человека? Один из бойцов поднял руку и сказал, что видел его днём — тот шёл в коттедж. Не один. Его сопровождал Рузиль. Довёл до двери и ушёл.
Никто больше не подходил. Никто не звал.
Художник кивнул. Слишком спокойно. И сказал, что всё было сделано тихо. Значит, либо Школьник сам открыл… либо его ждали внутри.
«Карат» резко отреагировал, но в его голосе уже чувствовалась не злость, а тревога. Вопрос про закрытую изнутри дверь завис в воздухе. И вот тогда стало по-настоящему тяжело.
Художник заговорил про ключи. Про дубли.
«Амбал» сказал, что ключи были у него и у техников, которые ставили замки. Техников позвали.
Но их не оказалось. Пауза растянулась, как веревка перед обрывом.
Муха коротко хмыкнул и сказал, что, конечно, их тут нет и быть не может.
Художник спокойно отметил, что всё слишком аккуратно. Слишком чисто. Это не случайность — это подготовленная операция. И тревога Школьника, о которой он говорил ещё по дороге через Казань, теперь звучала совсем иначе.
Кипиш провёл рукой по лицу, словно пытался стряхнуть с себя липкое ощущение происходящего.
Он начал говорить, но Муха его перебил. Сказал, что уже всё понял. И посмотрел сначала на людей «Карата», а потом и на самого «Карата». Уже не как на своего. Как на человека, который заманил их в ловушку. Как только Муха хотел предъявить это Карату, у него зазвонил телефон. Резко, глухо, как выстрел в тишине.
Никто не дёрнулся, но все услышали. Муха посмотрел на экран. Звонил его человек из Хабаровска — тот самый, которого он оставил на хозяйстве. Он отошёл подальше в сторону, но так, чтобы видеть всех.
— Да, слушаю, — Муха ответил сразу, без лишнего движения, будто ждал именно этот звонок и никакой другой.
— Это я. Есть движение. Мы зацепили нитку, и она живая, — голос на том конце звучал ровно и сухо, как сводка, в которой нет места ни сомнениям, ни эмоциям.
Муха слегка прикрыл глаза, прислушиваясь не столько к словам, сколько к тому, как они ложатся друг на друга.
— Давай без загадок, — произнёс он тихо, но с такой жёсткостью, что лишние формулировки отпадали сами собой. — Говори нормально. Что за нитка?
— В Хабаровск зашёл киллер. Мы его ведём, он под контролем.
Пауза повисла короткая, но плотная. Муха словно примерил услышанное к общей картине, перебрал в голове варианты и только после этого задал следующий вопрос.
— Кто он?
— Она. Девушка.
Ответ прозвучал буднично, но именно в этом спокойствии было что-то неприятное, будто речь шла о давно отлаженном механизме.
— Ты сейчас серьёзно? — в голосе Мухи не было удивления, только холодная проверка факта.
— Более чем. Работает чисто, без шума и без хвостов. По почерку видно — не первый год в деле.
Муха чуть сжал челюсть, уже начиная понимать, с каким уровнем противника придётся иметь дело.
— На кого заказ?
— Пока не раскрылась. Но есть зацепка. Она встретилась с человеком, который подконтролен нам. Он на оружейной теме сидит.
Муха чуть повернул голову, как будто отсекая лишний шум вокруг.
— Что за человек?
— Я в своё время его прижал, он сломался и ушёл ко мне. До этого ходил под неким Рузилем Валеевым, по прозвищу «Амбал». Я его пробивал — пусто. В Хабаровске таких не было и нет.
Муха на секунду перевёл взгляд в сторону двора, где стоял «Амбал», тяжёлый, как бетонный блок, и снова вернулся в разговор.
— Уверен?
— Да. Оружейник подтвердил. Сказал, что заранее был звонок. «Амбал» предупредил: приедет девушка за инструментом, всё подготовить.
Муха уже не моргал, взгляд стал жёстким, как стекло.
— Говори дальше.
— Мы подняли камеры, прогнали базы, проверили маршруты. Она заходила через Казань. Двигалась грамотно: перелёты мешала с поездами и автобусами, следы путала. Прямой линии нет, но вся цепочка сходится.
— Хвост за ней не тянется? — Муха говорил быстрее, но голос оставался таким же ровным. — Может, она ширма?
— Нет. Больше никого. Девушка одна. Мы держим дистанцию, не светимся.
Муха едва заметно кивнул сам себе, как будто поставил последнюю галочку в невидимом списке.
— Слушай внимательно. Её не трогать.
— Уже не трогаем, только ведём.
— Работайте тихо. Как только появится цель — сразу мне. Если у неё есть заказ, она рано или поздно проявится, начнёт крутиться рядом с объектом.
— Понял.
— Связь держи. «Звони в любое время», — сказал Муха и первым завершил разговор.
Линия оборвалась спокойно, без треска и лишних звуков, словно её и не было.
Муха опустил телефон, задержал взгляд на экране, будто ожидал, что тот сам добавит что-то ещё, а затем убрал его и повернулся к людям.
Кипиш оказался рядом почти сразу, не выдержав паузы.
— Ну что там? Есть что-то по Школьнику?
Муха посмотрел на него, потом перевёл взгляд на остальных — лица были напряжённые, жёсткие, без привычной расслабленности.
— Нет. Это не по нему. Другое. Пойдём, надо поговорить.
Они отошли в сторону, туда, где чужие уши уже не доставали, и даже ветер казался глухим.
Кипиш остановился первым, резко развернулся:
— Говори.
Муха не стал тянуть.
— В Хабаровск приехал киллер. Девушка. Работает чисто. Сейчас под контролем моих людей.
Кипиш нахмурился, но не перебивал, только сжал губы, давая продолжить.
— Винтовку она забрала из схрона у человека, ниточка от которого ведёт к «Амбалу». Его человек подтвердил: был звонок, её ждали.
Кипиш медленно провёл рукой по лицу, словно стирая лишние эмоции. Глаза на секунду скользнули за спину, в сторону двора, где стоял Амбал, но вслух он сказал иначе:
— Хочешь сказать, что это совпадение?
— Нет, — спокойно ответил Муха. — Я хочу сказать, что это не совпадение.
Кипиш тяжело выдохнул, будто уже знал, куда ведёт этот разговор, но не хотел туда идти.
— Тогда выходит… — он на мгновение запнулся, словно слова сами сопротивлялись. — «Амбал» в теме и причастен к исчезновению Школьника.
— «Амбал» — исполнитель, — ровно поправил его Муха. — Такие вещи в одиночку не делают. За ним стоит его босс.
Кипиш поднял взгляд, и в нём уже не было сомнений, только холодное понимание.
— Значит, «Карат».
Муха не ответил. И этого было достаточно.
Несколько секунд они стояли молча, и в этой тишине картина складывалась сама — чёткая, выверенная, как схема, в которой каждый элемент уже занял своё место.
Кипиш первым нарушил паузу:
— Тогда Школьник…
— Исчез не просто так, — закончил за него Муха. — И киллер выходит на дистанцию.
Кипиш усмехнулся, но без тени веселья:
— Красиво работают. Даже слишком. Вопрос только — кто цель?
— Слишком красиво, — согласился Муха. — А значит, нам придётся это выяснить.
Он посмотрел в сторону двора, где стояли остальные, и в этом взгляде уже не было прежнего доверия — только расчёт.
— Это не отдельные события. Это хорошо спланированный план.
Кипиш кивнул медленно, будто принимая вес сказанного.
— И нас в него уже вписали?
— Да.
— Тогда остаётся один вопрос, — Кипиш понизил голос. — В какой роли мы выступаем?
Муха не ответил сразу. Он достал сигарету, закурил, втянул дым глубоко, давая мыслям выстроиться. В голове одна за другой всплывали фигуры, связи, старые долги. И вдруг всё сложилось резко, как удар.
Кто больше всего хотел смерти Школьника? Гнида по имени Кириллыч. Старый повар с тихими глазами и гнилью внутри. Тот самый, что сейчас прячется где-то в Хабаровском крае, как крыса, пережидающая шум.
Мысль вцепилась, не отпуская. А что, если Кириллыч вышел на «Карата»? Нашёл подход, зацепил, поставил на крюк и теперь дёргает за нитки, заставляя делать грязную работу чужими руками.
Муха сжал сигарету так, что пепел осыпался на пальцы.
Но тогда киллер… для кого?
Кого решил убрать «Карат»?
Ответ пришёл резко, почти болезненно. Муха чуть не ударил себя по лбу, выругался сквозь зубы, обозвав себя последними словами.
Всё оказалось проще и злее, чем хотелось. Они пришли за Кириллычем и решили зачистить заказчика всего этого спектакля, а также слезть с крюка.
— Я всё понял. Пойдём пообщаемся с нашими артистами, — спокойно сказал Муха Кипишу, и они вместе направились к «Карату» и «Амбалу», стоявшим в окружении вооружённых бойцов, выстроенных в ровную, напряжённую линию.
Подойдя вплотную, Кипиш остановился, внимательно посмотрел на «Карата» и произнёс без лишних эмоций:
— Ну что, Ринат, картина сложилась. Нам стало известно достаточно, чтобы делать выводы. Честно говоря, не понимаю, на что ты рассчитывал.
— О чём ты говоришь, Коля? Что именно вам стало известно? — быстро отреагировал «Карат», стараясь удержать прежнюю уверенность в голосе.
Муха не стал тянуть паузу и вступил в разговор, его тон был спокойным, но в нём чувствовалась жёсткость:
— Мы знаем, что нашего человека похитили вы. И сейчас он удерживается в изоляции.
— Ты серьёзно сейчас? — «Карат» усмехнулся, но в этой усмешке уже сквозило напряжение. — Я не имею ни малейшего представления, куда делся ваш человек. И вообще, кто ты такой, чтобы мне предъявы кидать?
— Хорошо, тогда это сделаю я, — ровно произнёс Кипиш. — Ты ведёшь свою игру, и она уже выходит за рамки понятий.
«Карат» открыл было рот, чтобы ответить, но Мухин неожиданно перехватил инициативу. Он шагнул вперёд и заговорил резко, почти не делая пауз:
— Интересно, на какой крюк тебя посадил Кириллыч, а, «Карат»? Раз ты по его указке решил похитить моего человека. Думаешь, я не узнаю, как твои люди вывели киллера на устранение Кириллыча в Хабаровске? Вы оба серьёзно решили играть с ним в такие игры?
Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом.
Лицо «Карата» мгновенно изменилось, черты заострились.
— Ты кто такой, чтобы со мной разговаривать в таком тоне? — холодно произнёс он.
Бойцы вокруг едва заметно напряглись. Рузиль тоже сделал полшага вперёд, не сводя взгляда с Мухина.
И в следующую секунду всё произошло слишком быстро.
«Карат» резко выхватил пистолет из-за спины и почти без замаха произвёл два выстрела. Глухие хлопки разорвали тишину, и двое людей Кипиша, приехавших с ним из Нижнего Новгорода, рухнули на землю, не успев даже среагировать. Всё было сделано хладнокровно и точно — выстрелы пришлись в голову, без малейшего шанса.
Кипиш дёрнулся вперёд, но «Карат» мгновенно перевёл оружие на него.
— Не двигайся, Коля, — спокойно, почти буднично сказал он.
Кипиш замер, не сводя с него взгляда.
— Остальные — руки за голову и на колени, — добавил «Карат», уже обращаясь ко всем.
Как по сигналу, «Амбал» и бойцы направили оружие на Мухина, Художника и Кипиша. Воздух словно сжался, любое движение могло стать последним.
Но Кипиш не шелохнулся. Для него встать на колени означало не просто подчиниться — это было равносильно отказу от самого себя.
— Я повторяю, быстро на колени и руки за голову, — голос «Карата» стал жёстче.
— Гад ты, Ринат, — спокойно ответил Кипиш. — И никто перед тобой на колени не встанет.
Он не повысил голос, но в этих словах не осталось ни сомнений, ни уступок.
— Лучше умереть.
«Карат» кивнул, словно услышал ожидаемый ответ.
— Хорошо. Ты сам выбрал.
Выстрел прозвучал сухо и коротко. Муха и Художник невольно вздрогнули от звука, а Кипиш, потеряв опору, опрокинулся назад. На его лбу осталась маленькая тёмная точка, из которой тонкой струйкой потекла кровь.
Никто не успел ничего сказать.
«Амбал» действовал без лишних эмоций. Он подошёл к Художнику и резко ударил его в живот. Тот согнулся пополам и упал на землю, не в силах удержаться на ногах. В тот же момент один из людей «Карата» ударили Мухина по лицу. Он рухнул, но почти сразу приподнялся на локтях и сплюнул густую кровь.
«Карат» подошёл ближе, остановился рядом с ним и чуть наклонился.
— А ты хороший аналитик, Муха, — сказал он почти спокойно. — Быстро разобрался, что к чему.
Он сделал паузу, будто давая словам закрепиться.
— Да, ты прав насчёт Школьника. Это я его похитил. И сейчас он в таком месте, откуда живыми не возвращаются. Там человек скорее становится прошлым, чем остаётся будущим.
Муха молчал, глядя на него снизу вверх, сдерживая всё, что кипело внутри.
«Карат» выпрямился и уже без всякого интереса к разговору бросил своим людям:
— Закройте их в коттедже. Без моего приказа не выпускать.
Бойцы не задавали вопросов. Они быстро подняли Муху и Художника, удерживая их с двух сторон, и повели к коттеджам.
Художника — в тот же дом, где он ночевал, а Муху — в тот, где до этого держали Школьника.
Двери за ними закрылись тяжело и глухо, окончательно отрезая их от всего, что осталось снаружи.

                «ЗАПОВЕДНИК»

Я бежал без остановки и давно потерял счёт времени. Казалось, что прошло не меньше полудня — одежда прилипла к телу, дыхание рвало грудь изнутри, а ноги налились свинцом так, будто кто-то незаметно подвесил к ним гири. Они уже не слушались ни команды, ни здравого смысла, но продолжали двигаться на одном упрямстве, на какой-то животной, почти слепой воле.
И вот в этом состоянии приходит странное, почти болезненно ясное понимание. Бег — лучшее лекарство от всего, что творится в голове. Когда мысли начинают вязнуть, путаться, когда кажется, что ты загнал себя в тупик и дальше только стена — не нужно сидеть и ковыряться в этом дерьме. Надеваешь кроссовки и просто бежишь.
Сначала вместе с потом из тебя выходит злость. Потом — страх. Потом — лишние мысли. Остаётся только дыхание, шаг и дорога перед глазами. И где-то на этом отрезке, между очередным вдохом и моментом, когда сердце уже стучит как молоток, в голове вдруг становится тихо. Не пусто — именно тихо.
И в этой тишине всё встаёт на свои места. Без пафоса, без лишних слов. Решение не приходит с фанфарами — оно просто оказывается там, где должно было быть с самого начала.
Интересно, как долго человек способен бежать без остановки. По стадиону или ровной дороге марафонец, наверное, выдержит часами, шаг за шагом, под ровный ритм дыхания. Но совсем другое дело — лес. Тот самый, настоящий, где приходится не бежать, а пробираться, виляя между стволами, перепрыгивая через кочки, цепляясь за корни и перелезая через поваленные ветром или сгнившие от времени деревья. Я родился в Якутии и с детства знал, что такое дикий, глухая тайга, в которой легко потеряться и сложно выжить. Но одно дело знать, и совсем другое — оказаться здесь без подготовки, без плана, без понимания, как вести себя, когда за тобой идет охота. Я не был мастером засад и ловушек, не умел устраивать капканы и играть в партизанскую войну, поэтому просто бежал, стараясь выиграть время и расстояние. И вдруг мысль ударила так резко, что я остановился на месте, будто налетел на невидимую стену. Куда я вообще бегу? От кого и зачем? Я ведь не просто загнанная жертва, я тот, кто может дать ответ, тот, кто способен сломать этот спектакль.
Мысль об этом развернулась во мне быстро и холодно. Я не собирался больше быть добычей. Эти люди устроили здесь игру, где человеческая жизнь стоит меньше, чем их азарт, и, если уж судьба свела меня с ними, значит, они сделали ошибку. Я не уйду, не спрячусь и не буду ждать, пока меня найдут. Я сам найду их. Я уничтожу их всех, одного за другим, без суеты и без лишних слов. Такие, как они, не должны ходить по этой земле, и если уж никто их не остановил раньше, значит, это сделаю я.
Где-то далеко, приглушенно, словно сквозь толщу деревьев, прозвучал первый выстрел. За ним второй. Охота началась, и кто-то уже не успел спрятаться. Лес принял это спокойно, будто подобное происходило здесь всегда. Я сжал зубы и заставил себя думать трезво. Первое, что нужно — перестать быть целью и стать угрозой. Они уверены в своей безнаказанности, привыкли, что жертвы бегут и прячутся, теряются и умирают. Значит, сегодня им придется узнать другое. Сегодня страхом стану я.
Я огляделся и только сейчас понял, что стою по колено в холодной жиже. Болото тянуло вниз, затягивало, как будто не хотело отпускать. Рядом густые заросли, через которые трудно было даже протиснуться. Ноги промокли насквозь, холод быстро добрался до кожи, но это уже не имело значения. Я выбрался из вязкой трясины и двинулся вглубь зарослей, продираясь сквозь ветки, пока наконец не вышел на более твердую землю. Лес изменился — теперь это был плотный сосняк, с корнями, вылезшими наружу и расползшимися во все стороны, словно застывшие змеи. Квадроцикл здесь не пройдет, слишком тесно, слишком много препятствий. А вот одиночный байк, на которых я видел этих охотников, вполне мог пробраться.
Снова раздались выстрелы, уже чаще, уже ближе. Это значило одно — они быстро находят людей. Слишком быстро. Я невольно задумался, как им это удается. В таком лесу спрятаться проще простого, можно лечь в грязь, слиться с землей, затаиться в воде и дышать через тростник. Мысли на секунду унесли меня в детство, в те времена, когда подобные идеи казались не фантазией, а почти инструкцией к действию. Тогда мы смотрели боевики, подражали героям, верили, что можно выжить в любой ситуации, если не терять голову. Я помнил старые видеосалоны, маленький экран, стулья, расставленные в ряд, и восторг, который оставался после каждого фильма на недели вперед. Тогда всё казалось игрой. Сейчас — уже нет.
Резкая очередь, прорезавшая тишину, вернула меня в реальность. Звук был ближе, отчетливее, и времени на размышления больше не оставалось. Я нагнулся, поднял с земли крепкую, увесистую палку и проверил ее на вес. Простое оружие, но в нужный момент оно могло решить многое. Я оставил ее у себя, понимая, что сейчас любое преимущество на счету.
И только теперь я вспомнил, что у меня отобрали все, что я позаимствовал из сухпайка. Ни спичек с таблетками сухого топлива, ни металлических крышек из-под консерв, которые я приготовил.  Я автоматически проверил карманы — пусто. И в этот момент до меня донесся звук двигателя. Он был еще далеко, но уверенно приближался. Слишком уверенно. И тогда стало ясно — они не ищут наугад, они идут точно по следу. Мысль о маячке пришла мгновенно. Пока я был без сознания, они могли спрятать его где угодно.
Я начал быстро и тщательно проверять себя. Сначала карманы, потом джемпер, прощупывая каждый шов, каждую складку. Ничего. Под ним была обычная футболка, и, хотя в ней не было карманов, я все равно проверил ее полностью. Оставались только джинсы. Я провел пальцами по поясу и вдруг понял, что ремень на мне чужой. Похож, но не мой. Это и было ответом. Я снял его, внимательно осмотрел и заметил, что пряжка сделана странно — с одной стороны она казалась цельной, а с другой выглядела как будто запаянной. Я не стал долго думать и ударил пряжкой о ствол дерева. Один раз, второй, третий, пока металл не поддался. Внутри оказалась маленькая батарейка и микрочип.
Двигатель уже был совсем рядом. Я присел, быстро вставил всё обратно, сохранив видимость целостности, и повесил ремень на ветку так, чтобы его не было видно сразу. Сам отошел в сторону и занял позицию, растворившись в лесу.
Как я и ожидал, техника дальше не прошла. Двое охотников спешились и пошли пешком. Их голоса звучали нервно, хотя они старались держаться уверенно. Один говорил, что сигнал здесь, другой предложил проверить. Я замер, стараясь даже не дышать, наблюдая, как один из них подходит к дереву. Он колебался, словно сам не был уверен в том, что делает, и в какой-то момент резко шагнул вперед, ожидая увидеть жертву. Но там никого не было.
Я оказался у него за спиной быстрее, чем он успел что-либо понять. Удар палкой пришелся точно в затылок, и он рухнул без звука. Уже на земле я свернул ему шею. до характерного хруста и закончил дело быстро, без колебаний. Всё происходило спокойно, почти буднично. Обыскав мужика, я нашёл немало полезного — от тяжёлой зажигалки «Zippo» до АПС, автоматического пистолета Стечкина, который сразу лёг в руку, как будто ждал именно этого момента. Я невольно вспомнил старый добрый ПМ — надёжный, простой, но более резкий и громкий. Стечкин же ощущался иначе: длиннее, мягче, спокойнее в работе, как инструмент, рассчитанный на точность и контроль, а не на лишний шум.
Помимо этого, у него оказался сотовый телефон, но толку от него здесь не было — связи в заповеднике не было вовсе. Я отключил его и убрал в сумку, которую снял с плеча убитого, быстро распределив всё найденное так, чтобы ничего не мешало движению.
Теперь всё было иначе. Я больше не был безоружной добычей, загнанной в угол. У меня появились зубы — и я собирался ими воспользоваться. Я взял всё, что могло пригодиться, и оттащил тело в сторону.
Второй охотник начал звать напарника, голос его срывался, в нем уже слышалась тревога. Он повторил ту же ошибку, подошел ближе, заметил ремень и в тот же момент понял, что что-то не так. Но было уже поздно. Я появился рядом и прижав его спину к своей груди, полоснул его ножом по горлу. После этого он рухнул, захлебываясь и теряя силу. Через несколько секунд всё закончилось.
Лес снова стал тихим, словно ничего не произошло. А я остался стоять среди деревьев, уже не убегая, а ожидая следующих. Теперь это была моя игра, и я собирался довести ее до конца.
У последнего убитого мной охотника я обнаружил небольшой приёмник с цветным экраном. На нём чётко светилась одна красная точка, а рядом с ней не двигались две синие. Картинка была простой и предельно понятной, но от этого только неприятнее становилась сама суть происходящего.
Вот, значит, как всё устроено. Они видят не только жертвы, но и друг друга. Поэтому сюда не ломится вся стая сразу — каждый знает, кто уже пошёл по следу, и не тратит время впустую. Хищники, у которых даже жадность поставлена на систему.
Я покрутил приёмник в руках, нажал несколько кнопок и быстро разобрался с масштабом. Экран послушно отдалился, потом приблизился, и картина стала ещё яснее. Красных точек осталось всего пять, включая мою. Значит, после того как жертву убирают, метку отключают, чтобы не путаться и не гоняться за призраками.
Я достал ремень, снятый с себя же, только теперь уже чужой, и вынул из пряжки маячок. Пластик треснул в руках, схема поддалась без особого сопротивления — батарейка, микрочип, всё это я разорвал и отбросил в сторону. На экране сразу исчезла красная точка.
Вот теперь стало по-настоящему интересно.
Я снова обыскал тела и нашёл у них в карманах небольшие пластиковые кружки — те самые синие метки. Сломать их руками не получилось, материал оказался прочным, но нож справился без лишнего шума. Я аккуратно вскрыл одну, вытащил батарейку, потом сделал то же самое со второй. На экране синие точки погасли.
Теперь попробуйте найдите друг друга в этом лесу.
Я забрался на квадроцикл и несколько секунд просто сидел, рассматривая его, как будто передо мной стояла какая-то сложная техника из другой жизни. Никогда раньше с таким не сталкивался, и сейчас это было не к месту, но выбора не оставалось. Я быстро обшарил сумки, закреплённые на раме, и невольно усмехнулся — вода, протеиновые батончики, сигареты, бутылка виски. Настоящий магазин на колёсах, заботливо подготовленный для тех, кто приехал сюда развлекаться.
Попробуйте теперь меня найти.
— Третий, ответь базе. Приём, — внезапно раздался голос из рации, на которую я до этого даже не обратил внимания.
Запрос повторился ещё раз, потом ещё. Я выждал пару секунд и всё же решил ответить, не спеша раскрывать карты.
— На связи третий, — сказал я, нарочно добавляя помехи, шурша рацией, будто сигнал едва проходит.
— Как у вас дела, вы пропали с радара. Приём.
— Всё нормально, глубоко в лесу, сигнал плохой.
— Как дичь?
В голосе сквозило нетерпение. Похоже, именно он объявлял правила этой игры.
— Загнана, — коротко ответил я.
— Отлично. Отбой.
Я опустил рацию и усмехнулся уже без всякого веселья. Ничего, встретимся — будет тебе отбой, только по-настоящему.
На экране в углу мигало время — половина одиннадцатого. День только начинался, и впереди было ещё достаточно часов, чтобы всё расставить по местам. «Мне бы день простоять и ночь продержаться» — вспомнилась старая фраза, перевёрнутая в голове на свой лад.
Не теряя времени, я завёл квадроцикл и направился к одной из красных меток, к которой уже стягивались три синие. С управлением разобрался быстрее, чем ожидал — техника оказалась послушной, как будто сама понимала, что сейчас не до ошибок. Не доезжая до места, где уже явно что-то происходило — одиночные выстрелы глухо прокатывались по лесу, — я свернул в сторону и загнал квадрик в кусты. Сверху набросал еловых веток, плотный лапник лёг как родной, скрыв технику почти полностью, и дальше пошёл пешком, осторожно, стараясь не ломать лишний раз сухие ветки под ногами.
Шум стоял такой, что скрываться приходилось не столько от звука, сколько от глаз. Охотники не просто загоняли добычу — они наслаждались процессом, переговаривались по рации, подсказывали друг другу направление, смеялись. В какой-то момент я поймал обрывок разговора: они решили брать цель без выстрелов. Значит, это девушка, и они уже чувствуют, что почти догнали её.
Я убрал звук на своей рации и двинулся дальше, пробираясь через кусты. На приёмнике красная точка всё ещё двигалась, синие шли за ней, но держали дистанцию. И вдруг одна из синих меток резко отделилась и рванула вперёд, словно хищник, почуявший, что добыча уже рядом. Я не видел своего положения на экране, но чувствовал — центр где-то здесь, значит, и она совсем близко.
Я замер, растворившись в кустарнике, и почти сразу заметил движение. Девушка ползла по-пластунски, цепляясь за землю, постоянно оглядываясь, но не вперёд. Меня она не видела. Я дождался, пока она приблизится, и резким движением схватил её, перевернул спиной к себе и зажал рот ладонью.
— Тихо, — прошептал я ей прямо в ухо. — Не дергайся. Я не враг тебе.
Она замерла, тело дрожало так, будто её трясло изнутри. Я немного ослабил хватку, давая ей возможность повернуть голову.
— Посмотри на меня, — сказал я тихо. — Я такой же, как ты. За мной тоже охотятся.
Она встретилась со мной взглядом, и в этом взгляде было всё — страх, паника и слабая, почти отчаянная надежда. Я убрал руку от её рта.
— Хочешь жить — слушай внимательно.
Она быстро закивала, слёзы уже текли по щекам, но голос не сорвался.
— На тебе метка. Они видят тебя на мониторе.
Я показал ей экран приёмника, и она судорожно начала ощупывать себя. Джинсы, куртка… Я сразу обратил внимание на ремень.
— Снимай его, быстро.
Она не спорила, руки дрожали, но справилась. Я взял ремень, осмотрел пряжку — всё то же самое. Без сюрпризов.
— Сиди здесь. Не двигайся. Что бы ни услышала — не высовывайся. Поняла?
— Поняла, — прошептала она.
— Как тебя зовут?
— Настя.
Я кивнул, не тратя больше слов, и начал отходить. Сначала медленно, затем ускорился, сменил направление, прошёл через кусты, потом коротким рывком пробежал открытый участок и снова нырнул в заросли. Дальше пошёл на низком ходу, почти на четвереньках, стараясь запутать след и выйти туда, где меня точно не ждут. Я опять оставил ремень на одной из еловых веток и слегка замаскировал его, чтобы не было видно со стороны, а сам нырнул в ближайшие кусты.
Интересно, когда они решили открыть на меня охоту, они вообще попытались понять, с кем имеют дело. Или настолько уверовали в свою безнаказанность, что даже не задумались, на что способен человек, загнанный в угол. Я уже устранил двоих и собирался продолжать в том же темпе — тихо, по одному, без лишнего шума. В голове мелькнула мысль: вот бы сейчас на метку вышел «Карат» или его телохранитель «Амбал». Но лес снова выдал мне незнакомое лицо.
Сквозь ветки я увидел, как он выходит к месту. Двигался аккуратно, сдержанно, постоянно сверяясь с приёмником. На секунду остановился, достал крупный охотничий нож, но тут же убрал его обратно в сумку, словно решил, что пока рано. Дальше он пошёл ещё тише, почти растворяясь в пространстве, осторожно приближаясь к тому месту, где, по его расчётам, должна была находиться цель.
Рывок был быстрым и точным. Он прыгнул туда, где ожидал увидеть добычу, но встретил пустоту. Ни движения, ни звука. Только лес, как будто насмехающийся над ним.
Мужик не растерялся. Наоборот, сработал мгновенно. Резко развернулся, прижался спиной к дереву и уже лицом прочёсывал взглядом кусты перед собой. Чуйка у него явно была не из последних. Он медленно двинулся вперёд, внимательно вглядываясь в каждую тень.
Я поднялся во весь рост, не скрываясь. Пусть увидит. И он увидел.
Лицо его сразу изменилось. Взгляд зацепился за меня, и в нём вспыхнул тот самый азарт, ради которого они сюда и приехали.
— А вот и главная добыча, — протянул он с кривой ухмылкой. — За твою голову, говорят, неплохо платят. Чего стоишь? Боишься подойти?
Я сделал шаг вперёд, спокойно, без суеты.
— Мне-то чего бояться. Хочешь — подходи сам.
Он усмехнулся шире, словно только этого и ждал, и уверенно пошёл в мою сторону, не сводя глаз.
Я уже держал нож за спиной, пальцы сжались на рукояти. Всё должно было решиться быстро.
Он шёл на меня уверенно, даже с ленивой усмешкой, будто уже заранее знал, чем всё закончится. В его мире такие, как я, долго не живут. Он привык к этому. Привык к тому, что жертва рано или поздно ломается.
Расстояние между нами сокращалось. И в какой-то момент во мне щёлкнуло. Мир словно сделал вдох — и остановился.
Звуки провалились куда-то вглубь, движения стали вязкими, тягучими, как будто всё вокруг погрузилось в густую воду. Я видел, как он идёт ко мне, как медленно переносит вес с ноги на ногу, как начинает поднимать руку — возможно, к оружию, возможно, просто инстинктивно.
Но для него это было мгновение.
Для меня — вечность. Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Двигался я быстро, а он замедленно.
Он даже не успел понять, что дистанция исчезла. Его глаза только начали расширяться, когда я уже был рядом. Я видел, как в них рождается запоздалая догадка, как уверенность трескается и уступает место страху. Слишком поздно.
Удар в область сердца был коротким и точным. В нём не было ни злости, ни суеты — только чистое, холодное намерение. Тело мужика дернулось, словно его резко выдернули из равновесия, и вся его подготовка, вся уверенность рассыпалась в один момент.
Он попытался что-то сделать, но время для него снова вернулось слишком резко. Он не успевал за происходящим. Для него всё обрушилось сразу. Я не дал ему ни секунды.
Второе движение было ещё быстрее. Я выдернул нож из его груди и заходя за его левое плечо воткнул нож в ярёмную ямку, то есть проткнул сердце еще и сверху. Нож вошел по самую рукоятку, и я выдернул его через несколько секунд, пустив большой фонтан крови из этого места. 
Он застыл на месте, словно не понимая, почему тело перестало его слушаться. Его взгляд метался, цепляясь за меня, за лес, за что угодно, лишь бы найти опору. Но опоры больше не было.
Я отступил на шаг, наблюдая, как он медленно оседает на землю, теряя форму, теряя себя.
Тишина вернулась так же резко, как и ушла.
Внутри всё снова стало обычным — дыхание, пульс, тяжесть в мышцах. Только теперь это уже не было бегством. Это была работа.
Я посмотрел на него без эмоций, как на выполненную задачу, и перевёл взгляд вглубь леса.
Где-то там ещё двигались точки. Я коротко выдохнул. Теперь это было не их поле. К метке потихоньку подходили «Амбал» и «Карат».

                «КОГДА МЕНЯЮТСЯ РОЛИ»

Я оттащил тело в сторону и спрятал его в зарослях, вернув ремень с меткой на прежнее место. Всё должно было выглядеть так, будто цель по-прежнему здесь, будто игра идёт по их правилам. Хотя на самом деле правила уже давно изменились, просто они об этом ещё не знали.
Я едва успел занять позицию, как две синие точки пошли в направлении моей приманки. Они двигались уверенно, без лишних остановок, словно шли по заранее известному маршруту. Я прищурился, вглядываясь в просветы между стволами, и в следующую секунду понял, что передо мной не просто очередные охотники.
«Амбал». И чуть позади — «Карат».
На мгновение мне показалось, что это насмешка. Слишком точно, слишком вовремя. Те, из-за кого мои последние дни превратились в бесконечную гонку на выживание, сами вышли ко мне, словно кто-то аккуратно подвёл их под удар. Я даже не сразу поверил. Просто смотрел и медленно выдыхал, собирая внутри холодную, чёткую ясность.
Вот ведь как бывает. Удача не просто улыбается — она иногда откровенно издевается, подбрасывая именно то, что тебе нужно, в самый подходящий момент.
Они шли спокойно, почти расслабленно. В их движениях не было напряжения — только привычная уверенность людей, которые давно привыкли быть по другую сторону страха. «Амбал» держался впереди, контролируя пространство, а «Карат» следовал чуть позади, время от времени поглядывая на приёмник. Странное зрелище — человек его уровня, гуляющий по лесу и лично участвующий в такой охоте. Я не мог представить, чтобы такие, как Рапира или Гвоздь, опускались до этого. У них была своя система, свои правила. А здесь — только гниль, замешанная на ощущении полной безнаказанности.
Но раз он пришёл, значит так сложилось. Судьба тоже умеет выбирать момент.
Я уже знал, что буду делать. Внутри щёлкнуло.
Мир вокруг сразу изменился. Звуки стали глухими, движения растянулись, словно всё вокруг погрузилось в плотную, вязкую среду. Я видел каждую деталь: как «Амбал» чуть поднимает руку, как «Карат» делает шаг, как ветка за их спинами едва заметно качается от случайного движения.
Я сместился в сторону, выбирая угол, где меня не заметят раньше времени. Они шли, не подозревая, что уже вошли в чужую зону. меня пока не увидели.
Я вышел из тени спокойно, без резких движений, просто оказался перед ними, как будто всегда там стоял. Они остановились почти одновременно. Сначала в их взглядах мелькнуло непонимание, затем узнавание, и только потом пришло то, что они давно забыли чувствовать — страх.
— Ну что, — сказал я тихо, глядя прямо на «Амбала». — Не ожидали?
Ответа не последовало. Они переглянулись, и в этом коротком обмене взглядами было всё — попытка найти объяснение и понимание, что ситуация выходит из-под контроля.
— Ты… — начал «Карат», но голос его дрогнул и сорвался, выдав больше, чем любые слова.
Я сделал шаг вперёд.
Этого оказалось достаточно. Они инстинктивно отступили, словно почувствовали, что привычная дистанция больше не даёт им преимущества. В этот момент охотники впервые ощутили себя добычей.
— Ты ждал кого-то другого? — спокойно продолжил я. — Вы же вдвоём пришли за мной. На остальных вам наплевать. Тогда чему ты удивляешься? Или ты думал застать меня в лесу трясущемся от страха и умоляющим сохранить мне жизнь?
«Амбал» не ответил сразу. Его лицо стало жёстче, взгляд сузился, и он медленно поднял оружие, направляя его в мою сторону.
— Сейчас ты умрёшь, — произнёс он ровно, без лишних эмоций.
Я едва заметно усмехнулся.
— Не могу доставить тебе такого удовольствия, — ответил я так же спокойно. — Но одно могу тебе пообещать точно: ты умрешь первым, а он это увидит. Он мне нужен живым.
Я сделал ещё полшага, не отрывая от него взгляда.
— Или давай сделаем проще. Один на один. Без игрушек. Слабо?
На секунду повисла тишина.
«Амбал» скосил взгляд на «Карата». Тот едва заметно кивнул, пытаясь сохранить прежний контроль, но его глаза уже не держали уверенности. В них появилась трещина, через которую наружу начал просачиваться страх — они больше не управляли ситуацией.
И оба это понимали.
Как обычно, в момент предельной концентрации тело налилось тяжестью, а мир вокруг замедлился, словно кто-то убрал лишнюю скорость у происходящего. Звуки ушли вглубь, движения стали тягучими и предсказуемыми. Я смотрел на «Амбала» и видел, как он начинает двигаться, как его ноги несут его вперёд, как корпус наклоняется, набирая инерцию. Он решил взять меня массой, рассчитывая смять и прижать, и пошёл в атаку тяжело и прямолинейно, как человек, привыкший давить силой.
Я не спешил. Дал ему подойти ближе, позволил поверить, что всё идёт по его плану. В последний момент, когда расстояние исчезло, я сместился в сторону — быстро, точно, без лишнего усилия. Для него это было мгновение, для меня — целая пауза, в которой можно было выбрать любое действие. Я поднырнул под его руку и быстрым движением, на противоходе вырвал у него гортань, которую любезно продемонстрировал смотрящему наш бой «Карату».
Всё произошло коротко и решительно, без суеты и борьбы. Его мощь, на которую рассчитывал «Амбал», оказалась бесполезной в этой точке, где скорость и контроль значили больше, чем сила.
Он по инерции сделал ещё несколько шагов, но это уже было движение пустого тела, лишённого опоры. Ноги подвели его, он опустился на колени, пытаясь удержаться, но не смог. Через мгновение он рухнул на землю, и лес снова стал тихим, будто ничего не произошло.
«Карат» видел всё.
Для меня это растянулось в длинную, спокойную последовательность действий. Для него — уложилось в несколько секунд, в которых привычный мир окончательно треснул. Его глаза расширились, в них отразилось не просто удивление — в них появилась паника.
Он резко поднял пистолет и открыл огонь.
Я видел каждое движение — как напрягается его рука, как вспыхивает дуло, как срывается выстрел. Всё это было медленным и понятным. Я смещался, уходил с линии, сокращая дистанцию, двигаясь вперёд так, как будто между нами не было преграды.
Он стрелял ещё, уже не целясь, больше на инстинкте. В какой-то момент его выдержка окончательно сломалась.
— Этого не может быть… — вырвалось у него. — Так не бывает… Ты не человек…
Но я уже был рядом.
Первый удар пришелся ему точно в центр солнечного сплетения, выбивая из него дыхание.  Второй и третий — в челюсть и печень, где тело особенно уязвимо. Я действовал сдержанно, контролируя силу, не давая себе уйти в лишнее. Мне нужен был результат, а не вспышка.
Он сложился пополам, потеряв опору, и рухнул на землю, пытаясь вдохнуть, но не находя воздуха.
Я остался стоять над ним, спокойно наблюдая, как он приходит в себя, возвращаясь в реальность, где всё уже было решено.
Когда он наконец смог поднять взгляд, в нём уже не осталось прежней уверенности. Только страх и понимание.
Я наклонился чуть ближе.
— Какая же ты мразь, — сказал я тихо, без лишних эмоций.
Карат тяжело отдышался, с трудом приподнялся и, сев на землю, прислонился спиной к дереву. Грудь его ходила ходуном, дыхание было рваным, но взгляд он всё ещё пытался удерживать прямым.
— Тебе всё равно не выжить. Тебя убьют. «И очень скоро», —сказал он, глядя на меня сквозь остатки прежней уверенности.
Я чуть наклонил голову, словно действительно задумался над его словами.
— Интересно, а как именно? — спокойно ответил я. — Или ты рассчитываешь на ту самую красную метку, что вы так заботливо вшиваете в ремни?
Я достал остатки устройства и прямо у него на глазах разъединил крошечную батарейку и микросхему. Всё это выглядело просто и буднично, как будто я ломал ненужную вещь.
— Вот она, твоя страховка, — добавил я и отбросил части в сторону.
Он дернулся, но тут же снова упрямо повторил:
— Тебя всё равно найдут.
Я усмехнулся, уже без всякой теплоты.
— А-а, ну да. «Синие метки», — сказал я, чуть кивнув. — Те самые, что вы носите в карманах.
Я показал ему одну из них, аккуратно подцепил крышку и разъединил её на две части, демонстративно убрав половинки в разные карманы.
— Пока ты лежал и пытался вспомнить, как дышать, я успел найти всё, что нужно, — добавил я спокойно.
На секунду повисла тишина. Лес словно прислушивался.
Карат отвёл взгляд, затем снова посмотрел на меня, и в этом взгляде уже не было прежней жёсткости.
— Хорошо, — сказал он чуть тише. — Чего ты хочешь? Денег? Я заплачу. Сколько скажешь. Тебе хватит на всю жизнь.
Я медленно улыбнулся, глядя ему прямо в глаза, и присел рядом на корточки. Мое движение ножом было быстрым и точным — он даже не успел среагировать. Я жёстко всадил его в правое плечо, лишая возможности двинуться, и боль, прорвавшаяся сквозь его контроль, заставила его сорваться на крик, который разнёсся по лесу. Удар был настолько сильным, что нож проткнул плоть и острием воткнулся в дерево.
Я не отводил взгляда.
— Я же тебя предупреждал, — сказал я тихо. — Ещё там, на поляне.
Он кричал, потом захлебнулся этим криком, потом только тяжело дышал, пытаясь справиться с собой. Постепенно голос вернулся, но уже без прежней силы.
— Чего ты хочешь?.. — выдавил он. — Убей меня… Зачем это всё?
Я смотрел на него спокойно, почти равнодушно.
— Нет, — ответил я. — Слишком просто.
Я сделал короткую паузу, давая словам осесть.
— Мне интересно другое, — продолжил я уже тише. — Что должно было сломать тебя настолько, чтобы ты пошёл на это? Что перевесило все воровские понятия? Какой страх оказался сильнее?
Он молчал.
Я чуть подался вперёд.
— Ты ведь сам понимаешь, — сказал я ровно. — После такого решения у тебя не было будущего. Ни здесь, ни там. Этим решением ты сам себя уничтожил.
Лес вокруг оставался неподвижным, но напряжение в воздухе становилось почти осязаемым.
— Я не мог поступить иначе… — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — У меня семья. Их держит один человек. Это он приказал убрать тебя.
Слова давались ему тяжело, дыхание всё ещё срывалось, но в голосе уже звучала не бравада, а голая правда.
Я чуть наклонил голову, внимательно всматриваясь в него.
— Дай угадаю… Этого человека зовут Кириллыч?
«Карат» замер. Взгляд его на секунду остекленел, словно он не сразу понял, что услышал. Потом медленно сфокусировался на мне.
— Ты его знаешь?.. — спросил он уже иначе. — Тогда ты должен понимать… у меня не было выбора.
Я коротко усмехнулся, но без радости.
— Выбор есть всегда. Просто не все готовы за него платить.
Я сделал небольшую паузу, давая ему время почувствовать сказанное, и продолжил уже ровнее:
— Давай так. Ты сейчас спокойно рассказываешь всё, что знаешь, а я решаю, что с тобой делать дальше.
Он мотнул головой, упрямо, почти по-детски.
— Ничего я тебе не скажу. Скоро за мной придут, и от тебя ничего не останется. И запомни… если я сегодня не выйду на связь, твоих друзей — Муху и Художника — убьют.
Я смотрел на него молча, несколько секунд, не перебивая.
— Про Кипиша даже спрашивать не буду, — сказал я наконец. — Похоже, он не стал играть по вашим правилам. Карат отвернул лицо в сторону. Этого хватило.
Иногда человек отвечает не словами.
Я медленно кивнул, будто подтвердил свои мысли, и снова перевёл взгляд на него.
— Плохо, — произнёс я спокойно. — Очень плохо для тебя.
Он попытался что-то сказать, но замолчал, не найдя слов.
Я оставался рядом, не повышая голос, не торопясь. Давление не всегда создаётся силой — иногда достаточно времени и тишины. Но не в этом случае.
— Слушай внимательно, — сказал я негромко. — Я уже разобрался с частью людей, которые сегодня на меня охотятся. И времени у меня больше, чем у тебя.
Он дёрнулся, но ничего не ответил.
— Ты можешь упрямиться сколько угодно, — продолжил я. — Но это ничего не изменит. Разница только в том, сколько ты протянешь до того момента, как всё равно начнёшь говорить.
Я чуть подался вперёд, чтобы он видел мои глаза и не моргая вытащил из-за спины пистолет и выстрелил ему с близкого расстояния в левое предплечье.
— А вот как именно это будет — решаешь сейчас ты.
«Карат» взвыл так, что звук разошёлся по лесу и ударился о стволы, будто кто-то гнал его обратно, заставляя переживать эту боль снова и снова. Я слегка откинулся назад, давая ему возможность выдохнуть, выплеснуть наружу всё, что в нём ещё оставалось — злость, страх, остатки упрямства.
— У тебя был шанс остаться человеком, — сказал я тише, почти спокойно. — Сейчас у тебя остался шанс хотя бы закончить это достойно.
Ответа не последовало. Только тяжёлое, рваное дыхание и влажный звук крови, которая медленно пропитывала ткань его одежды.
И вдруг — сухой хруст ветки за спиной. Почти незаметный, но в таких местах тишина сама работает на звук, усиливает его, как линза. Я начал оборачиваться, но всё вокруг вдруг стало вязким, замедленным, словно время решило поиздеваться и дать посмотреть на происходящее в растянутом кадре.
Из-за кустов показалась она. Та самая девушка, которую я оставил ждать.
— Твою же мать… Ты какого чёрта тут делаешь? Я тебе где сказал сидеть? — резко бросил я, уже опуская ствол.
Она выглядела бледнее, чем раньше, но стояла ровно.
— Я услышала выстрел… потом крик. Подумала, что тебе может понадобиться помощь.
Я коротко выдохнул, сдерживая раздражение.
— Раз пришла — обыщи этого здоровяка. В карманах должен быть маленький пластмассовый кружок. Найдёшь — неси сюда.
Она кивнула и молча направилась к «Амбалу». Движения сначала были осторожными, почти скованными, но потом она заставила себя действовать быстрее. Когда она перевернула его на спину, лес будто снова на мгновение притих.
Картина открылась такая, от которой не спасает ни характер, ни подготовка. Гортань была разорвана, и вид этого ранения выбивал почву из-под ног сильнее любого удара.
Её накрыло мгновенно. Она отвернулась, но было уже поздно. Тело сработало быстрее разума — и её вырвало. Один раз, второй, третий. С глухим, тяжёлым звуком, который в такой тишине звучал особенно отчётливо.
Я не вмешивался. Такие вещи каждый проходит сам.
«Карат» тем временем продолжал держаться. Видно было, что к боли он привык, но плечо уже не просто кровило — кровь текла свободно, густо, пропитывая ткань, стекая вниз, делая правую сторону его одежды почти чёрной.
— Ну что, передумал говорить? — спросил я ровно. — Времени у тебя немного. Ты и сам это понимаешь. Могу помочь. Перевяжу, дам шанс выбраться отсюда на квадрике.
Он поднял на меня взгляд, в котором уже не было прежней уверенности — только упрямство, почти звериное.
— Иди к чёрту… Ничего я тебе не скажу, — выдавил он.
Я кивнул, будто услышал ожидаемый ответ.
— Ну как хочешь. Ты сам сделал свой выбор.
Я демонстративно передёрнул затвор Стечкина. Металл щёлкнул сухо и чётко — звук, который обычно заставляет людей принимать правильные решения. Я дал ему секунду. Потом ещё одну.
Но «Карат» лишь медленно выдохнул и закрыл глаза.
Я поднял оружие, наводя его точно туда, где сердце, и уже собирался нажать, когда девушка снова подошла ко мне.
— Я нашла… то, что ты говорил. И ещё… там в квадроцикле был телефон. Странный какой-то.
Я взял его в руки и сразу понял, что это не просто кусок пластика. Спутниковый. Такие не зависят от вышек, не теряют связь — они цепляются напрямую за небо.
Я невольно усмехнулся.
— Ну что, Настя… Куда звонить будем? Может, наберём нашего общего знакомого? Скажем Кириллычу, что его исполнитель облажался?
«Карат» на это только криво усмехнулся, будто даже в таком состоянии находил в происходящем свою долю иронии.
Я нажал кнопку. Экран ожил, через пару секунд загорелась зелёная индикация, антенна была полной — связь есть. И почти сразу раздался входящий вызов.
«Карат» дёрнулся, но нож в плече тут же напомнил о себе, и он застонал, почти сорвавшись на вой.
Я принял вызов.
— Да.
Голос на том конце был спокойный, холодный, как будто ничего не происходило.
— Я не звонил тебе три дня. Может, порадуешь меня хорошими новостями?
Этот тембр я узнал сразу. Такие голоса не забываются. Я на секунду провалился на много лет назад и вспомнил все, что меня связывало с этим человеком. Как по его приказу были убиты мои родители, все мои друзья. Я несколько секунд промолчал и сказал:
— А хорошие новости для тебя — это какие? Когда я мёртв или когда я жив? — ответил я, не отрывая взгляда от «Карата», и даже подмигнул ему.
Пауза. Выверенная, почти театральная.
— А, Федя… — протянул он. — Не думал, что ещё услышу твой голос. Очень надеюсь, что это наш последний разговор.
Я усмехнулся.
— И я на это рассчитываю. Потому что, когда доберусь до тебя, разговаривать уже не буду. Убью тебя быстро.
Ответа не последовало. Только короткий обрыв связи.
Кириллыч отключился первым.
— Ну что… теперь ты мне точно не нужен, — сказал я и коротко усмехнулся, глядя на «Карата».
Он не ответил. Просто сидел, тяжело дыша, и смотрел на меня так, будто пытался запомнить — лицо, голос, сам момент.
— Будут последние просьбы? — продолжил я уже спокойнее. — Может, что-то передать семье? Хотя… после того, как Кириллыч услышал мой голос, твоя семья ему уже ни к чему.
Смысл дошёл до него не сразу, но, когда дошёл — сломал остатки самообладания. «Карат» завыл, резко дёрнулся и, почти в панике, попытался вытащить нож из плеча. Движения были рваными, бессмысленными. Лезвие лишь глубже разорвало ткань, и кровь пошла сильнее, густыми толчками, будто тело уже не пыталось её удерживать. Через несколько секунд он обмяк. Голова тяжело опустилась на грудь, дыхание сбилось и стало едва заметным.
Я перевёл взгляд на Настю.
— Как считаешь, стоит ему жить? Или оставить здесь? Он и так не жилец.
Она молчала. Стояла неподвижно, будто ещё не до конца вернулась в реальность.
Я пожал плечами и сменил тему:
— Кстати, ты вообще понимаешь, где мы? Что за лес, какой регион?
Она сглотнула, собираясь с мыслями.
— Это Удмуртия. Я в Ижевске живу. Меня прямо из квартиры забрали. Везли недолго… значит, это где-то здесь.
Я невольно усмехнулся.
— Вот это меня занесло… Удмуртия, значит. Ну что ж, будет что вспомнить. Осталось только выбраться отсюда живыми.
Я кивнул в сторону квадроцикла.
— Садись. Мне здесь больше делать нечего. Кого хотел — нашёл. За что хотел — рассчитался. Меток на нас нет, значит, можем спокойно уходить.
— Согласна, — тихо ответила она. — Ты заводи… я сейчас.
Она развернулась и побежала обратно — туда, где остался «Карат».
Я уже наклонился к квадроциклу, когда лес разрезали два коротких выстрела.
Звук был слишком близкий, слишком чёткий.
Я мгновенно сорвался с места и побежал обратно.
Настя стояла над «Каратом», с пистолетом в вытянутой руке. Дым ещё не успел рассеяться. «Карат» сидел неподвижно. Теперь уже окончательно.
Я остановился рядом, перевёл взгляд с тела на неё.
— Зачем? Он бы и так сдох.
Она опустила руку не сразу. Пальцы дрожали, но голос, когда она заговорила, был твёрдым.
— Эта тварь… и его дружок… перед тем, как начать эту охоту… они изнасиловали нас. Меня и ту девчонку. И не только они. Там их было много. Они… просто развлекались, ублюдки.
Она сделала паузу, будто снова переживая всё это.
— Я пообещала себе, что убью каждого.
Я посмотрел на неё внимательнее.
— А тебя как вообще с квартиры забрали?
Она усмехнулась — коротко и безрадостно.
— Да просто. Я проститутка. Для них это как знак — значит, не человек. Подъезжают, предлагают деньги, обещают отдых… а потом делают всё, что хотят. А в конце устраивают охоту. Для развлечения. У нас так очень много девушек пропало, я теперь понимаю почему. Никто их живым не …….
Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Она не успела договорить.
Выстрел пришёл сбоку. Резкий, сухой, без эха.
В тот момент Настя как раз оказалась рядом со мной — и всё произошло быстрее, чем мысль успевает оформиться. Её голова дёрнулась, и из неё вырвался тонкий, страшный фонтан крови.
Я даже не сразу понял, что произошло. Тело ударилось о землю почти без звука. Снайпер.
И целился он не в неё.
— Твою же мать… — выдохнул я, уже падая рядом с мертвым телом девушки и прижимаясь к земле.
Холод мгновенно пробрался под одежду, но это было ничто по сравнению с тем, как быстро начала работать голова. Я лежал рядом с телом Насти и слушал. Каждый звук, каждый шорох, каждое движение воздуха.
Я же всё проверил. Все метки снял. Никто не должен был нас найти.
Но выстрел был. Чистый. Профессиональный.
Значит, либо я где-то ошибся… либо игра только начинается.

                «СНАЙПЕР»

Монах сидел на прежнем наблюдательном пункте, на дереве, почти сливаясь с подлеском, и смотрел в оптику на старый пионерский лагерь. Он наблюдал молча, без лишних мыслей, фиксируя детали — кто выходит, кто заходит, кто держится ближе к центру.
Когда началось, всё шло по сценарию, и у каждого была своя роль. «Карат» двигался уверенно, как человек, привыкший управлять процессом. Через линзу оптики Монах видел, как тот без тени сомнения выстрелил в людей Кипиша, а потом и в него самого. Хладнокровно, без пауз, будто ставил точку в давно решённом вопросе. Тело упало, а вокруг никто даже не дёрнулся. Значит, так и было задумано и спланировано заранее.
Монах не менял позиции ещё долго. Он ждал. Всегда ждал чуть дольше, чем нужно. Это и спасало ему жизнь. Мухина и седого мужика развели по разным коттеджам.
Когда «Карат» и его телохранитель начали выдвигаться, он уже был готов. Машина стояла в стороне, спрятанная так, что её нельзя было заметить с дороги. Он не приближался, держал дистанцию и шёл за ними, как тень. Час за часом, километр за километром. Дорога уводила всё дальше, и вскоре стало ясно — это уже не просто выезд за город. Они уходили глубже. Удмуртия встретила их лесами и пустыми трассами.
К ночи они остановились в каком-то заповеднике. Была табличка с надписью: «Заповедник».
Монах не подъезжал близко. Он занял позицию на возвышении и снова лёг в траву, подложив под локти мягкий мох. Оптика дала ему всё, что нужно. Свет костра, фигуры, движение. И звуки — даже на расстоянии можно было понять, что происходит.
Они пили. Громко, без тормозов. Смех резал тишину, как нож. Потом появились женщины. Сначала тихо, потом громче. Крики, визг, срывающиеся голоса. Всё это смешивалось с пьяным гоготом и грубыми репликами. Для тех, кто у костра, это было развлечением. Для тех, кто кричал — концом всего человеческого.
Монах не вмешивался. Он фиксировал. Утром картина изменилась.
На поляну вывели людей. Множество фигур, сбитых в кучу. Среди них он сразу выделил одного. Даже через оптику, даже на расстоянии — Школьника нельзя было перепутать. Он держался иначе. Стоял иначе.
Рядом появился человек в армейской форме. Он что-то говорил, жестикулировал, будто объяснял правила игры. И в какой-то момент всё пришло в движение. Люди сорвались с места и побежали в лес. Все, кроме одного.
Школьник остался. На секунду, на две. Потом повернулся в сторону, где стояли «Карат» и его телохранитель. Жест был короткий, но понятный — ладонь по горлу. И после этого он рванул в лес. Монах медленно выдохнул.
Он сменил позицию и начал смещаться ближе к базе. Двигался тихо, без лишнего шума, обходя открытые участки. Телохранитель «Карата» остался на месте, и Монах какое-то время наблюдал за ним, запоминая повадки, реакции.
Час прошёл почти незаметно. Солнце поднялось выше, и лагерь ожил. Завелись квадроциклы, мотоциклы. Люди начали рассаживаться и уходить в лес — по следу. Охота началась.
Но один остался. Тот самый, в форме.
Монах приблизился к деревянной постройке, из которой тот не выходил. Стены были старые, доски рассохшиеся. Он остановился у двери, прислушался. Рация.
Голос был спокойный, деловой. Мужик координировал остальных, давал направления, подсказывал, где искать.
Монах аккуратно приоткрыл дверь.
Она предательски скрипнула.
— Кто там? Илья, это ты?
Монах не ответил. Он просто отступил в сторону, прижался к стене и замер.
Шаги. Мужик подошёл ближе, толкнул дверь ногой, но выходить не стал. Осторожный. Привычка, выработанная не одним годом. На секунду повисла тишина.
Потом тот, будто проверяя догадку, отвернулся к монитору.
И в этот момент в проёме появился Монах.
— Ты кто такой? — спросил мужик, уже насторожившись.
— Да так… мимо проходил, — спокойно ответил Монах. — Не подскажешь, как пройти в библиотеку?
Уголки губ у того дёрнулись. Он усмехнулся, но взгляд уже не отпускал. И в этом взгляде Монах заметил главное — руку. Едва заметное движение к пистолету.
Всё остальное заняло долю секунды.
Монах выбросил руку вперёд. Движение было коротким, почти ленивым на вид, но точным до миллиметра. Метательный нож вошёл в грудь, прямо в сердце.
Мужик замер. На лице на секунду появилось удивление, будто он не сразу понял, что произошло. Он стоял ещё мгновение, осознавая неизбежное, а потом тяжело осел на пол.
Рация продолжала тихо шипеть.
Монах нашёл в одной из построек добротный байк, проверил его на слух и, не теряя времени, завёл двигатель. Мотор отозвался глухим, уверенным рычанием, и через мгновение он уже уходил в гущу леса, где деревья стояли стеной, а воздух был тяжёлым и влажным. Времени прошло слишком много, и теперь определить, какие из меток принадлежат «Карату», а какие Школьнику, уже не представлялось возможным. Картина на радаре превратилась в хаотичный набор сигналов, и оставался только один способ — двигаться по принципу проверки и исключения, шаг за шагом отсекая лишнее.
Он долго ехал по лесу, прокладывая путь там, где его, по сути, не было, и вскоре обратил внимание на движение: три синие метки уверенно и агрессивно сжимали кольцо вокруг одной красной. Радар показывал направление точно, без погрешностей, и Монах ещё какое-то время двигался на мотоцикле, пока не понял, что дальше шум двигателя только выдаст его. Он заглушил байк и продолжил путь пешком, сразу ощутив, как лес меняется, становится плотнее и враждебнее. Заросли цеплялись за одежду, ветки били по рукам и лицу, под ногами пружинила влажная земля, местами переходящая в вязкое болото. Каждый шаг требовал усилия, каждый метр давался с трудом.
Когда он наконец выбрался к нужному месту, взгляд сразу зацепился за квадроцикл. Техника стояла на месте, брошенная, но не забытая. Это означало только одно: за ней обязательно вернутся. Рано или поздно. Оставалось занять позицию и ждать. А ждать Монах умел лучше многих — это было не просто умение, а состояние, в котором он чувствовал себя уверенно и спокойно.
И всё же он не стал оставаться на месте. Что-то внутри подтолкнуло его проверить обстановку впереди, убедиться, что впереди все нормально. Он только начал движение, как тишину леса разорвали два сухих пистолетных выстрела. Звук был глухим, но отчётливым, и Монах мгновенно среагировал. Он опустился на корточки и начал продвигаться вперёд, медленно, почти ползком, стараясь слиться с окружающей растительностью. Лес скрывал его, но и сам становился препятствием, через которое приходилось буквально продираться.
Постепенно сквозь густую листву начала вырисовываться картина. Сначала он заметил девушку, затем увидел свою главную цель — Школьника. Удача оказалась на его стороне: не нужно было больше бродить по лесу, не нужно было тратить силы впустую. Всё сошлось в одной точке.
Монах несколько раз менял позицию, осторожно смещаясь, выверяя угол обзора и дистанцию, пока не нашёл оптимальное место для выстрела. Он опустился на колени, вытянул правую руку и навёл пистолет. Дыхание стало ровным, движения — точными. С такого расстояния попасть в голову было несложно, особенно для него. Подготовка, опыт и холодная концентрация делали своё дело — выстрел был лишь вопросом времени.
В тот самый момент, когда палец плавно нажал на спусковой крючок и раздался сухой хлопок, девушка неожиданно сделала шаг в сторону. Пуля, предназначенная Школьнику, врезалась ей прямо в висок, прошла навылет и с обратной стороны черепа вышла вместе с брызгами крови, разлетевшимися по траве и листве.
Монах стиснул зубы и тихо выругался, мгновенно возвращая прицел в исходную точку, готовый повторить выстрел. Однако цели уже не было. Школьник среагировал с поразительной скоростью и, вероятнее всего, успел лечь на землю, полностью скрывшись из линии огня. Монах приподнялся, пытаясь поймать хотя бы малейшее движение, но увидел лишь последствия: на земле лежало тело девушки, рядом с деревом сидел, облокотившись спиной, «Карат», а чуть в стороне безжизненно раскинулся его телохранитель.
Монах машинально перевёл взгляд на экран радара и замер. Все метки исчезли. Не осталось ни красной, ни синих. Экран был пуст, словно там никогда никого и не было. Это могло означать только одно — Школьник сумел обезвредить всех и теперь полностью вышел из-под наблюдения, став невидимым для системы.
Монах не спешил двигаться. Лес вокруг снова стал тихим, слишком тихим, будто сам прислушивался к тому, что только что произошло. Он удержал позицию ещё несколько секунд, давая глазам привыкнуть, вылавливая малейшие движения в траве и между стволами. Ничего. Ни шороха, ни дыхания. Только неподвижные тела и вязкий запах свежей крови, который быстро перебивал сырость болота.
Он медленно опустился обратно на одно колено и вновь поднял пистолет, теперь уже не для точного выстрела, а для контроля. Школьник не мог исчезнуть просто так. Он был где-то рядом. Лёг, затаился, ждал. Значит, игра перешла в другую фазу — охотник и добыча поменялись местами, и теперь любой неверный шаг мог стоить слишком дорого.
Монах осторожно сместился влево, затем вправо, проверяя углы. Ничего не менялось. Тогда он сделал ещё один вывод — Школьник не просто спрятался. Он ушёл. Быстро, тихо, по заранее просчитанному маршруту. И, судя по всему, ушёл без паники.
Монах прищурился и перевёл взгляд на квадроцикл. Рядом с ним никого не было.
Он поднялся чуть выше, но полностью из укрытия не вышел. Сначала осмотрел тела. Девушка лежала неловко, с вывернутой шеей, кровь под ней уже начала темнеть. «Карат» сидел у дерева, будто задремал, но по неподвижности было ясно — это конец. Телохранитель лежал дальше, лицом вниз, и даже с расстояния было понятно, что он не встанет.
Монах медленно двинулся вперёд, шаг за шагом, без спешки. Каждый метр он проверял взглядом, как будто лес мог выдать его за малейшую ошибку. Подойдя ближе, он остановился и прислушался. Тишина. Только где-то далеко хлюпала вода.
Он присел рядом с «Каратом», коротко осмотрел его. Ранения были точные, без суеты. Работа чистая. Школьник не просто отбился — он разобрал их спокойно и методично.
— Красиво работаешь, — тихо пробормотал Монах, скорее для себя.
Он перевёл взгляд на девушку и на мгновение задержался. Ошибка. Его ошибка. Лишняя переменная, которая не должна была оказаться в уравнении. Он сжал губы, но эмоции быстро ушли — в его мире за ошибки платили сразу, без отсрочек.
Монах поднялся и снова глянул на радар. Пусто. Ни одного сигнала в этом районе. Это означало, что дальше придётся работать по старинке — глазами, слухом и интуицией. Без подсказок.
Он сделал круг, внимательно изучая землю. Следы были, но размытые, перемешанные. Однако одно он всё же уловил — направление. Школьник уходил не вглубь болота, а вдоль него, выбирая более твёрдую почву. Умно. Значит, скорость для него сейчас важнее скрытности.
Монах усмехнулся краем губ.
— Значит, ты просто ушел, и ты торопишься.
Он вернулся к квадроциклу, провёл рукой по рулю, словно проверяя чужую вещь на прочность. Заводить его не стал. Слишком шумно. Зато отметил про себя — техника исправна. Если понадобится быстрый выход, вариант есть.
Затем он снова ушёл в лес, уже в том направлении, куда, по его расчётам, ушёл Школьник.
Монах шёл по следу уверенно, не торопясь, но и не теряя темпа. Лес постепенно менялся: земля становилась суше, деревья реже, а значит, и двигаться можно было быстрее. Он чувствовал, что расстояние сокращается. Школьник уходил быстро, но он не спринтер и тут не зеленая травка, а полноценный лес.
Следы становились отчётливее. Где-то примята трава, где-то сломана ветка.
Монах остановился, присел и коснулся пальцами земли. Влажно. Свежо. Он был рядом.
Он поднялся и пошёл дальше, теперь уже осторожнее. Лес впереди открывался в небольшую прогалину, где корни деревьев выходили наружу, образуя неровную, ломкую поверхность. И именно там он его и увидел.
Школьник стоял боком, слегка согнувшись, одной рукой опираясь о ствол дерева. Дышал тяжело, но стоял. Не бежал. Ждал.
Монах не стал тянуть. Пистолет уже был в руке, движение — отработано. Он сделал шаг вперёд, поднял оружие и почти сразу нажал на спуск. Выстрел.
Но Школьник в последний момент сместился. Пуля ушла в дерево, выбив щепу. В ответ последовало движение — резкое, взрывное. Школьник не отступил, а пошёл вперёд.
Расстояние сократилось в секунду.
Монах успел выстрелить ещё раз, но уже вслепую — удар в руку сбил линию прицела, и пуля ушла в землю. В следующий момент его накрыло. Жёсткий толчок в грудь отбросил назад, воздух вышибло из лёгких, и он едва устоял на ногах.
Школьник не дал ему ни секунды на восстановление. Удар пришёл коротко и тяжело в корпус, выбивая дыхание, следом второй — в лицо, точный и жёсткий. Всё происходило стремительно, без замаха, без лишних движений, словно каждое действие было заранее рассчитано. Монах попытался ответить, сместился в сторону, провёл контратаку, но сразу понял — не успевает. Он проигрывал, причём жёстко и без вариантов, не в состоянии даже зацепиться, чтобы нанести хотя бы один полноценный удар.
Следующий удар пришёлся в висок. Мир качнулся, поплыл, на мгновение потерял резкость. Школьник мгновенно сократил дистанцию, навалился ближе, перехватил руку с пистолетом и резко выкрутил. Глухой хруст прошёл по кости, и пальцы сами разжались, не выдержав боли. Оружие упало в траву, окончательно лишая Монаха последнего преимущества.
Он отступил на шаг, пытаясь выровняться, собрать остатки контроля, но тут же получил коленом в живот и снова согнулся, ощущая, как из него буквально выбивают силы. Школьник работал молча, без криков и лишней злости, как человек, который делает привычное дело. Удары ложились один за другим, точно, жёстко, не оставляя ни малейшего шанса на восстановление или передышку.
Монах всё ещё пытался держаться. Сделал резкий рывок, вошёл в клинч, попытался перевести всё в борьбу, где мог бы зацепиться за шанс, но сил уже не хватало. Школьник без усилия разорвал захват и с разворота пробил в челюсть. Перед глазами вспыхнуло белым, звук словно ушёл вглубь, и тело перестало слушаться. Он рухнул на землю.
Удар о землю пришёлся в спину, выбив остатки воздуха из лёгких. Монах попытался подняться, но тут же получил новый удар сверху — тяжёлый, без паузы. Потом ещё один. И ещё. Каждый из них глушил сознание, стирал границы реальности. Мир начал уходить, глохнуть, как будто его выключали постепенно, слой за слоем.
Где-то на краю сознания он всё ещё понимал происходящее. Он проигрывал. Не случайно, не из-за одной ошибки — просто оказался слабее. И это было самым тяжёлым. Он не ожидал от этого, по сути, молодого парня такой выверенной техники, такого контроля над телом и ситуацией.
Школьник остановился не сразу. Только когда Монах перестал отвечать и уже не предпринимал попыток подняться. Он сделал шаг назад, тяжело дыша, и некоторое время смотрел на лежащее тело. Монах лежал неподвижно, не в силах пошевелиться. Боль разливалась по телу густой, тяжёлой волной, будто заполняя каждую клетку. Сознание держалось на упрямстве, на каком-то внутреннем остатке силы, который отказывался отпускать. Он чувствовал вкус крови, слышал своё дыхание — рваное, чужое, будто принадлежало не ему.
Шаги.
Школьник подошёл ближе, наклонился и внимательно посмотрел ему в лицо.
— Не твой сегодня день, мужик, — спокойно сказал он.
В тот же момент прозвучали два выстрела. Первый ударил в грудную клетку, обжигая, как раскалённый металл, второй ударил следом, и перед глазами резко потемнело. Монах удержался от потери сознания только на остатках воли, цепляясь за реальность из последних сил.
Школьник выпрямился и, не оглядываясь, ушёл в лес. Без спешки, ровным шагом, как человек, который довёл дело до конца и больше не нуждается в проверках.
Монах остался один.
Лес снова закрылся вокруг него, возвращая прежнюю тишину. Где-то в стороне лениво скрипнула ветка, вдалеке глухо хлюпнула вода. Воздух становился холоднее, пронизывая тело, которое уже почти переставало чувствовать границы.
Он лежал и смотрел в серое небо сквозь переплетение ветвей, постепенно теряя чёткость восприятия. Мысли расплывались, ускользали, тело больше не слушалось. Время тянулось медленно, вязко, неумолимо уходя, и только где-то далеко, сквозь гул в ушах, начинал пробиваться звук — глухой, нарастающий, похожий на приближающийся квадроцикл.

                Глава № 5 «ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ ФУРЫ»

Она не была из тех, кого можно провести на дешёвых уловках, и потому слежку она почувствовала почти сразу — не глазами, а кожей, как ощущают сквозняк в наглухо закрытой комнате. Те, кто вёл её, старались держаться аккуратно, не светиться, не лезть на глаза, но в их осторожности чувствовалась натянутость, а в движениях — чужая школа. Это были люди, оставленные на хозяйстве Мухиным, и работали они старательно, но без той холодной точности, которая отличает настоящих профессионалов. Она шла своим маршрутом, не ускоряя шаг и не оглядываясь, но уже просчитывала варианты, отмечая отражения в витринах, случайные силуэты в стекле, едва заметные повторы лиц на перекрёстках.
«Амбал» молчал, и его молчание было красноречивее любых слов. Она давно перестала ждать ответа и не тратила на это ни сил, ни времени, понимая, что он либо ушёл в глубокую тень, либо просто решил обрубить все лишние связи. В его положении это было единственно верным решением — чем меньше нитей, тем сложнее за них потянуть. Она даже усмехнулась про себя, признавая, что поступила бы точно так же, окажись на его месте. Но работа от этого не отменялась, аванс уже лежал у неё, цель была обозначена, а значит, всё остальное превращалось в лишний шум, который нужно было отрезать.
Главной проблемой оставался хвост. Работать, когда за спиной постоянно кто-то держит тебя на мушке, — это не просто неудобно, это смертельно. Эти люди не были наблюдателями в чистом виде, они были страховкой, последним аргументом, который включается по сигналу. Стоило ей сделать шаг в сторону или дать повод, и они зачистили бы её без колебаний, где бы она ни находилась — на улице, в подъезде, в машине. Такой финал её не устраивал. Она уже начала выстраивать схему ухода, не резкую, не показную, а плавную, с ложными следами, с подменой ритма, с исчезновением, которое заметят только тогда, когда будет уже поздно.
Она продолжала идти вперёд, будто ничего не происходит, но внутри всё уже работало на опережение. Каждый поворот, каждый переход, каждая остановка складывались в чёткий план, в котором не было места случайностям. Ей нужно было не просто уйти — ей нужно было раствориться, стереть себя из их поля зрения так, чтобы у них не осталось даже намёка на направление. И как только это произойдёт, игра начнётся уже по её правилам, где охотник меняется с добычей местами, а ошибка стоит слишком дорого, чтобы её допускать.
Она не ускорялась и не делала резких движений — такие вещи сразу выдают намерение. Вместо этого она позволила городу работать на себя, растворяясь в его ритме, как капля в мутной воде. Первый манёвр был почти ленивым. Она зашла в небольшой торговый центр, где запах дешёвого кофе и шум вентиляции создавали плотный фон, в котором легко теряются шаги. Камеры она заметила сразу, но это её не смущало — наоборот, сейчас ей нужно было остаться в их поле зрения.
Она прошла через зал, будто выбирая витрины, задержалась у зеркала, поправила волосы и, не меняя выражения лица, свернула в туалет. Там всё произошло быстро и без суеты. Из сумки появился другой комплект одежды — тёмная куртка сменилась на светлое пальто, волосы ушли под плотный парик, черты лица смягчились лёгким гримом. Даже походка изменилась — стала чуть медленнее, с едва заметной сутулостью. Через несколько минут из кабинки вышел уже другой человек, похожий на неё только ростом и силуэтом.
Но этого было мало. Она знала, что её ведут не дилетанты, и один такой трюк лишь даст им повод насторожиться. Поэтому, выйдя в общий зал, она не пошла к главному выходу, а свернула к служебному коридору, который заметила ещё при входе. Дверь с табличкой «Персонал» оказалась не заперта — как это часто бывает в местах, где к правилам относятся формально. Дальше — узкий проход, запах пыли и старых коробок, лестница вниз, где никто не ждёт посторонних, так как дверь снаружи была всегда заперта и открывалась изнутри.
Она вышла уже в соседнем дворе, где было потише. Здесь она позволила себе чуть ускориться, но не настолько, чтобы это выглядело подозрительно. Пересекла двор, зашла в подъезд без домофона и поднялась на один пролёт вверх, а затем сразу же спустилась вниз по другой лестнице — классический двойной выход из подъезда, который ломает простую логику преследования. Если за ней и вошли, то теперь они будут искать её этажом выше.
На улице она поймала такси, но не назвала адрес сразу. Сначала попросила проехать пару кварталов, затем изменила маршрут, будто передумала. В какой-то момент она вышла у неприметного жилого дома, расплатилась и, не оглядываясь, скрылась в подъезде. Там она задержалась всего на несколько минут, дождавшись, пока машина уедет, и вышла через чёрный ход во двор, где уже заранее приметила арку, ведущую на параллельную улицу.
Город постепенно терял её след. Тот, кто шёл за ней, наверняка ещё цеплялся за старые ориентиры, пытаясь собрать картину из обрывков, но она уже была вне его прямой видимости. Последний штрих она оставила на потом. Съёмная квартира, оформленная на чужое имя, в доме без консьержа и лишнего внимания. Там её ждал ещё один комплект одежды, другая сумка.
Когда дверь за ней закрылась, она наконец позволила себе остановиться. Тишина была плотной, почти осязаемой. Она сняла парик, провела рукой по волосам и на мгновение закрыла глаза, проверяя внутреннее чувство — то самое, которое редко ошибается. Слежки больше не было. Она не просто ушла — она исчезла, аккуратно и без лишнего шума, оставив за собой лишь пустоту, в которой чужие усилия растворятся без следа.
Фура не спешила. После того как она аккуратно срезала хвост, растворившись в городе через смену маршрутов, она позволила себе ровно одну слабость — остановиться и подумать. Не на бегу, не на инстинктах, а холодно, по-настоящему. Кириллыч не был обычной целью. Он был очень хитер и осторожен.
Она нашла его быстро. Коммерческий офис в деловом квартале выглядел как любой другой: стекло, металл, безликая геометрия, стандартная офисная постройка. Но внутри всё было выстроено как крепость. Слои охраны, доступ по уровням, камеры, дежурные группы. И главное — сам Кириллыч не покидал периметр.
Первый день Фура провела в наблюдении. Она выбрала точку — старое здание через улицу, с крыши которого открывался косой, но достаточный обзор. Там пахло пылью и прошлым ремонтом, никто из жильцов на чердак не поднимался, замки были декоративными. Она устроилась между вентиляционными коробами, разложила компактную оптику и просто смотрела.
Второй день ничего не изменилось. Машины приезжали, люди входили, охрана сменялась, но Кириллыч — нет. Ни одного выхода. Ни одного окна. Он будто растворился внутри.
На третий день Фура начала злиться. Тихое, вязкое раздражение не профессионального киллера, а нетерпеливой девчонки. Походу у него там квартира и он может в ней находиться месяцами.
Она поняла главное - вытянуть его можно только силой обстоятельств. Организовать пожар. Не хаотичный, не опасный до уровня катастрофы, контролируемый. Такой, который не уничтожает, а заставляет покинуть помещение.
Подготовка заняла несколько часов. Фура не лезла внутрь — это было бы самоубийством. Она работала по периметру. Служебные зоны и общественные места. Что может быть лучше, чем женский туалет в коммерческом сегменте здания.
Через пару неприметных действий, которые со стороны выглядели как обычная работа обслуживающего персонала, она заложила основу. Небольшое вмешательство в электрику, немного времени — и система сама начнёт разрушаться. Главное было — время и возврат на свою позицию. Устроилась, проверила оптику, зафиксировала входы, аварийные выходы, предполагаемые окна и движение в них. Дыхание ровное, движения минимальные. Время тянулось.
Сначала ничего. Потом — едва заметная движуха. Внутри здания мигнул свет. Потом ещё раз.
Через минуту — сигнал. Не громкий, но различимый даже с расстояния. Люди начали двигаться быстрее. Кто-то выбежал на улицу, потом ещё. Охрана напряглась, но не паниковала — это был их рабочий сценарий. Фура чуть сместилась, поймала в прицел главный выход. Пошло.
Покидали здание сначала сотрудники, потом технический персонал и служба безопасности офисного здания. Всё как по учебнику. Но Кириллыча не было. Она не моргала. В такие моменты лишний зевок и начинай сначала.
Прошла минута. Вторая. Поток людей редел. И тут она услышала глухой, нарастающий гул, который не перепутаешь ни с чем. Фура резко перевела взгляд вверх.
Вертолёт вышел из-за соседнего здания. Низко, уверенно, как будто маршрут был отработан не один раз. Он сел прямо на крышу офиса — быстро, чётко, без суеты.
— Ну конечно… — тихо выдохнула она.
Дверь на крыше распахнулась. Охрана сработала мгновенно, выстроив коридор. И только тогда появился он. Кириллыч.
Спокойный. Неторопливый. Как будто всё это — не пожарная тревога, а запланированная встреча, на которую он направляется.
Фура уже держала его в прицеле. Дистанция позволяла. Ветер — допустимый. Всё сходилось.
Кроме одного.
Слишком много движения вокруг. Слишком плотный коридор из охраны. Слишком короткое окно между переходом от двери до входа в вертолет. Она не стреляла на авось. Никогда.
Кириллыч поднялся в вертолёт, даже не обернувшись. Машина тут же оторвалась от крыши, набирая высоту. Фура продолжала держать прицел до последнего, пока корпус не ушёл за линию зданий. Тишина вернулась резко. Она медленно опустила оружие.
Три дня работы. Почти идеальный план. Чистая импровизация. И ноль результата.
Фура не выругалась, не стала истерить и крушить все вокруг на чердаке. Она просто сидела, глядя в пустое небо через объектив снайперской винтовки, где ещё секунду назад был её шанс.
— Значит, играем дальше, старик… — тихо сказала она вслух. И в её голосе не было ни злости, ни отчаяния. Только холодный расчет и желание начать все заново.
Через несколько дней она снова держала нить. Не благодаря удаче — благодаря упрямству и системной работе. Кириллыч не изменял себе. Он не прятался в квартирах, не запирался в особняках с колоннами и позолотой. Он жил иначе — как хищник, который предпочитает бетонные джунгли. Офисные здания. Стекло, металл, охрана, потоки людей — идеальное место, чтобы раствориться.
Идеальное… если не знать, где искать.
Она зацепилась за вертолёт. В двухтысячных в Хабаровске это была не просто роскошь — это была подпись богатых людей. Таких людей можно было пересчитать по пальцам. Дальше — дело техники: маршруты, площадки, слухи, пара нужных разговоров, немного давления, где надо — немного денег. Пазл складывался медленно, но уверенно. И вот — новое место. Новая берлога.
Стеклянные фасады, отражающие серое небо, холодный блеск металла, строгие линии. Всё как он любит. Любимая, похожая берлога одинокого волка. 
Но проблема была старая — где именно внутри его искать?
Лезть вслепую — значит засветиться на входе. Здесь не тот случай, где можно действовать на удачу. Тут нужна информация. Конкретика. Фамилии, этажи, маршруты, привычки. Фура остановилась, огляделась, и почти сразу нашла то, что искала. Кафе.
Неброское, но живое. С вывеской, обещающей бизнес-ланчи по цене, которая не бьёт по карману. Она была уверена, что и в офисном здании есть кафе, но оно не всем по карману. А тут более доступное кафе для среднего, офисного персонала. Такие места, как информационные хабы. Через них проходит всё: разговоры, слухи, жалобы, имена, случайные оговорки. Особенно днём, когда офисный люд сбрасывает маски и начинает говорить чуть больше, чем нужно.
В кафе она вошла спокойно, без лишнего внимания. Заказала какой-то салат, не ради еды, а ради присутствия. Села так, чтобы видеть вход и половину зала. И начала слушать.
Сначала было шумно. Обычный и бессмысленный треп. Потом отдельные фразы. Обрывки. Жалобы на начальство, разговоры о сделках, обсуждение чьих-то премий и чужих провалов. Всё это обычный офисный мусор, но в этом мусоре всегда есть нужная деталь. Главное — терпение.
Она не торопилась.
Официантка прошла мимо — усталая, но внимательная. Два парня за соседним столом обсуждали кого-то «сверху», кто недавно занял этаж и перекрыл доступ половине сотрудников. Женщина у окна жаловалась подруге, что «эти новые» даже лифт отдельный себе выбили. Уже теплее.
Фура чуть наклонилась, делая вид, что занята телефоном, а сама аккуратно собирала куски мозаики. Отдельный лифт. Закрытый этаж. Новые арендаторы. Повышенная охрана.
Кириллыч не просто спрятался — он снова выстроил вокруг себя крепость.
Она едва заметно усмехнулась.
— Ну что ж… — подумала она. — Значит, опять будем её ломать.
Мысль не грела, но давала слабые надежды. Кириллыч не из тех, кто действует хаотично. Если у него есть доступ на крышу — значит, он где-то рядом с ней. Логика простая, почти примитивная, но именно такие вещи чаще всего оказываются самыми точными.
Офисные разговоры это подтверждали. «Верхние этажи закрыты», «туда даже по пропускам не пройти», «лифт отдельный сделали» — люди не понимали, что именно обсуждают, но факты складывались в нужную картину.
Самый верх? Вряд ли.
Слишком очевидно для такого человека. Слишком уязвимо для его службы безопасности.
Последний этаж — это стеклянный аквариум с одним выходом вверх и ограниченными вариантами вниз. Любая проблема со зданием и ты в ловушке. Кириллыч не из тех, кто загоняет себя в угол. А вот предпоследний этаж, совсем другое дело.
Идеальная позиция. Сверху — технический уровень и крыша, куда можно уйти в случае чего. Снизу — этажи с арендаторами, шум, люди, жизнь. Буфер. Маскировка. Возможность раствориться, если придётся резко менять сценарий.
Фура медленно провела пальцем по краю чашки, не отрывая взгляда от окна кафе. Снаружи всё выглядело спокойно. Даже слишком.
Стрелять в окно вариант для дилетантов и новичков. Кириллыч мог позволить себе многое, но не глупость. Подойти к стеклу, встать в оконном проёме, дать свой силуэт для выстрела, это почти приглашение. Нет, он бы держался глубже. В тени, за перегородками, в помещениях без прямой видимости. Даже если внутри него всё кричит о том, чтобы подойти и посмотреть вниз — он не подойдёт. Сам себя переживёт, но не подставится.
И значит, выстрел с улицы — мимо. Слишком много неизвестных. Слишком много шансов промахнуться… или выдать себя раньше времени. Она чуть улыбнулась, но без тепла.
Кириллыч тоже играл.
И, судя по всему, уже знал, что в городе появился киллер. Не обязательно знал, кто именно и кому вынесен приговор. Но чувствовал. Такие, как он, не ждут подтверждений, они реагируют на малейший шум в городе.
Не зря же пошла эта суета со слежкой. Возможно, даже не им организованная, но он знал о ней все.
Наблюдение — грубое, но системное. Контроль за перемещениями, лишние глаза там, где их раньше не было. Они искали на кого будет охота. Пытались понять, кто и кого заказал, чтобы своевременно отреагировать и предупредить. И это было даже полезно.
Пока они гадают, по чью душу пришли — они уязвимы. Потому что смотрят не туда. Потому что ждут удара, но не понимают, откуда он придёт.
Фура откинулась на спинку стула, позволяя себе короткую паузу. Теперь задача менялась. Не выстрел, не штурм, просто вход.
Тихий, аккуратный, как игла под кожу. Найти маршрут, стать частью потока, получить доступ туда, куда не пускают посторонних. Не ломиться, притворится своей и действовать.
Она уже знала, где он.
Оставалось понять, как к нему подойти так, чтобы он узнал об этом только в последний момент.
И на этот раз он не сбежит на вертолёте.

                «ПЕРВЫЙ ЗВОНОЧЕК»

После того как вместо «Карата» трубку взял Школьник, внутри у Кириллыча будто что-то оборвалось — не резко, без боли, но глухо и окончательно, словно ломается сухая ветка под тяжестью сапога. Сердце на мгновение сбилось, пропустило удар, а затем пошло быстрее, тяжело, с давлением, разгоняя по телу густую, горячую кровь. В висках застучало, дыхание стало коротким и неровным. Он аккуратно положил телефон на стол, почти бережно, словно опасался, что резкое движение может спровоцировать взрыв.
Кабинет вокруг оставался прежним — дорогим, выверенным до идеала, холодным в своей безупречности. Полированное дерево, стеклянные поверхности, металл, отливающий тусклым светом. Всё стояло на своих местах, словно выстроенное по линейке, как солдаты на плацу перед проверкой. И именно это раздражало сильнее всего. Потому что внутри у него уже ничего не стояло на своих местах.
Кириллыч медленно прошёлся вдоль стола, проводя пальцами по гладкой лакированной поверхности, чувствуя подушечками пальцев холод и безжизненную идеальность. У самого края он остановился. К окну не подошёл, хотя желание вдохнуть свежий воздух было почти физической необходимостью. Кричать было не на кого, ломать — бессмысленно. Ярость поднималась, давила изнутри, требовала выхода, но он задавил её, загнал глубже, как загоняют бешеное животное в тесную клетку. Сейчас нельзя было позволить себе сорваться. Слишком рано. Он уже предпринял необходимые меры, которые отделяют тех, кто выживает, от тех, кого потом находят мертвыми. «Карат» мертв, остается надежда на Монаха.
Ещё задолго до этих событий, он позвонил в Харбин.
Через двое суток в его системе появился Шенг Ли — человек, за которого когда-то пришлось заплатить куда больше, чем просто деньги. Кириллыч вытащил его из ситуации, где решение уже было принято и не подлежало пересмотру. В одной из китайских диаспор Шенг Ли приговорили к смерти, и Кириллыч фактически выкупил его, взяв на себя последствия. Тогда это было холодным расчётом. Шенг Ли стоил того. Он владел искусством, которое не показывают туристам и не преподают в залах с зеркалами. Его движения были короткими, точными и всегда заканчивались одинаково — смертью противника. Таких людей Кириллыч собирал вокруг себя осознанно, как собирают инструменты для работы, где ошибка не допускается.
— Шенг Ли, зайди ко мне, — сказал он в селектор на английском.
Дверь открылась бесшумно. Китаец вошёл так, будто не шёл, а скользил по полу, не оставляя за собой ни звука, ни тени лишнего движения. Сорок лет, сухой, собранный, с лицом, на котором невозможно было прочитать ни одной эмоции. Он остановился перед столом и слегка склонил голову.
— Мой человек в Казани, скорее всего, мёртв, — ровно произнёс Кириллыч. — Его убили. Это значит, что проблема снова у меня за спиной. Помнишь, ты с восхищением рассказывал про чемпиона подпольного Харбина? Ты видел его бои и пересказывал, как он расправился с королём арены.
Шенг Ли едва заметно кивнул.
— Этот человек идёт за мной. Он уже направляется в Хабаровск.
Пауза повисла в кабинете, тяжёлая и липкая, как воздух перед грозой, когда всё замирает в ожидании удара.
— Никто из живущих на земле не сможет его остановить, — тихо сказал Шенг Ли.
Кириллыч усмехнулся, но в этой усмешке не было ни лёгкости, ни иронии.
— Любого можно остановить. Пуля работает без исключений. Я уже отправил специалиста. Киллер высокого уровня. Но он пропал. Связи нет.
— Тогда он уже мёртв, — спокойно ответил китаец. — Если он не сделал выстрел издалека и попытался подойти ближе – больше Вы его не увидите. Чемпион не оставляет шансов, особенно когда речь идёт о его жизни. Вы сами видели это в Харбине. Но почему он идёт за вами? Вы знакомы?
Кириллыч на секунду задержал взгляд на Шенг Ли. Он не собирался говорить правду. Не собирался вспоминать, как сам вогнал Школьника в ту ситуацию, как делал ставки, как поднимал деньги на чужой крови и как уничтожил всё, что было дорого тому самому человеку. В голове уже сложилась удобная версия — долг, старые счёты, обычная история. Он открыл рот, чтобы озвучить её. Но не успел.
Здание взвыло.
Сигнализация ударила по ушам резким, пронзительным звуком, словно где-то совсем рядом закричало раненое животное. Красные вспышки побежали по стенам, дробя пространство на рваные куски света.
Шенг Ли среагировал мгновенно. Его рука уже была у пояса, рация у губ, и короткие команды на китайском прозвучали быстро, чётко, без лишних интонаций.
— Что происходит? — резко спросил Кириллыч.
— Мы уходим, — так же спокойно ответил Шенг Ли. — Немедленно.
— Это пожарная тревога, — раздражённо бросил Кириллыч. — Обычная пожарная тревога.
Но уже через несколько минут сверху начал нарастать звук. Сначала глухой, далёкий, едва уловимый, затем всё более плотный и давящий. Вертолёт.
Кириллыч медленно закатил глаза, не скрывая раздражения.
— Ты серьёзно? Даже вертолёт поднял? Шенг Ли, это всего лишь сигнализация.
Он не стал заканчивать фразу. Достаточно было интонации.
— Босс, у вас есть поговорка, — спокойно ответил китаец. — Бережёного Бог бережёт.
— А не бережёного конвой стережёт, — автоматически добавил Кириллыч на русском.
Шенг Ли на секунду остановился, чуть нахмурился и честно ответил, с лёгким оттенком раздражения:
— Я не понимаю русский язык.
Гул сверху стал тяжёлым, давящим, как будто воздух начал вибрировать под ногами. Лопасти уже резали пространство прямо над крышей, пробивая звук через бетон и металл.
Когда они вышли в коридор, всё было готово.
Люди Шенг Ли стояли в две линии, образуя плотный живой коридор. Без суеты, без лишних движений, без криков. Только внимательные, холодные взгляды, фиксирующие каждую деталь.
— Не останавливаться, — тихо сказал Шенг Ли. — Ни при каких условиях.
Кириллыч посмотрел на него, прищурился, пытаясь уловить грань между холодным расчётом и паранойей. Но лицо китайца оставалось неподвижным, словно высеченным из камня.
Они поднялись на крышу. Дверь распахнулась, и в лицо ударил жёсткий ветер, пахнущий керосином и горячим металлом. Вертолёт уже стоял на площадке, прижимаясь к ней, как зверь, готовый сорваться в небо в любую секунду.
Люди сомкнулись плотнее, коридор стал уже, движения — быстрее.
И в этот момент, между тяжёлыми ударами лопастей и воем сигнализации, Кириллыч вдруг ясно понял одну вещь, что всё это — не мера предосторожности и не игра в безопасность, к которой он привык, а чистое, неприкрытое отступление.
Школьник не просто вышел на след. Он уже внутри этой игры. Он ломал людей Кириллыча не силой — уверенностью, холодом, отсутствием сомнений в своих действиях. Там, где другие ещё думали, он уже делал. Там, где другие строили планы, он закрывал вопрос. И сейчас Кириллыч впервые за долгое время оказался не охотником, а тем, на кого ведётся охота.
Эта мысль не вызвала паники. Наоборот, внутри стало странно тихо. Как бывает перед ударом, когда мозг наконец перестаёт метаться и начинает считать.
Он быстро оглядел крышу, оценивая не глазами — привычкой. Вертолёт стоял под углом, хвостом к краю площадки. Пилот держал обороты, не глушил двигатель, значит, времени у них немного. Люди Шенг Ли работали чётко, перекрывая сектора, но Кириллыч уже видел слабые места — узкие углы обзора, мёртвые зоны между телами, те доли секунды, в которые можно пройти сквозь любую защиту.
Если Школьник здесь — он не будет стрелять с расстояния. Он подойдёт ближе.
Кириллыч шагнул вперёд, чувствуя, как ветер рвёт одежду, как вибрация от лопастей отдаётся в груди. На секунду ему даже стало любопытно. Не страх — именно интерес. Где? С какой стороны? Смотрит ли он сейчас на него через прицел или стоит в тени, растворившись среди людей?
Он поймал себя на том, что ищет его взглядом. Плохой знак.
Шенг Ли шёл рядом, чуть впереди, контролируя пространство. Его люди сжимали коридор, ускоряя движение, буквально проталкивая Кириллыча к вертолёту.
Ничего не происходило, они безопасно взлетели и скрылись за крышами зданий. Шенг Ли надел на голову наушники и в микрофон переговаривался с пилотом вертолета, отдавая ему распоряжения о посадке и в каком месте.
У Кириллыча на этот случай, внезапного смены локации, тревоги и разного рода угроз всегда были запасные берлоги, куда он мог быстро и без опаски перебраться. Офисное помещение ничем не отличалась от предыдущего, с теми же комфортными условиями. Казалось, что даже расположение мебели стояло на тех же самых местах, что и в прежнем офисе. Они приземлились на крышу здания, их встретили два человека и быстро сопроводили во внутрь.
И вот Кириллыч опять сидит на роскошном месте и требует он Шенг Ли объяснений, какого черта они сорвались с хорошего офиса. Кириллычу очень нравился этот офис, он был практически в центре Хабаровска и там было очень удобно проводить встречи.
Шенг Ли не стал вдаваться в подробности, лишь коротко отметил, что это была обычная предосторожность, продиктованная внутренним чутьём, которое ещё ни разу его не подводило. Он говорил спокойно, почти буднично, но в этой сдержанности чувствовалась уверенность человека, привыкшего доверять своим ощущениям больше, чем фактам.
На следующий день он вошёл к Кириллычу с отчётом. Дверь закрылась мягко, без лишнего шума, и в кабинете сразу стало теснее от напряжения, которое он принёс с собой.
Пожарная сигнализация, по его словам, сработала не случайно. Люди Шенг Ли провели тщательную проверку и обнаружили вмешательство в систему — едва заметное, почти ювелирное. Кто-то действовал хладнокровно и точно, заложив задержку, чтобы сигнал сработал в нужный момент и дал ему время.
Кириллыч прищурился, будто примеряясь к услышанному.
— Выход на снайперскую позицию?
Шенг Ли кивнул, не делая лишних движений.
Его люди обошли ближайшие дома и в одном из чердаков нашли следы. Не хаотичные, не случайные — выверенные, аккуратные, будто человек знал, что оставляет после себя. По этим следам можно было понять, что она провела не один час и даже не одну ночь. Не менее трёх дней ожидания, терпеливого, холодного. А когда ожидание перестало приносить результат, был устроен тот самый трюк с сигнализацией.
Кириллыч слегка поднял брови.
— Она?
Ответ последовал без паузы. Да, это была женщина. На чердаке остались маленькие следы обуви, а пустая бутылка воды выдала больше, чем могла бы. На её горлышке уловили едва заметный запах — не помады, а лёгкого увлажняющего крема. Неприметная деталь, но в таких делах именно она и решает всё.
Кириллыч на мгновение замолчал, словно собирая в голове картину.
Город уже несколько дней жил слухами о прибывшем киллере. Теперь всё складывалось в одну линию. Значит, цель — он. Значит, заказ был серьёзный. Оставался только один вопрос — кто решился.
Шенг Ли попросил время. Немного, но достаточное, чтобы разобраться. Однако его самого больше занимало другое - почему она не выстрелила.
Эти слова ударили сильнее, чем любые предположения. Кириллыч уже поднёс стакан к губам, но на секунду замешкался, едва не поперхнувшись. В горле пересохло, и даже привычный вкус виски не смог это скрыть.
Шенг Ли продолжил ровно, будто обсуждал обычный рабочий вопрос. С той позиции крыша просматривалась идеально. Она точно держала его в прицеле, могла нажать на спуск без лишнего риска. Значит, причина была не в условиях. Скорее всего, она не захотела ошибиться.
Тишина в кабинете стала плотной.
Кириллыч постучал пальцами по столу, быстрее, чем обычно.
— Где гарантия, что она меня здесь не найдёт?
Ответ был таким же прямым, как и всё, что говорил Шенг Ли.
Гарантии нет. Более того, он был уверен, что место уже вычислено. Теперь она просто выбирает момент и способ приблизиться.
Слова легли тяжело, без лишних эмоций.
— Вертолёт, — резко бросил Кириллыч, поднимаясь с кресла. — Мы улетаем.
Но Шенг Ли не изменился в лице. Он лишь слегка покачал головой.
Это не решит проблему. Убегать бесконечно невозможно. Вертолёт — слабое место: его перемещения фиксируются, маршруты читаются, и для человека с нужными навыками это всего лишь вопрос времени. Город тоже не даёт преимущества — слишком много открытых точек, слишком высокий риск.
Он сделал короткую паузу, позволяя словам осесть.
Единственный вариант — остаться. Не двигаться. Дать ей прийти.
Кириллыч посмотрел на него резко, почти с недоверием. В голосе прорезалась жёсткость.
— Ты предлагаешь мне стать приманкой? А если ты не успеешь?
Шенг Ли выдержал этот взгляд спокойно. В его ответе не было ни тени сомнения.
Он сказал, что всё будет под контролем. Что переживать не стоит. И произнёс это так, будто уже видел исход всей этой игры.

                «ШЕНГ ЛИ»

История Шенг Ли началась в суровом, ветреном Харбине — городе, где холод не просто щипал лицо, а вгрызался в кости, приучая человека выживать без лишних вопросов. Он родился в семье, где слово отца не обсуждалось, а ошибки не разбирались — за них расплачивались сразу. Строгость была не методом воспитания, а единственной формой существования, и Шенг Ли с детства дышал ею, как морозным воздухом.
С ранних лет его отдали в секцию боевых искусств. Сначала всё казалось пустым: стойки, удары по воздуху, однообразные движения, от которых сводило мышцы. Но со временем в этом вырисовывалась жесткая логика. Шенг Ли рос тихо, не споря, не задавая вопросов, впитывая всё, что давали, и запоминая больше, чем от него требовали.
Однажды, когда он был еще подростком, жизнь перестала быть тренировкой и показала ему свою настоящую сторону.
Это произошло на улице его района. День тянулся серый, вязкий, ничем не выделяющийся среди других. Он шел с школы и обратил внимание на мужчину, который шел по дороге, держа за руку сына. Обычная картина, которую легко не заметить. Шенг Ли скользнул по ним взглядом и уже собирался идти дальше, когда резкий визг тормозов прорезал тишину.
Машина остановилась резко, будто ударилась о невидимую стену. Окна опустились, и из темного салона показались холодные стволы. Следом раздался звук.
Очередь была короткой, но плотной, как удар молота. Пули резали воздух, врезались в тело с такой силой, что человек не успевал даже осознать происходящее. Мужчина инстинктивно развернулся, заслоняя собой ребенка, прижимая его к себе, пытаясь закрыть от невидимого потока смерти. Но одна из пуль прошла сквозь его бок, словно не заметив преграды, и ударила в голову мальчика, который стоял за его спиной.
Когда стрельба прекратилась, нападавшие не стали проверять результат. Машина сорвалась с места и исчезла за поворотом, оставив после себя запах пороха и пустоту. Мужчина сначала опустился на колени, будто пытался удержаться, а затем медленно рухнул на асфальт. Ребенок уже не подавал признаков жизни.
Шенг Ли не позволил себе думать.
Он сорвался с места и подбежал к раненому. Тело мужчины было тяжелым, скользким от крови, но он ухватил его под руки и потащил. Каждый шаг давался с усилием, дыхание сбивалось, руки соскальзывали, но он не отпускал. Асфальт под ногами был грязным и холодным, и казалось, что сама улица сопротивляется, не давая унести свою добычу. Никто из прохожих и не думал помогать мальчику, все боялись диаспоры и переживали за собственную жизнь.
Он дотащил его до подворотни и остановился лишь на мгновение, чтобы убедиться, что их никто не видит. Затем потащил дальше, вглубь дворов, туда, где чужие не ходят.
Домой он его не поволок сразу. Сначала спрятал. Он знал район так, как взрослые уже не знали — помнил каждую трещину, каждый подвал, каждую заброшенную кладовую. Он выбрал место, о котором не знали даже те, кто жил рядом годами. Туда не заглядывали ни случайные прохожие, ни те, кто умел искать.
Только убедившись, что мужчина не умрет в ближайшие минуты, он сорвался домой.
Когда он рассказал всё родителям, отец не стал слушать до конца. Удар пришел сразу — тяжелый, точный, без предупреждения. За ним второй, третий. Отец бил жестко, но в этих ударах было не столько наказание, сколько страх. Тогда Шенг Ли этого не понимал. Он просто стоял и принимал удары, не защищаясь.
Сквозь сжатые зубы отец сказал, что он привел беду к их дому.
Но страх быстро уступает место действиям, когда от них зависит жизнь.
Когда отец остановился, в комнате повисла тишина. Мать уже собирала бинты, лекарства, всё, что могло пригодиться. Она работала медицинской сестрой и знала простое правило: если человек дышит — его можно вытащить.
Они пошли все вместе.
Мужчина выжил. Пули прошили плечи, одна пробила селезенку, но каким-то образом не задела жизненно важные органы. Это было не везение, а упрямое сопротивление смерти, которая не смогла довести начатое до конца.
Дни потянулись один за другим. Родители по очереди ухаживали за раненым, меняли повязки, останавливали кровь, кормили. Шенг Ли помогал молча, точно, без лишних движений, будто продолжал тренировку, только теперь на живом человеке.
А за пределами дома шла другая работа.
Люди из диаспоры прочесывали район. Они ходили по дворам, задавали вопросы, заглядывали в подвалы, проверяли каждую щель. Они не верили, что их цель исчезла. И были правы — он был жив. Но найти его они не смогли.
Место, которое выбрал мальчик, оказалось вне поля их знаний и подозрений.
Прошло время.
Мужчина встал на ноги. Он был слаб, двигался медленно, но в его взгляде уже не было беспомощности. Перед уходом он долго стоял перед семьей Шенг Ли, склонив голову. Он говорил немного, но каждое слово звучало так, будто его вырезали из камня.
Особенно он смотрел на самого Шенг Ли. Он сказал, что тот спас ему жизнь.
И ушел.
Казалось, на этом всё закончилось, но такие истории редко заканчиваются просто так.
Прошел год, и однажды, возвращаясь из школы, Шенг Ли заметил у дома машину. В их районе машины были роскошью и не появлялись просто так. Это было как сигнал, который нельзя игнорировать. Он не стал задерживаться на улице и сразу зашел внутрь.
В доме его ждал тот самый, спасенный им мужчина.
Только теперь он выглядел иначе. В нем чувствовалась сила, спокойная уверенность человека, который привык держать ситуацию под контролем и не объяснять лишнего.
Он сразу перешел к делу. Сказал, что купил родителям Шенг Ли дом в другом районе, где безопаснее. Достал ключи и положил их на стол, словно завершил уже принятое решение.
Родители начали отказываться. Отец — особенно упрямо, словно держался за старую жизнь из принципа.
Мужчина не спорил. Он лишь коротко сказал, что у него нет времени на уговоры, и дом уже принадлежит им. Затем он посмотрел на Шенг Ли и предложил другое.
Он назвался Дю Ханем, гранд-мастером кунг-фу, и сказал, что хочет взять мальчика в ученики. Не для показательных выступлений и не ради красивых движений. Он говорил о боевом искусстве, где каждое действие имеет цель, а каждый удар — это решение, которое не оставляет места для сомнений.
Родители долго не соглашались, взвешивали, сомневались, но в итоге приняли решение.
Так Шенг Ли стал учеником величайшего мастера боевых искусств Дю Ханя.
И тогда он еще не понимал, что за такую возможность другие платят слишком высокую цену.
Дю Хань оказался человеком жестким и требовательным. Он не учил — он ломал и собирал заново. Каждое движение доводилось до автоматизма, ошибки не прощались, а знания давались медленно, словно их приходилось заслуживать снова и снова.
Месяцы переходили в годы. Шенг Ли взрослел, заканчивал школу, а его семья постепенно привыкала к новому дому. Отец еще долго возвращался в старый, будто не мог окончательно отпустить прошлое, но даже он со временем смирился.
В школе Дю Ханя тем временем происходили вещи, которые не имели отношения к обычному обучению. К нему приходили люди, разные, жесткие, с холодными глазами. Разговоры с ними часто переходили на повышенные тона, и в этих разговорах чувствовалось напряжение, которое нельзя было скрыть.
Шенг Ли не вмешивался, но наблюдал.
И запоминал.
Однажды Дю Хань объяснил всё прямо. Что когда-то он тренировал учеников, и они подавали большие надежды в кунг фу. На одном из спаррингов, после удара в голову, одному из мальчишек стало плохо, и он скончался. Мальчишка оказался сыном одного из влиятельнейших людей Харбина и тот, сначала в отместку хотел убить его. Свидетелем того самого убийства и стал Шенг Ли. И он ударил по самому уязвимому — по его сыну.
Тогда Шенг Ли понял, что именно он видел в тот день на улице. Все события сложились в одну линию, которая вела прямо к его учителю. Но этот влиятельный человек узнал, что Дю Хань выжил и ему было мало смерти его сына, он решил использовать его в своих грязных делах, а именно драться на подпольном ринге Харбина. Еще Дю Хань сказал, что знания, которые он передает, стоят слишком дорого, и за ними всегда охотятся люди, которые хотят обладать такими же знаниями.
Прошло еще несколько лет.
Однажды Дю Хань позвал его и сказал, что научил его всему, что знал. Чтобы это подтвердить, им нужно было сразиться.
Бой длился долго. В нем не было ничего лишнего — только точность, скорость и расчет. Дю Хань был опытнее, его движения были выверены годами, но Шенг Ли был быстрее и выносливее. В какой-то момент это решило исход. Он одержал верх.
Хань принял поражение спокойно и сказал, что теперь Шенг Ли может считать себя мастером.
Через несколько дней Шенг Ли пришел на тренировку, но дверь была закрыта. Рядом стояли люди, и по их взглядам было ясно, что они ждали именно его.
Попытка схватить его закончилась быстро. Шенг Ли двигался без суеты, точно и жестко, словно продолжал отработку приемов. Люди, которые казались опасными, оказались лишь препятствием, которое нужно было пройти.
Он прошел это испытание и исчез. С этого момента на него началась охота. Он скрывался, менял места, не задерживался надолго, но однажды его всё же нашли и предложили выбор. Сказали, что его семья уже у диаспоры, что если он не поедет с ними, то их убьют.
Слова были выверены, холодны, но в них чувствовалась лож.
Шенг Ли это уловил. Он не поверил людям из диаспоры и сделал то, чему его учили. Впервые по-настоящему. Он убил всех, кто к нему пришел.
Он действовал быстро и без колебаний. Всё произошло так же, как на тренировках, только теперь это было окончательно. Он лишил этих людей жизни.
Когда всё закончилось, он остался один и потом долго не мог уснуть, потому что между умением убивать и действием всегда есть граница. И он только что её перешел.
Вечерами Харбин начинал жить по другим правилам. Днём он был шумным, торговым, почти привычным — городом, где каждый занят своим делом и делает вид, что всё под контролем. Ночью же он менялся. Становился плотнее, тише и опаснее. Здесь уже не спорили — здесь решали. Быстро, без лишних слов и без свидетелей.
Слухи о бое разошлись не сразу, но уверенно. Их не передавали в открытую — они просачивались, как вода сквозь трещины. Через рынки, чайные, случайные разговоры, в которых люди обычно молчат. Говорили, что Дю Хань согласился выйти против русского. Не ученика, не уличного бойца — против человека, про которого говорил весь город. Кто-то шептал, что это расплата за смерть ученика и Дю Хань отдает долги, а русский просто идет вперед к финалу.
О русском в Харбине говорили неохотно. И почти всегда — вполголоса. Слухи о нём были одинаково неприятны: минимум движений, максимум результата. Быстро, точно, без лишнего. Не драка — устранение. Те, кто видел, не спешили рассказывать. А те, кто рассказывал — явно видели не всё.
Шенг Ли не мог остаться в стороне. Любопытство у него было не слабее инстинкта выживания, а это уже опасное сочетание. Он хотел увидеть всё своими глазами. Проверить, где заканчиваются слухи и начинается реальность.
Он знал, кто организует такие бои и знал, что для этих людей его голова — не просто цель, а выгодная сделка. Его лицо было спрятано, походка изменена. Он растворился в толпе задолго до того, как оказался внутри.
Место выглядело почти театрально. Песчаный ринг, квадратный, грубо очерченный. Вокруг — деревянные настилы, уходящие вверх рядами. Амфитеатр без истории, но с понятной функцией: видеть и молчать. Снизу почти ничего не было видно, но опытные зрители знали, где стоять. Шенг Ли тоже быстро нашёл точку, откуда ринг просматривался как на ладони.
Он подошёл ближе — и сразу увидел их. Русского и своего учителя.
Бой уже шёл, но это нельзя было назвать равным противостоянием. Шенг Ли хватило одного взгляда, чтобы понять - Дю Хань проигрывает.
Русский двигался скупо. Ни суеты, ни показной силы. Пара точных ударов — и стало ясно, кто здесь задаёт темп. Когда Дю Хань попытался взять дистанцию рывком, всё закончилось. Несколько коротких ударов в корпус — быстрых, почти незаметных. Учитель остановился, словно забыл, что нужно дышать, и через секунду упал. Без крика. Без борьбы.
Толпа не взорвалась — она отреагировала глухо, как будто это было ожидаемо.
В этот момент кто-то с трибун выкрикнул фразу на русском. Короткую, резкую. Он сразу увидел того, кто кричал.
Грузный мужчина, лет за сорок. Одет аккуратно, даже слишком — как человек, который привык контролировать не только себя, но и всё вокруг. Рядом с ним стояла охрана. Не показная, а рабочая — такие не создают шум, они его убирают.
«Не просто зритель», — отметил Шенг Ли. Когда тело Дю Ханя начали убирать с ринга, русский уже исчез — словно растворился в деревянных переходах под трибунами. А грузный мужчина начал спускаться вниз. Спокойно, без спешки, как будто знал, что всё идёт по плану.
Шенг Ли двинулся следом.
Без суеты. Без лишнего внимания. Как тень, которая появляется только тогда, когда есть свет.
Прошло немного времени, прежде чем он оказался снаружи. Холодный воздух улицы быстро вернул ощущение реальности. Он видел, как толстый мужчина вышел первым. За ним — русский. И вот здесь появилось то, чего не было внутри. На руках русского были наручники.
Не символические. Настоящие.
Металл блеснул в свете фонаря, и этого оказалось достаточно, чтобы вся картина треснула.
Они сели в одну машину. Двери закрылись. И машина уехала, оставив после себя только пыль, шум мотора и один очень неприятные вопросы, которые теперь уже нельзя было игнорировать:
- он был пленником? Но почему? И кто этот толстый человек, что удерживает его в неволе.
В тот вечер Шенг Ли не ушёл. Он остался рядом с тем местом, где ещё недавно шумела толпа и сыпался песок под ногами бойцов. Теперь там было тихо — слишком тихо для места, где только что умер человек. Ему была нужна только одна вещь — тело учителя.
Время тянулось вязко. Город постепенно гас, словно кто-то по очереди выключал его огни. Шаги редели, голоса исчезали, и к глубокой ночи Харбин стал пустым, почти чужим. Именно тогда дверь здания наконец открылась.
Несколько человек вышли наружу, неся тело. Не аккуратно — волоча, за руки и за ноги, как ненужный груз. В этот момент подъехала машина, и её фары на секунду разрезали темноту, осветив то место, где только что стоял Шенг Ли. Но там уже никого не было.
Он смотрел с другой точки.
Сухо, спокойно, без лишних эмоций он наблюдал, как тело Дю Ханя бросают в багажник. Дверь захлопнулась, двигатель зарычал, и машина тронулась с места.
Шенг Ли двинулся следом.
Велосипед почти не издавал звука. Узкие улочки Харбина, знакомые до последнего поворота, работали на него. Он не спешил — и не отставал. Машина шла ровно, без резких манёвров, и это было даже удобнее. Люди внутри явно хотели избавиться от груза как можно быстрее.
Когда они выехали за город, дорога стала шире, а воздух — холоднее. Впереди темнел лесной массив. Шенг Ли знал эти места. Не идеально, но достаточно, чтобы понимать: долго они не поедут.
Так и вышло.
Машина свернула в пролесок и остановилась среди густых зарослей. Фары погасли, и лес снова стал чёрным. Люди вышли и сразу принялись за работу. Без разговоров. Лопаты вошли в землю, и в этой тишине каждый удар о землю звучал громче, чем должен был.
Шенг Ли приблизился. Тихо. Настолько тихо, что даже ночь его не заметила.
Первый копатель не успел понять, что произошло. Руки Шенг Ли легли точно, без колебаний — короткое движение, и тело обмякло, словно его выключили. Второй обернулся слишком поздно. Лезвие куная вошло в горло быстро и чисто. Человек лишь дернулся и упал на бок, захлебнувшись собственным дыханием.
Всё закончилось за секунды. Без крика. Без шума. Как и должно было.
Шенг Ли спокойно перетащил тела в яму, которую они сами же и вырыли. Земля легла сверху тяжело, глухо, будто окончательно закрывая вопрос.
Потом он подошёл к машине, открыл багажник и на мгновение замер.
Дю Хань лежал так же, как его бросили — неподвижно, с тем выражением лица, которое уже не изменится. Шенг Ли не стал говорить ничего вслух. Не здесь. Он закрыл багажник, сел за руль и вывел машину обратно на дорогу. Дальше он ехал один.
Своё место он выбрал давно. Ещё в юности, когда приходил туда, чтобы побыть вдали от города. Холм, с которого Харбин открывался как на ладони. Вечером огни ложились ровно, словно кто-то специально выстраивал их для наблюдателя.
Он выкопал могилу сам. Без спешки и каждое движение было точным и тяжёлым.
Когда всё было готово, он аккуратно опустил тело учителя в землю. Никаких лишних жестов. Только то, что действительно имело значение. Земля закрыла Дю Ханя. И мир стал чуть тише.
Шенг Ли остался на холме ещё надолго. Город внизу жил своей жизнью, как будто ничего не произошло. Огни горели, дороги дышали редкими машинами, и всё выглядело почти спокойно.
Когда-то он приходил сюда подростком и просто смотрел на огни большого города. Теперь на этом холме покоился Дю Хань, величайший гранд мастер кунг фу.

                «ВСТРЕЧА - ИЗМЕНИВШАЯ ЖИЗНЬ»

Прошло несколько дней с тех пор, как Шенг Ли предал земле своего учителя. Память упрямо возвращала его к тому бою — к последнему поединку Дю Ханя с русским. Картина стояла перед глазами слишком отчетливо, будто всё происходило снова, и от этого становилось только тяжелее. Он не мог уложить в голове, как такое вообще возможно. Дю Хань был не просто мастером — он был вершиной, человеком, которого не брали ни годы, ни чужие техники. И всё же он пал. Шенг Ли перебирал варианты, словно четки: возраст ли подвёл учителя или русский оказался тем самым редким противником, который ломает чужую уверенность одним своим существованием. Ответа не было, и от этого внутри лишь крепло раздражение, смешанное с холодным интересом.
Через свои связи он узнал, что русский выйдет на арену уже сегодня. Имя соперника не называли, но по тому, как шептались люди, было ясно — зрелище обещает быть не из тех, что быстро забываются. И ещё одна деталь цепляла сильнее всего: если первый бой сложится удачно, русский будет драться дважды за вечер. Такая новость не оставляла сомнений — это не просто бой, это проверка на выживание, устроенная для удовольствия тех, кто сидит в тени.
Шенг Ли чуть приспустил капюшон и замер, наблюдая за ареной. Против русского выпустили огромного, грузного бойца — массивное тело, больше похожее на движущуюся стену, чем на человека. На его фоне русский казался почти нелепым, слишком легким, слишком быстрым. Сначала он провёл короткую серию ударов по корпусу, затем поднял руки выше, проверяя голову противника, но тот будто и не заметил этих касаний. В ответ последовали тяжёлые, размашистые удары, и несколько из них достигли цели — русский пошатнулся, но не отступил. И в этот момент всё изменилось.
Дальше происходящее выглядело так, будто бой внезапно перестал подчиняться привычным правилам. Русский сократил дистанцию, его движения стали резче, почти хищными, и в одно мгновение он оказался вплотную. Шенг Ли не сразу понял, что именно произошло, но увидел, как лицо здоровяка исказилось, как тот потерял равновесие. Русский вскочил на него, словно пружина, и, оттолкнувшись, вложил всю массу в один точный удар в голову. Тело противника дернулось и осело, как будто из него разом вынули опору. Не давая ни секунды на восстановление, русский шагнул ближе и ударил в горло. Здоровяк захрипел, захлебнулся собственной кровью и повалился на бок, уже не двигаясь.
Толпа взорвалась. Крики, удары по деревянным настилам, чьи-то отчаянные ругательства и чужой восторг смешались в единый гул. Одни праздновали, другие смотрели в пол, пересчитывая свои потери. Шенг Ли на секунду отвлёкся и заметил в стороне того самого толстяка в окружении охраны — тот улыбался, наслаждаясь происходящим так, будто это был его личный спектакль.
Никто не спешил покидать свои места. Напротив, напряжение только нарастало. И вскоре русский снова вышел на песок. Его лицо оставалось неподвижным, словно всё, что произошло, не имело для него никакого значения. Когда на арену вышла девушка, Шенг Ли невольно подался вперёд. Он никогда её не видел, но уже по первым движениям стало ясно — перед ним не случайный боец. Лёгкая, быстрая, собранная, она двигалась так, будто чувствовала ритм боя раньше, чем он возникал.
Русский не стал тянуть. Он быстро сократил дистанцию, поймал момент и ударил в солнечное сплетение. Девушка отлетела и тяжело упала на песок. Шенг Ли прищурился, отмечая про себя силу удара — в нём не было лишнего, только чистая, точная энергия. Девушка пролежала несколько секунд, затем резко вскочила и снова пошла в атаку, будто падение только раззадорило её.
И вот здесь бой дал трещину. После очередного резкого движения, почти акробатического, всё пошло иначе. Русский внезапно отпрянул и схватился за правую сторону лица. Шенг Ли отчётливо увидел, как по коже от лба к брови и дальше по щеке тянется тонкая, но яркая полоса крови, которая с каждой секундой становилась всё заметнее.
Девушка, мгновенно уловив перемену, не дала русскому ни секунды передышки. Увидев его короткое замешательство, она сразу пошла вперёд, ускоряясь с каждым шагом. И в этот момент Шенг Ли понял её секрет. На кончике длинной косы поблёскивало лезвие — кунай, тонкий метательный нож, вплетённый в волосы так искусно, что становился продолжением её тела. Это оружие работало и на дистанции, и вблизи, превращая каждое движение головы в атаку.
Русский отбивал удары, действовал точно, но девушка играла с дистанцией, словно дразнила его. Она отскакивала, резко крутила головой — и в один из таких моментов он схватился за ухо. Лезвие вновь нашло цель. Девушку это только раззадорило. Она улыбнулась и пошла в наступление, наращивая темп, будто чувствовала, что преимущество начинает переходить к ней.
Но русский снова показал свой уровень. Он резко сместился, пропуская лезвие над самой головой, и в следующую секунду сделал то, от чего весь зал будто перестал дышать. Он поймал косу в руку, обмотал её вокруг кулака и рванул на себя. Всё произошло так быстро, что разум отказывался принимать увиденное. Девушка рухнула на колени, а её лицо исказилось от ужаса, когда она коснулась головы. Шенг Ли видел это отчётливо — белизна, смешанная с кровью, проступила там, где ещё мгновение назад были волосы.
Русский не стал затягивать. Шаг вперёд — и мощный боковой удар в челюсть оборвал её сопротивление. Девушка рухнула без чувств. Он спокойно подошёл, перевернул её на живот и одним точным движением вонзил кунай в затылок, словно возвращая оружие на место и ставя окончательную точку.
Трибуны взорвались. Крики, топот, восторг — всё смешалось в один гул, который постепенно начал складываться в ритм. Сначала неуверенно, потом всё громче и громче люди скандировали одно слово: «Школьник». Почему именно так — никто не понимал, но имя будто прилипло к бойцу в этот самый момент. Лишь тот самый толстяк в окружении охраны выглядел так, будто знает больше остальных. Он быстро поднялся и направился к выходу.
Шенг Ли не стал терять времени и двинулся следом. На улице он занял удобную позицию и стал наблюдать. Через некоторое время из здания вышли толстяк и русский. Они сели в машину и уехали, растворяясь в узком переулке. Шенг Ли сел на велосипед и двинулся за ними, держась на расстоянии. Когда стало ясно, что они направляются в частный сектор, где дорога всего одна, он сбавил темп. Торопиться не было смысла.
Примерно через час он добрался до дачного посёлка и без труда нашёл нужное место — частный дом с хорошей охраной. Он не стал приближаться, не стал проверять лишний раз. Просто отметил в памяти: здесь живут толстяк и русский боец. Этого было достаточно.
Следующие три дня он провёл в другом поиске — искал своих родных. Их держали в неволе, и вина за это лежала на нём. Он нашёл их, но понимание ситуации оказалось тяжелее самой находки. Чтобы вытащить их, нужна была либо сила, либо деньги. Ни того, ни другого у него не было. Зато был человек, у которого это имелось в избытке.
Толстяк русского бойца. Шенг Ли навёл справки и узнал, что его зовут Матвей Кириллыч. Русский, богатый, влиятельный — в Харбине о нём говорили осторожно, но с уважением. Вопрос оставался только один: как заставить его расстаться с деньгами ради чужих людей.
Тем временем весь подпольный Харбин жил ожиданием финального боя за титул чемпиона. Имя «Короля» звучало повсюду. Его лицо смотрело с плакатов, вывесок, рекламных щитов — от спортивных залов до лавок с самым разным товаром. Он продавал всё, за что платили, и поэтому стал узнаваемым до смешного. Но каким он был бойцом, Шенг Ли не знал. Ни разу не видел его в деле. И теперь собирался это исправить.
Он не сомневался в исходе. Русский казался ему чем-то чуждым этому времени — слишком быстрым, слишком точным, будто пришёл оттуда, где уже нет равных соперников.
Финальный бой начался, и Шенг Ли не отрывал взгляда от ринга. Школьник двигался легко, почти играючи. «Король» выглядел мощным, но тяжёлым, и его движения не поспевали за противником. Когда он попытался пробить мощный удар ногой, русский мгновенно нырнул под него и ударил в опору. Хруст раздался отчётливо, даже на дальних рядах. Колено «Короля» не выдержало.
Крик боли прорезал зал. Он метался, отступал, не подпуская к себе, но это уже ничего не меняло. Школьник сделал пару обманных движений, а затем резко ударил по сломанной ноге. Новый крик был ещё сильнее, почти животный. В следующий момент русский оказался за его спиной и провёл удушающий приём. Всё закончилось быстро — резкое движение, и тело «Короля» обмякло, уже навсегда.
Толпа снова взорвалась, скандируя имя победителя. Но Шенг Ли уже двигался к выходу. В его голове выстраивался план — грязный, рискованный, но единственный возможный.
Он подкупил нескольких уличных бойцов. Идея была простой: напугать Кириллыча, спровоцировать драку с его охраной, создать хаос. В нужный момент должен был появиться он сам — спаситель, человек, которому будут обязаны. План выглядел стройно, почти красиво.
Но всё пошло иначе.
Когда Кириллыч вышел из здания, события сорвались с цепи. Прогремели выстрелы. Его телохранители рухнули один за другим, не успев даже среагировать. Самого Кириллыча оглушили ударом и, не давая опомниться, затолкали в машину. Всё произошло за считанные секунды, оставив после себя только тишину и ощущение, что игра вышла из-под контроля.
Шенг Ли узнал похитителей сразу. Ошибиться было невозможно — те самые лица, та же манера держаться. Люди из китайской диаспоры. Те, кто уже держал в своих руках его близких, словно разменную монету в чужой игре. Судьба, как обычно, не утруждала себя изяществом. Он собирался разыграть спектакль перед Кириллычем, продумал роли, расставил акценты… а в итоге сцена приехала к нему сама. Без приглашения. Без репетиций. И сыграла свою партию так, что оставалось только стоять в стороне и аплодировать, стиснув зубы.
Терять время было роскошью, которой у него не осталось. Шенг Ли вскочил на велосипед, будто тот ждал именно этого момента, и, насвистывая старую китайскую мелодию, пустился вслед за машиной похитителей. Свист звучал почти легкомысленно, но в глазах уже не было ни тени улыбки — только расчет и холод. Машина уверенно шла по знакомому маршруту, и чем дальше, тем яснее становилось: они направляются туда же. В то самое место, где держали его родных.
Совпадения закончились. Началась работа.
Он не стал тянуть. Когда машина скрылась за воротами, Шенг Ли лишь на секунду притормозил, оценивая периметр, а затем, не снижая темпа, рванул вперед. Велосипед остался у стены, как молчаливый соучастник, а сам он уже летел через забор — одним движением, точным и выверенным, словно делал это не впервые. Земля под ногами встретила мягко, но времени на благодарности не было.
Территория жила своей жизнью — натянутой, как струна перед разрывом. По периметру ходили патрули, бойцы с автоматами двигались короткими, выверенными маршрутами, не оставляя ни единого слепого пятна. Свет фонарей резал пространство на жесткие куски, тени ложились рваными полосами, и в этих тенях нужно было не просто прятаться — в них нужно было исчезнуть, стать частью темноты, иначе финал был бы быстрым и беспощадным.
Шенг Ли выдохнул медленно, почти неслышно, и шагнул вперед, словно вступал не на территорию, а в чужую игру, где ставки давно вышли за пределы разумного. Это уже не был спектакль. Это была сцена, где ошибка стоила слишком дорого. Он двигался так, будто всегда был здесь: не метался, не суетился, а тек сквозь пространство, растворяясь между тенями. Патрули проходили в считанных шагах, и ни один из бойцов не задерживал взгляд там, где только что был человек. Шенг Ли не ускорялся и не тормозил — он подстраивался под ритм охраны, ловил их дыхание, угадывал маршруты, чувствовал их усталость.
Первый пост исчез тихо и почти незаметно. Человек словно выпал из реальности — без звука, без борьбы, лишь короткое движение, будто кто-то коснулся его плеча. Автомат остался висеть на ремне, а тело уже медленно оседало в тень, где его никто не найдет в ближайшие минуты. В этом месте даже смерть происходила аккуратно, без лишнего шума.
Здание, где заперли Кириллыча, стояло в центре, как одинокий, выбитый зуб. Глухое, тяжелое, без окон на первом уровне, с бетонной опалубкой и редкими огнями, будто оно само следило за всем вокруг. Входы держались под контролем, но контроль — это тоже механизм, а любой механизм живет по ритму. И если в этот ритм попасть — он перестает быть преградой.
Шенг Ли вошел через запасную дверь.
Служебный проход сзади оказался заперт наспех — самоуверенность охраны сыграла против них. Внутри пахло сыростью, металлом и чем-то еще, тяжелым, въевшимся в стены. Где-то наверху раздался короткий смех, китайская речь звучала расслабленно и уверенно — люди, которые не ждут проблем, всегда смеются громче остальных.
Кириллыча держали на втором уровне, и это ощущалось сразу. Здесь охрана сгущалась, движения становились резче, а напряжение висело в воздухе, как перед грозой, когда все замирает в ожидании удара.
Дверь была усиленной. За ней — двое. Один стоял у стены, второй держался ближе к пленнику. Они не успели даже повернуть головы. Шенг Ли вошел не как человек — как тень, которая внезапно обрела форму. Несколько точных, холодных движений, и комната снова утонула в тишине, будто ничего не произошло.
Кириллыч сидел, привязанный к стулу, измотанный, но с упрямо живыми глазами. Он посмотрел на Шенг Ли внимательно, оценивающе, словно пытался понять, откуда пришел этот человек и зачем.
— Ты кто такой? — хрипло спросил он.
— Тот, кто выведет тебя отсюда, — спокойно ответил Шенг Ли, разрезая крепления.
Кириллыч не стал задавать лишних вопросов. В такие моменты слова только мешают — разбираться, кто кому друг, а кто враг, можно потом, если останется время.
Снаружи уже начиналось движение. Кто-то заметил пропажу поста или слишком долгую тишину — неважно. Важно было другое: время резко сжалось, стало плотным и тяжелым, как перед взрывом.
Шенг Ли помог Кириллычу подняться. Тот устоял, хоть и с усилием, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки.
— Идти сможешь?
— Смогу, — глухо ответил он.
— Тогда идем.
Обратный путь перестал быть тихим — он стал быстрым и жестким. Сигнал тревоги прорезал здание, как сорванная струна, и сразу за ним пришел шум: шаги, крики, сухие щелчки затворов. Все слилось в один гул, но Шенг Ли не обращал на него внимания — он двигался сквозь хаос так же спокойно, как шел через тени.
Они не бежали — они пробивали себе дорогу.
Коридор, поворот, еще один — и за спиной оставались те, кто попытался их остановить. Кириллыч быстро входил в ритм, его движения становились жестче, точнее, будто он заново вспоминал, кем является на самом деле.
Выход встретил их светом и очередной группой бойцов. На этот раз все произошло быстрее, чем можно было осмыслить. Руки Шенг Ли двинулись почти незаметно, и в воздухе свистнули кунаи. Один за другим, без паузы, без колебаний — около семи бросков за считанные секунды. Каждый нашел цель с пугающей точностью. Люди рухнули почти одновременно, не успев даже понять, что их уже нет в этой игре.
Кириллыч смотрел на это, не скрывая удивления. В его взгляде мелькнуло нечто большее, чем просто оценка — это было уважение к мастерству, которое не требует лишних слов.
Дальше все смешалось в короткую, жесткую схватку, где счет шел на мгновения. Когда последний противник рухнул, территория будто на секунду застыла, словно не веря в то, что произошло.
Шенг Ли помог Кириллычу перебраться через высокий забор в том самом месте, где их ждал велосипед. Металл под руками был холодным, как сама ночь, но забор остался позади так же быстро, как и все остальное.
Кириллыч посмотрел на велосипед, затем перевел взгляд на Шенг Ли.
— Ты серьезно?
Шенг Ли едва заметно улыбнулся.
— Ты не умеешь ездить?
Они исчезли так же, как появился Шенг Ли — без лишнего шума, без следов, оставив после себя только тишину.

                «УСПЕШНОЕ НАЧАЛО»

С этого дня жизнь Шенг Ли резко пошла вверх, словно кто-то невидимый одним движением распахнул перед ним тяжелые железные ворота. Оскорбленный поступком китайской диаспоры, Кириллыч вышел на людей такого уровня, что одних только намеков на их имена хватало, чтобы у серьезных мужчин начинали дрожать руки. В Харбине порядок навели быстро и без лишнего шума. С главой диаспоры, которая похитила семью Шенг Ли и самого Кириллыча, состоялся разговор — жесткий, холодный и короткий. Позже по городу поползли слухи, что кого-то после той встречи нашли мертвым. Для острастки. Чтобы остальные поняли все без лишних слов.
Но для самого Шенг Ли главным было другое — к нему больше никто не приезжал. Никто не ломился ночью в двери, не угрожал родителям и не пытался напомнить о долгах, которых у него никогда не было. Его наконец оставили в покое.
Дружба с Кириллычем изменила всю его жизнь. Шенг Ли стал его торговым представителем в Харбине, и на его плечи легло буквально все: организация поставок, встреча грузов, контроль людей, охрана объектов, создание собственной службы безопасности. Работы было столько, что иногда он засыпал прямо за столом, среди бумаг и схем поставок, а просыпался уже под утро, с затекшей шеей и чашкой остывшего чая рядом.
Прошли годы, и имя Шенг Ли в Харбине начали произносить с уважением. Он купил жилье в престижном районе города, перевез родителей в большой дом, который сам же им и подарил. Младшие сестры еще учились в школе, но Шенг Ли, ничего не говоря отцу с матерью, оформил на каждую по роскошной квартире в высотках с видом на Харбин. Своего рода подарок на будущее.
Родители, конечно, подобного бы не одобрили. По их мнению, девушку должен обеспечивать муж, а не брат, каким бы богатым он ни был. Но Шенг Ли давно привык жить по своим правилам. Мир менялся слишком быстро, чтобы цепляться за старые устои. Повсюду появлялись дорогие автомобили, новые технологии, электронные устройства, роскошь лезла в жизнь из каждого угла. Мир будто сошел с ума от скорости, и оставалось только успевать жить вместе с ним.
Фирма Кириллыча в Харбине процветала. Деньги текли рекой, связи крепли, маршруты расширялись далеко за пределы города. Раз в квартал Шенг Ли связывался с Кириллычем по видеосвязи и подробно докладывал о делах, поставках, перспективах и новых направлениях. Кириллыч оказался человеком, который умел видеть выгоду там, где остальные проходили мимо, и он явно не ошибся, когда когда-то сделал ставку на Шенг Ли.
Он обучил его всему, что знал сам. А может, даже большему. Благодаря его финансированию Шенг Ли получил высшее экономическое образование, стажировался в Америке и вернулся уже дипломированным специалистом, способным управлять огромной компанией, а не просто бегать с охраной возле контейнеров.
И это было не зря. Многие сотрудники пытались его обмануть. Считали, что азиат с вежливой улыбкой ничего не понимает в цифрах и схемах. Но на совещаниях Шенг Ли превращался в совершенно другого человека. Спокойного, жесткого и опасного. Он разбирал отчеты так, словно вспарывал человека ножом — слой за слоем. Людей, пойманных на воровстве или махинациях, он выгонял с таким позором, что их потом еще долго не брали ни в одну серьезную фирму Харбина.
Кириллыча же больше всего интересовала еда. Настоящая, качественная, дорогая. Поэтому вместе с Шенг Ли они открыли несколько престижных ресторанов и целую сеть уличных палаток с закусками, где очереди выстраивались с самого утра.
Сам Шенг Ли тоже не стоял на месте. Он продолжал тренироваться в кунг-фу, как и в юности. На заднем дворе своего дома он оборудовал полноценный спортивный зал. Там были макивары, стойки, тренажеры и специальные мишени для метания кунаев из любых положений тела. Иногда охрана просыпалась среди ночи от глухих ударов по дереву — это Шенг Ли снова тренировался в полной темноте, отрабатывая движения до автоматизма.
Прошло еще несколько лет, и теперь к нему обращались исключительно как к господину Шенг Ли. Он обзавелся прислугой, личной охраной, стал постоянным гостем светских вечеринок и постепенно превратился в богатого селебрити, которого узнавали на улицах. Простая поездка в магазин превращалась в маленькое шоу. Люди просили автографы, фотографировались рядом, старались дотронуться до него, словно удача могла передаваться через прикосновение.
У Кириллыча дела тоже шли прекрасно. Он стал еще массивнее, еще богаче и влиятельнее. До Шенг Ли доходили слухи, что в России Кириллыч получил депутатский статус и фактически превратился в человека, способного решать любые вопросы одним телефонным звонком. А деньги, как известно, легко покупают власть. Но и власть умеет приносить такие деньги, о которых остальные даже не мечтают.
Через свои связи Шенг Ли узнал, что средства, которые он регулярно перечисляет Кириллычу, расходятся по трем оффшорам, зарегистрированным на подставных людей. Кириллыч, несмотря на статус депутата, делиться доходами с государством явно не собирался.
Жизнь казалась почти сказочной. Пока однажды все не начало рушиться.
В день очередного отчета Шенг Ли, как обычно, вышел на связь. Но Кириллыч не ответил. Скайп молчал. Не появился он ни на следующий день, ни через неделю. Шенг Ли начал нервничать. Он звонил в офис, но на ресепшене говорили одно и то же — Кириллыч давно не появлялся.
Прошел месяц. Потом еще один. Затем полгода.
Шенг Ли хотел лично отправиться в Россию, но у него были четкие указания Кириллыча — что бы ни случилось, Харбин не покидать. Зато запрета на отправку людей в Хабаровск не было. И вскоре его люди вернулись с тревожными новостями.
Бизнес Кириллыча рухнул. Все посыпалось разом, будто кто-то ударил кувалдой по стеклянной конструкции. Его лишили депутатского статуса, связи исчезли, а сам Кириллыч будто растворился. Никто не знал, где он находится и жив ли вообще.
Шенг Ли принял единственное решение, которое тогда казалось ему правильным — остаться на месте и удерживать бизнес. Поставки в Россию начали сыпаться, потому что без связей Кириллыча на таможне многие маршруты просто перестали существовать. Но Шенг Ли быстро перестроился на внутренний рынок Китая и снова поднял дела.
Каждый месяц он продолжал отправлять долю на счет Кириллыча. Деньги копились огромной суммой, но дальше по оффшорам уже не уходили.
Ровно через год после исчезновения Кириллыча Шенг Ли почти смирился с мыслью, что тот мертв. Он вспоминал о нем только в момент очередного перевода денег.
И вот однажды вечером, сидя у себя дома за финансовыми отчетами, Шенг Ли услышал знакомый сигнал входящего звонка в Скайпе.
Он нажал кнопку ответа — и замер.
На экране был Кириллыч. Но это был уже совсем другой человек. Не тот огромный толстяк, у которого из-за щек почти не было видно ушей. Перед ним сидел исхудавший, постаревший мужчина с серым лицом и глубокими морщинами. Казалось, за этот год из него вытащили всю силу, мясо и саму жизнь. От прежнего Кириллыча остались только глаза и голос.
Именно этот голос Шенг Ли узнал бы из тысячи.
Кириллыч ничего не объяснил. Не рассказал, где пропадал и что с ним произошло. Он лишь поблагодарил Шенг Ли за преданность и приказал передать дела доверенным людям, а затем немедленно прибыть в Россию.
Шенг Ли даже не стал спрашивать зачем.
За годы рядом с Кириллычем он давно понял — этот человек далеко не святой. Последнюю точку в его сомнениях поставило убийство мужчины по имени Лоскут. Тогда Кириллыч прямо у себя в кабинете спокойно застрелил человека, будто выполнял обычную работу. Шенг Ли находился в соседней комнате и через приоткрытую дверь видел все до мельчайших деталей, готовый в любую секунду вмешаться.
Еще тогда он начал замечать, как часто в разговорах Кириллыч упоминает слово «Школьник».
Из любопытства Шенг Ли тайно начал изучать русский язык и быстро преуспел. Говорить ему пока было сложно, но понимать русскую речь он уже мог почти свободно и продолжал заниматься каждый день.
Школьник.
Это имя засело у него в голове надолго. Шенг Ли пытался найти этого человека, искал любые следы, но тот будто исчез с лица земли. Ни банковских операций, ни телефонных данных, ни случайных упоминаний. Словно человека вывезли на другую планету.
Через свои связи Шенг Ли все же узнал настоящее имя Школьника — Дымов Федор Николаевич. С тех пор он постоянно держал его в поле зрения, не позволяя себе забыть о существовании этого бойца. В своих мыслях Шенг Ли давно признал: равных этому человеку он не встречал.
И теперь он узнает от самого Кириллыча, что тот самый Школьник, которого он безуспешно ищет уже много лет, направляется к нему, чтобы убить его.
А значит, Кириллыч все это время прекрасно знал, где находится Школьник. Следил за ним. Не выпускал из поля зрения. Пока собственными руками резал его друзей и снимал это на камеру, словно готовил для кого-то страшное послание.
Шенг Ли наконец начал понимать, кем на самом деле является Кириллыч и почему столько людей желают ему смерти. За все эти годы рядом с ним он видел многое, но только теперь отдельные куски мозаики начали складываться в одну цельную картину. Кириллыч оказался человеком крайне подлым, жадным до власти и контроля. Ему было мало денег, мало влияния, мало страха окружающих. Он хотел держать все в своих руках — людей, города, чужие судьбы. Даже чужую волю.
Шенг Ли бы совершенно не удивился, если бы узнал, что Кириллыч когда-то навредил самому Школьнику или его семье. Эта мысль ударила неожиданно, словно вспышка света в темной комнате. Ведь он прекрасно помнил, как в Китае самого Кириллыча перевозили только в наручниках, со скованными руками, будто опасного зверя, который при первой возможности вцепится кому-нибудь в горло. Тогда многое казалось странным, но теперь все вставало на свои места.
И вдруг его словно осенило.
Школьник ведь не хотел драться.
Все это время Шенг Ли вспоминал тот бой, взгляд Федора, его поведение, ту холодную обреченность, которая читалась в глазах человека, выходящего на арену. Теперь он понял — его заставляли. Точно так же, как когда-то заставляли драться его учителя Дю Ханя. Через страх. Через давление. Через угрозы.
Когда Кириллыч сказал, что Школьник едет его убивать, Шенг Ли тогда сразу спросил:
— Что вы ему сделали?
Но Кириллыч лишь отвел взгляд и уклончиво ответил, что это старая история.
Тогда Шенг Ли не придал этому особого значения. А теперь понял все.
С каждым днем ему становилось все тяжелее находиться рядом с Кириллычем. Его начинало буквально выворачивать от одного присутствия этого человека в комнате. Все чаще Шенг Ли уходил в соседние помещения, задерживался в коридорах, часами сидел в оружейной или тренировочном зале, лишь бы лишний раз не видеть его лицо.
И словно назло, именно в этот момент произошла история с пожарной сигнализацией и несостоявшимся выстрелом девушки-киллера.
Шенг Ли был далеко не глуп. Он прекрасно понимал: если она один раз уже вышла на позицию и не нажала на спуск, то обязательно вернется снова. Особенно если уверена, что не раскрыта. Такие люди не бросают работу на полпути. Для киллера неудачная попытка — это не поражение, а перенос срока исполнения.
Иногда Шенг Ли ловил себя на страшной мысли. А что, если просто позволить ей закончить начатое? Кириллыч и без того начал что-то подозревать. Особенно после того, как понял, что Шенг Ли собирался использовать его как наживку, чтобы вычислить убийцу. Тогда Кириллыч впервые позволил себе нервно заговорить вслух о том, почему девушка не выстрелила с крыши, когда у нее был идеальный момент.
Он начал бояться. И Шенг Ли это видел.
Теперь судьба будто издевалась над ним. Он был вынужден защищать человека, к которому почти полностью потерял уважение и интерес. Человека, чьи поступки вызывали у него все больше отвращения. Но при всем этом внутри Шенг Ли жила вещь куда более опасная, чем ненависть.
Преданность. Потому что без Кириллыча его жизнь никогда бы не изменилась. Его семья до сих пор жила бы в нищете, перебиваясь дешевыми рисовыми лепешками и запивая их простой водой, потому что на нормальный рис денег попросту не хватало бы. Кириллыч вытащил его со дна, дал ему имя, силу, деньги и положение в обществе.
И как бы сильно Шенг Ли теперь ни презирал некоторые поступки этого человека, он не мог забыть, кому обязан своей жизнью.
В конце концов он принял для себя решение.
Пока Кириллыч жив — он останется рядом.
Будет защищать его, вытаскивать из опасности, прикрывать спину и держать слово, которое когда-то дал самому себе. Вдруг Школьник появится рядом, тогда он сможет с ним сразиться, и они решат, кто самый лучший боец.
А дальше — пусть уже судьба решает, кому из них суждено дожить до финала этой истории.

                «НА ПОЛНОМ ХОДУ»

Офисное здание корпорации «Юнхэгрупп» возвышалось над ночным Хабаровском черной стеклянной скалой. Днем здесь кипела обычная деловая жизнь — финансисты, логисты, айтишники, бесконечные переговоры и дорогие костюмы. Но после полуночи небоскреб менялся. Свет в большинстве окон гас, центральные холлы пустели, а верхние этажи превращались в территорию, куда доступ имели лишь избранные. Именно там Кириллыч устроил себе убежище. Не квартиру. Не пентхаус.
Целый укрепленный сектор из нескольких этажей, соединенных внутренними переходами, закрытыми лифтами и скрытыми помещениями. Система безопасности была построена так, будто внутри сидел не человек, а глава небольшой армии. Камеры с тепловизорами, вооруженная охрана, датчики движения, кодовые двери, резервное питание и отдельная серверная, контролировавшая каждый метр здания.
Но даже такие крепости имеют слабые места.
Фура изучала это место несколько дней. Через подкупленных сотрудников она достала схемы вентиляции, графики смен охраны и маршруты патрулей на этажах. Несколько ночей подряд сидела напротив здания и просто наблюдала. Кто курит. Кто ленится. Кто выходит на перекур раньше времени. Кто любит зависать в телефоне, стоя у служебного входа.
И в какой-то момент она поняла главное — люди всегда остаются людьми. Даже в самых защищенных местах.
В ту ночь дождь мелко бил по стеклам, размывая огни улиц. Для проникновения лучшей погоды нельзя было придумать.
Фура появилась возле служебного въезда ровно в двадцать два часа вечера. На ней была форма технической службы здания, бейдж с настоящим чипом доступа и тяжелый кейс с инструментами. Охранник на входе лениво поднял голову.
— Вечерняя проверка вентиляции на двенадцатом, — спокойно сказала она, показывая планшет с поддельной заявкой.
Тот даже не стал вчитываться. Провел картой по турникету и махнул рукой.
Ошибка, стоившая ему жизни.
Уже через минуту он лежал в подсобке за постом охраны с аккуратно перерезанным горлом. Без шума. Без борьбы. Фура поймала тело прежде, чем оно рухнуло на пол, и медленно усадила его вдоль стены. Кровь тонкой струей поползла по кафелю.
Дальше началась настоящая охота.
Она двигалась вверх этаж за этажом, словно призрак. Лифты не использовала — только технические лестницы и сервисные коридоры. Иногда останавливалась на несколько минут, прислушиваясь к шагам и работе раций.
Первый охранник на третьем этаже умер, даже не успев обернуться. Клинок вошел ему под ухо. Второй получил тонкую стальную иглу прямо в глаз, когда вышел проверить странный шум у серверной. Третьего она заманила в темный архив, бросив на пол рацию с чужим голосом. Там же и оставила, сломав шею одним резким движением.
Этажи постепенно пустели.
Где-то продолжали работать мониторы. Гудели кондиционеры. В стеклянных офисах мерцали дежурные лампы, создавая ощущение, будто здание все еще живет своей обычной жизнью. Но на самом деле внутри уже шла тихая резня.
Фура действовала хладнокровно и методично. После каждого устраненного охранника забирала карту доступа и двигалась дальше. Она почти не дышала. Не думала ни о чем лишнем. Только маршрут, тайминг и расстояние до цели.
На восьмом этаже все пошло не по плану.
До этого момента Фура двигалась почти идеально. Тихо, расчетливо, будто растворяясь в темных коридорах офисного лабиринта. Охрана исчезала по одному человеку, а этажи за ее спиной медленно превращались в мертвую зону, где продолжали гореть лампы, работать кондиционеры и мигать экраны компьютеров, словно ничего не происходило.
Но любая ошибка, даже самая мелкая, рано или поздно находит своего свидетеля.
Очередного охранника Фура сняла возле технического помещения у пожарной лестницы. Все произошло быстро — шаг из темноты, короткий захват, лезвие под подбородок и резкое движение вверх. Мужчина дернулся всего пару раз, захрипел и обмяк у нее в руках.
Только в этот раз времени на зачистку не хватило.
Фура уже собиралась оттащить тело в нишу за шкафами с оборудованием, когда услышала приближающиеся шаги.
Тяжелые. Уверенные. Кто-то шел по коридору.
Она едва успела прижаться к стене за поворотом, оставив мертвого охранника лежать у прохода. Тело почти полностью скрывала полутьма, но ноги остались торчать прямо в коридоре.
Через несколько секунд появился второй боец.
Высокий, в бронежилете, с пистолетом. Он остановился мгновенно. Не закричал. Не дернулся. Только взгляд стал холоднее.
Рация в его руке тихо зашипела.
— Восьмой этаж, — спокойно произнес он. — У нас гости.
И в ту же секунду Фура вышла из-за угла.
Охранник только начал поворачивать голову, когда нож вошел ему под подбородок. Девушка резко дернула его на себя, второй рукой зажимая рот. Мужчина захрипел, попытался дотянуться рукой, но Фура провернула лезвие глубже, прямо в мозг.
Через несколько секунд он обмяк.
Рация выпала из его руки и с тихим треском ударилась о пол. Фура раздраженно выдохнула и быстро присела рядом с телом.
— Гадство… — тихо бросила она сквозь зубы.
Тревога пока не поднялась.
Сирены не завыли. Красные лампы не вспыхнули. Но атмосфера внутри здания изменилась мгновенно, будто огромный бетонный организм почувствовал проникшую внутрь инфекцию.
В рациях начались короткие переговоры. Сухие. Резкие.
Без паники, но уже с напряжением.
— Принял восьмой.
— Девятый на связи.
— Проверить северный коридор.
— Двигайтесь по двое.
Фура слышала все это через гарнитуру убитого охранника и понимала — игра изменилась.
Теперь против нее работала не расслабленная ночная смена, а люди, которые знали, что в здании идет охота.
Она быстро сняла с мертвеца карту доступа и поднялась на ноги. Где-то наверху находился Кириллыч. И после сообщения по рации времени у нее оставалось все меньше. На переходе между этажами ей пришлось действовать уже жестче. Она выскочила из темноты так быстро, что первый боец даже не понял, откуда пришла смерть. Нож вошел ему в горло по самую рукоять. Второй успел поднять пистолет, но Фура ударила его локтем в челюсть, вырвала оружие и дважды выстрелила через глушитель прямо в голову.
Тела еще падали, а она уже шла дальше. Теперь тихий стелс окончательно закончился.
На верхних этажах пахло порохом, кровью и раскаленной проводкой. Где-то выли сирены внутренней системы безопасности. Красные лампы тревоги отражались в стеклянных стенах длинных офисных коридоров. Фура пробивалась вперед, как машина.
Она знала — Кириллыч рядом.
Последняя дверь оказалась бронированной. Электронный замок был подключен к отдельной линии питания, но один из убитых охранников носил мастер-карту. Через несколько секунд дверь с тяжелым гулом ушла в сторону. Она вошла внутрь.
Большое помещение напоминало одновременно кабинет и командный центр. Панорамные окна открывали вид на ночной Хабаровск. Огромный стол был завален картами, оружием и документами. В дальнем углу горел мягкий свет. Там сидел Кириллыч.
Он поднял голову и откинулся на спинке своего кресла слишком поздно.
Фура не сказала ни слова. Не стала угрожать. Не стала тянуть время. Она просто подняла пистолет и навела его ему в голову.
Палец лег на спуск.
Именно этого момента Шенг Ли ждал уже несколько минут.
Он стоял в тени у стены и наблюдал молча. Абсолютно неподвижно. Словно часть комнаты. Он надеялся, что Фура окажется достаточно быстрой и хладнокровной, чтобы закончить дело раньше, чем ему придется вмешаться.
Шенг Ли действительно хотел смерти Кириллыча.
Но девушка замешкалась.
Слишком молодая. Слишком уверенная в себе. Она наслаждалась моментом победы лишние секунды, которые в таких играх стоили жизни.
И тогда Шенг Ли понял — дальше ждать нельзя.
Кунай сорвался с его руки почти без замаха.
Стальной клинок пробил Фуре кисть в тот самый момент, когда она нажала на курок.
Выстрел вышел смазанным.
Пуля прошла по касательной вдоль лица Кириллыча, распорола ему щеку и оторвала часть уха. Кровь брызнула на стекло позади него.
Кириллыч заорал так, будто его резали живьем.
Но Шенг Ли уже двигался дальше.
Второй кунай вошел Фуре в бедро. Третий — в другую ногу. Четвертый пробил левую руку выше локтя.
Девушка рухнула на колени, выронив оружие.
Она еще пыталась дотянуться до пистолета, но тело уже переставало слушаться. Кровь быстро стекала по пальцам и черному полу кабинета.
Кириллыч тем временем метался по комнате, зажимая окровавленное ухо ладонью.
— Ты, сука, совсем охренел?! — орал он на русском, захлебываясь болью. — Ты чего ждал?! Пока она мне башку разнесет?!
Шенг Ли стоял напротив, опустив голову к груди.
Спокойный. Неподвижный. Будто не замечал ни крика, ни ярости.
Кровь капала с извлеченных кунаев на пол.
— Я дал ей шанс, — тихо ответил он на английском.
— Шанс?! Она мне ухо снесла!
Кириллыч был похож на раненого зверя. Лицо перекошено от боли и бешенства, глаза налиты кровью. Он хватал ртом воздух и продолжал сыпать проклятиями, обещая лично содрать с Фуры кожу и скормить ее псам. А Шенг Ли молча слушал и смотрел на истекающую кровью девушку. Она была жива, жизненно важные органы не задеты. Он стоял и в глубине души понимал одну простую вещь, что, если бы Фура оказалась чуть опытнее… Кириллыч уже лежал бы мертвым у панорамного окна с дырой в голове.
Девушку и бойцов, которых она этой ночью отправила на тот свет, вывезли тихо, без сирен, без лишней беготни и истерики. Будто подобное происходило здесь каждую неделю. Людей грузили в машины так равнодушно, словно это были не живые люди, а очередные «неписи» из компьютерной игры — без прошлого, без семей, без права на память. Кириллыч сразу пообещал выплатить родственникам погибших хорошие деньги и полностью взять на себя похороны. Только никто из присутствующих даже не задумался, что всей этой бойни можно было избежать. Достаточно было остановить Фуру еще на входе, вычислить ее раньше, не подпустить к зданию хотя бы на несколько метров.
Саму девушку перевязали наспех и отвезли в одно из мест Кириллыча — туда, куда он собирался приехать лично. Еще там, в коридоре, он пообещал ей, что живой она отсюда не уйдет и что за свою ошибку заплатит сполна.
Фуру держали как дикого зверя. Руки и ноги были туго перебинтованы и перетянуты пластиковыми стяжками, которые не снимешь одним движением, как наручники. Такие можно было только разрезать ножом. Во рту кляп, поверх него толстый слой скотча. Она сидела на полу, тяжело дыша и прожигая взглядом каждого, кто заходил внутрь.
Когда дверь открылась и в помещение вошел Кириллыч, девушка дернулась всем телом и начала истошно мычать сквозь кляп. В голосе слышалась уже не ярость — страх. Настоящий, животный.
— Вы действительно собираетесь сделать с ней то, что обещали? — спросил Шенг Ли, внимательно глядя на Кириллыча. В его голосе еще теплилась надежда, что все закончится быстро.
— Конечно, — спокойно ответил Кириллыч. — Эта сука пришла убивать меня. Или ты против?
— Я не хочу, чтобы вы ее мучили. Если решили убить — сделайте это быстро.
Кириллыч усмехнулся и бросил на него короткий взгляд.
— С каких это пор ты стал гуманистом? Между прочим, она бы тебя прирезала без всяких разговоров. И рука бы у нее не дрогнула.
Шенг Ли медленно выдохнул.
— Молодая она. Жалко.
— Ой, все. Иди лучше на улицу постой, раз такой чувствительный стал, — процедил Кириллыч и резким движением сорвал с девушки кляп.
Шенг Ли отвернулся и пошел к выходу. Уже у двери он услышал, как Фура захлебывающимся голосом начала просить пощады, клялась, что сожалеет, умоляла сохранить ей жизнь. Он молча закрыл за собой дверь.
Но даже через толстые стены еще долго доносились ее крики.
Такие крики невозможно спутать ни с чем. Так кричит человек, который понял, что помощи не будет.
На этом и закончилась короткая жизнь Фуры. Девушки, которой бы еще жить, набираться опыта, становиться опаснее, хитрее, сильнее. Но последнее испытание оказалось ей не по зубам. Одна ошибка, один просчет — и судьба захлопнулась, как капкан.
Возможно, виновата была только она сама. Когда Фура выбирала свою профессию, она вряд ли рассчитывала на спокойную старость, кофе по утрам и домик с видом на море. Хотя кто знает. Может быть, где-то глубоко внутри она все же мечтала именно об этом. Теперь уже не спросишь.
Кириллыч не отпускал живыми тех, кто пытался пролить его кровь. А Фура не просто пришла за ним — она успела оставить на его теле свои отметины. Для таких вещей у Кириллыча всегда был один ответ. Жестокий, холодный и окончательный. Смерть.

                Глава № 6 «ИЖЕВСК»

Что я вообще знал об Ижевске? Да почти ничего. Только один факт крепко сидел в голове — именно там живет человек, придумавший самый известный автомат на планете, Михаил Тимофеевич Калашников. Для большинства это просто строчка из учебника, а для меня в тот момент — единственная ассоциация с городом, в который нужно было добраться любой ценой.
Я вывел квадроцикл к какой-то трассе и загнал его подальше в сторону, к кустам и высокой траве, чтобы с дороги его не заметили. Мало ли кто тут ездит. Оставлять технику на виду — все равно что повесить табличку: «Забирайте, кому нужнее». Заглушив двигатель, я несколько секунд стоял молча, всматриваясь в серую ленту дороги.
— Ну и где тут ваш Ижевск?.. — пробормотал я себе под нос.
Трасса жила своей жизнью. Тяжелые фуры шли непрерывным потоком в обе стороны, ревели моторами, поднимали ветер и запах горячего асфальта. Водители неслись по своим маршрутам, не замечая никого вокруг. Я выглядел более-менее нормально, если не приглядываться слишком внимательно. Футболка, правда, была грязная и мятая, словно меня пару раз прокатили по земле лицом вниз, но я кое-как отряхнул с нее пыль. Штаны и кроссовки еще держались, а значит — можно двигаться дальше.
Я вышел ближе к обочине и поднял руку, пытаясь тормознуть хоть кого-нибудь. Надежда была простая: вдруг найдется смельчак, который подкинет случайного попутчика до большого города. Но, судя по всему, здесь останавливаться было не принято. Машины проносились мимо, обдавая меня горячим воздухом и дорожной гарью.
Постояв так несколько минут, я плюнул на эту затею и двинулся вперед пешком. Через пару сотен метров перешел на легкую трусцу. Лучше двигаться самому, чем стоять столбом посреди трассы и ждать чуда.
Машины сигналили почти без остановки. Некоторые водители крутили пальцем у виска, другие просто шарахались в сторону, опасаясь, что я внезапно рухну им под колеса. И вдруг впереди одна из фур резко моргнула стопами и тяжело пошла на торможение.
Я сразу ускорился и почти бегом рванул к кабине.
Дверь открылась с металлическим скрипом. За рулем сидел пожилой мужик с уставшим лицом и цепким взглядом человека, который половину жизни провел на трассе.
Он молча смотрел на меня несколько секунд.
— Отец, до города не подбросишь? — спросил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже все поджимало от усталости.
Мужик прищурился.
— А в какой именно город тебя везти надо?
— В Ижевск.
Он коротко кивнул.
— В Ижевск довезу. Сам в Сарапул иду, как раз мимо проезжать буду.
Я облегченно выдохнул, но тут же поспешил предупредить:
— Только у меня денег сейчас нет совсем. Ни копейки. Если номер оставишь — потом обязательно пересечемся, я долг верну и отблагодарю нормально.
Водитель хмыкнул, будто слышал подобные истории сотни раз.
— Залезай, — спокойно сказал он. — По дороге разберемся.
Мы ехали около часа. Я смотрел в окно, наблюдая, как за стеклом медленно растворяется трасса, редкие фонари и темные полосы леса. Сонливость навалилась внезапно и тяжело, будто кто-то выключил внутри рубильник. Пока бегал по лесу, организм держался на одном адреналине — сердце колотилось, кровь кипела, голова работала как мотор на пределе. А здесь, в тепле машины, впервые за долгое время появилось ощущение безопасности. Тело сразу решило взять свое. Меня просто вырубило.
Проснулся я от резкого толчка в плечо. Водитель тряс меня за куртку и что-то говорил хриплым уставшим голосом. Сначала слова доносились будто через воду, потом смысл начал складываться.
— Приехали. Мне направо, на Сарапул, а тебе дальше прямо, на Ижевск.
Я провел ладонью по лицу, приходя в себя, поблагодарил мужика и взял у него номер телефона. Он нацарапал его на обычном клочке бумаги. Я аккуратно свернул бумажку и убрал в карман штанов так бережно, будто это был не номер, а пропуск к новой жизни.
— Тебя найдут и отблагодарят как положено, — сказал я ему. — Ты даже не представляешь, как сильно меня выручил.
Мужик только махнул рукой, будто ничего особенного не сделал. Хотя, по сути, он только что вытащил меня из такой задницы, где люди обычно исчезают без следа.
Машина скрылась за поворотом, а я остался один посреди вечернего Ижевска. Стоял и смотрел на городские огни вдали, пытаясь понять, что делать дальше и где переждать ночь.
Я двинулся по обочине в сторону города. Мимо бесконечным потоком летели легковушки, грузовики, какие-то фуры. Ни одна сволочь даже не подумала притормозить.
— Очень душевный народец тут обитает, — пробормотал я себе под нос.
Наверное, хотел пожалеть себя, но вместо этого только разозлился. На себя, на ситуацию, на весь этот проклятый день. Я ускорил шаг.
В город я вошел уже затемно. Над крышами висели звезды, дороги заливал желтый свет фонарей. Вокруг тянулся дачный сектор — заборы, редкие коттеджи, тишина и запах сырой земли. Где-то вдали светился настоящий город, шумный и живой.
И тут я заметил открытые ворота одного особняка. На них висела табличка: «Элитный клуб».
Во дворе стояли дорогие машины — немецкие, японские, свежие, блестящие. Сам особняк сиял огнями на всех этажах, будто внутри проходил какой-то праздник для людей, которые давно забыли, сколько стоит обычный хлеб.
Я зашел на территорию.
Почти сразу из будки вышел охранник. Крепкий, коротко стриженный, с мордой человека, которому власть выдали вместе с дубинкой.
— Тебе чего? — спросил он таким тоном, будто я уже был ему должен денег.
Я мельком осмотрел двор. Камеры висели по всему периметру. Меня сейчас разглядывали сразу несколько пар глаз.
— Пожрать хотел зайти. Тут вообще кормят?
— На втором этаже казино. Внизу ресторан. Но тебя туда не пустят. Дресс-код.
Я усмехнулся и посмотрел на свою одежду. После леса и беготни выглядел я так, будто только что выкопался из братской могилы.
— Логично. А поблизости есть что-нибудь, где на внешний вид плевать?
— Нет. Тут частный сектор. Все закрыто. Тебе в город надо. Остановка ниже по дороге.
Сказал он уже спокойнее, но смотрел при этом как-то внимательно, с прищуром. Потом вдруг поднял руку.
— Постой здесь.
И быстро ушел обратно в будку.
Я остался стоять у ворот. В этот момент к казино подъехали несколько машин. Из них вывалилась шумная компания быков в дорогих куртках и с девками, которые хохотали так громко, будто пытались перекричать музыку внутри клуба. На меня никто даже не взглянул.
Через пару минут охранник снова появился. Пока шел ко мне, активно что-то говорил в рацию и слушал ответ.
— Задержись на минутку. С тобой хотят поговорить.
Он убрал рацию в карман и потянулся рукой к электрошокеру.
И тут рация ожила снова.
— Четвертый, задержи его. Он в федеральном розыске.
У меня внутри словно щелкнул выключатель. Сонливость исчезла мгновенно. Адреналин шарахнул по организму так, что мир вокруг стал резким и предельно четким.
— Какого черта происходит? «Что тебе от меня надо?» — спокойно спросил я.
Охранник достал удостоверение, быстро раскрыл его перед моим лицом и тут же убрал обратно.
— Милиция. Вы задержаны. Не советую дергаться, сюда уже едет наряд.
Краем глаза я заметил, как из особняка выбежали еще двое и рванули ко мне.
Ну что ж. Значит, понеслась.
Дальше все сорвалось с цепи буквально за секунды. Эти подрабатывающие милиционеры вдруг почуяли запах премии за особо опасного преступника и окончательно потеряли голову. Им уже мерещились благодарности начальства и звездочки на погонах.
«Четвертый» первым бросился ко мне и замахнулся, пытаясь врезать в лицо. Я чуть сместил голову в сторону и со всей силы вогнал кулак ему в солнечное сплетение.
Удар сложил его пополам прямо в воздухе. Он отлетел назад и приземлился спиной на дорогущий немецкий седан. Машина тут же взвыла сигнализацией и замигала фарами, будто началась воздушная тревога.
Двое остальных увидели это и рванули еще быстрее.
Один прыгнул, пытаясь сбить меня с ног, но врезался в пустоту. Я уже сместился в сторону. По инерции он пролетел вперед и рухнул спиной на асфальт так тяжело, что у меня даже зубы свело от звука удара.
Но парень оказался упертым. Вскочил почти сразу и начал размахивать ногами, словно снимался в дешевом боевике.
Я даже удивился. Их в школе милиции драться учили?
Ты стоишь вплотную к противнику — работай руками. Нет, этот снова решил пробить ногой. Я поймал момент и коротко ударил его в пах.
Его сразу скрутило. На какое-то время он выпал из игры.
Третий оказался умнее. Встал в боксерскую стойку и начал выбрасывать вполне приличные джебы. Парень явно занимался или занимается. Только вот он не знал, с кем связался.
Я даже решил немного развлечься. Все-таки сам боксер. Его левая рука снова и снова летела мне в челюсть, а я спокойно уходил с линии атаки, смещал корпус, подныривал под удары. Он начал нервничать. Это было видно по глазам.
Когда человек злится в драке — он начинает ошибаться.
В какой-то момент вместо джеба он выбросил размашистый правый боковой. Медленный, тяжелый, читаемый еще до начала движения.
Пока его кулак проходил над моей головой, я успел заметить, что сигнализацию машины уже отключили и хозяин дорогого седана несется к нам с перекошенной от ярости рожей.
Я коротко пробил боксеру в челюсть. Без лишней силы. Точно.
Он отключился сразу и начал валиться назад. Я даже придержал его, чтобы он не размозжил себе голову об асфальт.
Хозяин машины подбежал как раз в этот момент. Увидел лежащих людей, меня посреди двора — и весь его боевой настрой резко сдуло. На безопасном расстоянии он начал орать, материться и изображать из себя грозного хозяина жизни.
Я послал его подальше.
Тогда он решил сыграть героя и полез вперед. Я поймал его на движении и встретил прямым ударом в челюсть. Он рухнул моментально.
И тут рядом со мной резко затормозила какая-то машина. Марку я даже не успел разглядеть.
Стекло опустилось, и водитель крикнул:
— Быстро садись!
Уговаривать меня не пришлось. Я нырнул в салон, дверь хлопнула, и машина с визгом сорвалась с места. Водитель уверенно вел ее по узким дачным улицам, резко уходя в повороты и петляя между домами.
Только спустя пару минут я понял, зачем он это делает. Мы остановились в полной темноте. Водитель заглушил двигатель и тихо сказал:
— Молчи.
Через несколько минут мимо нас, в сторону казино, без сирен, но с мигалками, пронеслись несколько милицейских машин.
Водитель довольно хмыкнул, снова завел двигатель, и мы спокойно поехали в противоположную сторону.
— Тебя теперь искать будут. «Высади меня у заправки и исчезни», — сказал я.
Я впервые нормально посмотрел на него. Лет двадцать семь, короткая стрижка, крепкое среднее телосложение. Обычный парень. Только глаза слишком спокойные для человека, который только что вписался в такую историю.
Он усмехнулся и покосился на меня, не отрывая рук от руля.
— Щас. Разбежался. Ты чьих будешь, холоп?
Фраза прозвучала настолько неожиданно, что я сразу уловил отсылку к старому советскому фильму. После всей этой беготни, драки, сирен и адреналина такой момент ощущался почти сюрреалистично.
Я сделал максимально серьезное лицо и, выдержав паузу, подыграл ему:
— Я извиняюсь, а что это вы все «холоп» да «холоп»? Что это за слово такое?
Несколько секунд в машине стояла тишина. Водитель уставился на меня, будто проверяя, действительно ли я сейчас это сказал. А потом нас обоих прорвало.
Мы заржали так, что машина едва не затряслась. Смех был нервный, дикий, почти истерический. Такой смех бывает только после хорошей драки, когда организм еще не понял, что остался жив. Водитель даже несколько раз ударил ладонью по рулю, пытаясь успокоиться, а у меня от смеха заболели ребра.
И именно в тот момент я впервые за последние дни почувствовал себя не загнанным зверем, а обычным человеком. Хоть ненадолго.

                «ЛЁЛИК»

Именно так мне и представился водитель машины, на которой мы неслись через ночной Ижевск.
— Слушай, Лёлик, мне бы где-нибудь перекантоваться и пожрать. Я, если честно, нормально не ел уже несколько дней.
— «Усё будет в порядке, шеф», — тут же ответил Лёлик голосом Анатолия Папанова.
И вот странная штука — я ему почему-то сразу поверил. Было в этом парне что-то такое… настоящее. Он будто специально разговаривал цитатами из старых фильмов, чтобы разрядить обстановку и не дать человеку окончательно сойти с ума от напряжения. И это работало.
За нами никто не гнался. Лёлик не выскакивал на главные дороги, не геройствовал, а спокойно и уверенно вел машину через какие-то дворы, переулки, узкие улицы частного сектора. Сразу чувствовалось — город он знает как свои пять пальцев.
— А ты чего вообще возле казино делал? — спросил я.
— Да таксовал потихоньку. Там место прикормленное. Платишь сотку одному менту, и он вместо вызова такси рукой мне машет. Я подъезжаю и забираю подвыпивших клиентов.
— Подработка?
Лёлик усмехнулся.
— Какая там подработка… Это и есть моя работа. Другой нет. В городе сейчас либо бандиты нормально живут, либо те, кто возле них кормится.
— А сам чего в бандиты не пошел? — с усмешкой спросил я.
Он ненадолго замолчал, глядя на дорогу.
— Да пробовал рядом крутиться. Девок на вызовы возил. Потом обратно забирал. Договор был простой — я водитель и не более. Но однажды какой-то клиент платить отказался, началась драка, а разбираться пришлось почему-то мне. Так по голове настучали, что две недели в больнице провалялся.
Он сказал это спокойно, без жалости к себе, будто рассказывал про чужую жизнь.
Вообще Лёлик, а по паспорту Алексей, был самым обычным ижевским парнем, которых в те годы по стране были тысячи. После школы его сразу забрали в армию. Служил рядом, где-то под Ижевском, в ракетных войсках. Вернулся домой худой, злой и растерянный. Страна вокруг за время службы словно сошла с ума. Заводы вставали, люди месяцами сидели без зарплаты, а вчерашние дворовые хулиганы вдруг начали ездить на иномарках и ходить в кожаных куртках.
Отец у него всю жизнь был шофером. Простым работягой, который больше разговаривал с двигателем своего автомобиля, чем с людьми. Именно отец тогда и тянул семью — шабашками, перевозками, ночными рейсами. Иногда дома неделями ели макароны без мяса и черный хлеб, запивая все крепким чаем. Алексей перебивался случайными заработками, таскал ящики на рынках, разгружал вагоны, крутился где только можно. Иногда неделями сидел без копейки.
Потом в город пришла новая зараза — игровые автоматы.
Эти мигающие железные коробки стояли в магазинах, кафе, возле рынков и заманивали людей огнями, музыкой и обещанием легких денег. Лёлика затянуло быстро и жестко. Сначала проигрывал мелочь, потом зарплаты, потом начал таскать вещи из дома. Продал магнитофон, старый отцовский фотоаппарат, золотые серьги матери, какие-то инструменты. Все летело в ненасытное брюхо автомата.
Он и сам не понимал, в какой момент превратился в человека, который просыпается только с одной мыслью — где найти денег на следующую игру.
Что его тогда остановило, Лёлик до сих пор не знал. Может, случай. Может, страх однажды увидеть, как отец смотрит на пустую квартиру. А может, просто организм устал жить в этой яме. Но однажды он вышел из игрового зала под утро, сел на бордюр и поклялся себе, что больше никогда не сунется к автоматам. Прошел год. Пока держался.
Работы как не было, так и нет. Семьи нет. Детей нет. Есть только старая отцовская «ласточка», на которой он теперь мотается по ночному Ижевску, подбирая пьяных клиентов возле казино, ресторанов и дешевых кабаков.
Просто обычный парень.
Из тех, кто в девяностые всеми силами пытался остаться человеком и не стать бандитом.
Он тогда еще даже не подозревал, что именно в ту ночь судьба решила сыграть с ним по-крупному и внезапно подкинула ему каре на тузах.
Лёлик спокойно крутил руль своей старенькой «ласточки», что-то негромко насвистывал себе под нос и время от времени отпускал очередную фразочку из советских фильмов, даже не догадываясь, кого именно сейчас везет через ночной Ижевск.
Для него я пока был просто потрепанным мужиком, который влип в неприятности возле казино и случайно оказался в его машине. Очередной беглец из девяностых, которых тогда по стране хватало с избытком. Он еще не понимал, что вместе со мной в его жизнь сейчас медленно въезжают большие проблемы, большие деньги и такие люди, рядом с которыми обычные бандиты покажутся дворовой шпаной.
А я смотрел на мелькающие за окном темные улицы и думал о том, что иногда судьба сводит людей не случайно.
Особенно в такие ночи.

                «ИЖЕВСКОЕ ГОСТЕПРИИМСТВО»

Лёлик поселил меня у себя в комнате, предварительно накормив так, будто собирался откармливать перед зимовкой. На дворе, как выяснилось, стояла суббота, а его родители еще с утра укатили на дачу. Квартира оставалась в нашем распоряжении до самого воскресного вечера, и эта новость радовала меня куда сильнее, чем горячая еда. После всего пережитого хотелось только одного — провалиться в сон и хотя бы несколько часов не ждать удара в спину.
Мы сидели на кухне, доедали ужин, когда Лёлик наконец решился задать вопрос, который явно крутился у него в голове с самого момента нашего знакомства.
— Слушай… а ты вообще кто такой? И как оказался возле того казино?
Я, разумеется, не собирался выкладывать ему всю правду. Для таких историй либо нужен алкоголь литрами, либо крепкая психика. Поэтому ограничился полуправдой.
Сказал, что приехал с корешами в Казань, хотели спокойно переночевать, но хозяин внезапно оказался редкой тварью, а потом меня вообще силой вывезли в какой-то заповедник.
От этих слов Лёлик подавился едой, закашлялся так, будто вдохнул дым от костра, и еще долго не мог отдышаться.
— Ты чего? — насторожился я. — Что-то знаешь про этот заповедник?
Он медленно поставил кружку на стол и кивнул.
— Конечно знаю. Я же рассказывал, что раньше девочек по адресам развозил. Так вот… одним из последних адресов был именно этот заповедник. Там меня так отделали, что потом неделю в больнице валялся. А позже ко мне братки приезжали. Фрукты привезли, улыбались, вежливые такие… и очень доходчиво намекнули, чтобы я забыл дорогу к этому месту и никому ничего не рассказывал.
Он нервно усмехнулся и продолжил:
— А потом, спустя месяц, я уже таксовал. И однажды подвозил от казино девушку. Она меня узнала. Спросила про тот день, когда я привез троих девчонок к заповеднику. Говорит, после этого их больше никто не видел. Пыталась хоть что-то из меня вытянуть, а я реально ничего не знал. Только пальцем по голове крутил и твердил: тут помню, а тут не помню.
Я молча отправил в рот кусок котлеты и спокойно сказал:
— Тебе тогда крупно повезло, что тебя избили. Потому что тех девушек больше никто живыми не увидит.
После этих слов Лёлик застыл с недожеванным куском во рту и уставился на меня так, будто впервые понял, кого притащил к себе домой.
— Да ладно тебе… Ты меня специально пугаешь.
— Лёлик, я, наверное, единственный человек, которому удалось выбраться оттуда живым. Не умей я драться — сгнил бы там рядом с остальными.
Я специально не стал рассказывать ему про девчонок, которых убили почти у меня на глазах. Не стал вспоминать Настю — ее лицо до сих пор стояло перед глазами. Один выстрел, короткий хлопок, и вместо затылка кровавое месиво. Не рассказал я ему и про Карата с телохранителем, которых теперь доедают муравьи где-то в лесу. И уж тем более промолчал про снайпера, который слишком поверил в себя и решил, что сможет взять меня голыми руками.
Лёлику всего этого знать пока не стоило. Судя по его реакции, парень и без того еле переваривал услышанное. Пусть лучше дальше крутит баранку, шутит невпопад и разряжает обстановку своими киношными фразочками.
А я сидел и снова прокручивал в памяти лица тех людей с поляны. Сытые, довольные, уверенные в собственной безнаказанности. Я специально запоминал каждого — взгляд, улыбку, манеру держаться. Чтобы потом, когда придет время, рука не дрогнула.
Пятерых я уже уложил.
Но еще пятеро остались живы. Включая того солдафона.
А значит, где-то сейчас они продолжают свои грязные игры, уверенные, что охота закончилась.
Самое интересное — лица снайпера я среди них не видел. Его не было на той поляне среди этих зажравшихся хозяев жизни, возомнивших, что человек — это просто мишень ради развлечения.
Под эти мысли я и отключился.
Сон утащил меня далеко — в Якутию. В наш старый дом. За столом сидели мама, отец и я. Мы поднимали бокалы, чокались, смеялись. И вдруг я заметил, что бокалов на столе не три, а четыре.
Я медленно повернул голову.
Рядом сидел Кириллыч.
Он ухмылялся и спокойно пил из бокала, будто всегда был частью нашей семьи.
От этого кошмара я резко проснулся и сел на кровати, хватая воздух ртом. За окном уже было светло, а из кухни тянуло таким запахом, что желудок тут же скрутило от голода.
Я пошел на кухню и увидел Лёлика у плиты. Тот с видом опытного повара жарил куски батона, обмакнутые в яйцо. Масло шкварчало, хлеб покрывался золотистой коркой, а запах стоял такой, что можно было потерять сознание.
Я прямо в одних трусах рухнул на стул.
— Привет, Федя. Не стал тебя будить. Знал, что сам проснешься от запаха.
— Да-а-а… — протянул я, втягивая аромат полной грудью. — Мне мама в детстве такие штуки готовила.
— Родители в Якутии остались?
— В каком-то смысле да.
— А чего ты их в Москву не перевез? Ты же говорил, что у тебя там жилье есть.
Я помолчал пару секунд.
Врать не хотелось. Но и смотреть на реакцию Лёлика тоже особого желания не было.
— Некого перевозить. Умерли они. Там и похоронены.
Лёлик тут же опустил глаза.
— Извини… Соболезную.
— Да нормально все. Давай лучше жрать, а то я сейчас язык проглочу.
Он только грустно улыбнулся глазами и поставил передо мной кружку с душистым чаем. От него пахло травами и чем-то домашним, теплым. Даже сильнее, чем от жареного хлеба.
— А кофе у тебя есть? — спросил я.
— Не-а. До кофе я еще финансово не дорос.
Я усмехнулся.
— Кстати о деньгах. Ты же наверняка знаешь, кто у вас тут в городе главный?
Лёлик перестал жевать и посмотрел на меня настороженно.
— А я должен это знать?
— Ну ты же девочек по адресам возил. Может, слышал какие-то фамилии. Или имя, которое произносили с уважением.
Он задумался.
— Был один случай. Вез я как-то девчонок. И одна всю дорогу трещала про какого-то московского авторитета по кличке Школьник.
На этот раз подавился уже я.
Закашлялся, сделал глоток чая и как можно спокойнее произнес:
— Да нормально все… Не в то горло пошло. Рассказывай дальше. Интересно стало.
— А ты его случайно не знаешь? Ты же из Москвы.
— Понятия не имею, о ком речь, — соврал я, продолжая жевать. — Но послушать любопытно.
Лёлик оживился.
— Короче, та девка рассказывала, что Школьник вообще зверь. Будто бы в Питере голыми руками сцепился чуть ли не с ротой спецназа и всех там положил. Говорили, после этого морги были забиты спецурой.
Я фыркнул.
— Да ну, бред какой-то. После такого его бы давно закопали.
— Не знаю. Она говорила, что лично его видела. Мол, красавчик — высокий, черноволосый, здоровый.
— Ну бабам много не надо. Лишь бы рожа смазливая да репутация похуже. Чем человек опаснее и отмороженные, тем сильнее нравится.
— Это точно, — тяжело вздохнул Лёлик. — Нет бы на нормальных пацанов внимание обратить.
Судя по этому вздоху, с женским вниманием у него дела обстояли примерно так же, как у бездомного с ипотекой.
Я сделал еще глоток чая и снова вернулся к теме:
— Так что там по вашим местным авторитетам?
Лёлик выдержал паузу, задумчиво посмотрел в окно и наконец произнес:
— Город поделен по районам. Октябрьский, Ленинский, Первомайский, Устиновский и Индустриальный. За каждым свой смотрящий. Мы сейчас в Устиновском районе. Здесь всем рулит Широбок. Мишка Широбоков.
От неожиданности я аж застыл с открытым ртом.
Лёлик тут же заржал:
— Рот закрой, а то трусы видно.
И вот тут нас окончательно прорвало. Мы ржали на всю кухню так, будто за последние несколько дней в моей жизни вообще не происходило ничего страшного.
Спустя час мы уже катили по воскресному Ижевску на машине Лёлика. Город выглядел так, будто после бурной субботы его выключили из розетки. Дворы пустые, редкие прохожие, дороги почти свободные. Мирный народ отсыпался перед новой рабочей неделей, приходя в себя после пьянок, драк и попыток забыть собственную жизнь хотя бы на один вечер.
Лёлик вез меня в какой-то кабак. По его словам, именно там часто собирались люди Широбокова, а иногда появлялся и сам Мишка.
Я сидел, смотрел в окно на серые дома и вдруг спросил:
— Скажи мне честно, Лёлик… а почему ты тогда возле казино вообще решил мне помочь? Ты же мог спокойно постоять еще минуту, и я бы сам ушел оттуда. Зачем тебе это было надо?
Он крепче сжал руль и задумался.
— Сам себе этот вопрос задаю. Не знаю. Как будто внутри что-то щелкнуло. Будто кто-то голос в голове сказал: помоги ему.
Я усмехнулся и кивнул.
— Спасибо тебе за это. И за то, что не струсил. Поверь, ты не пожалеешь, что вчера меня подобрал.
Лёлик посмотрел на меня своим фирменным серьезным взглядом и философски выдал:
— Жизнь состоит из одних вопросов, а хочется, чтобы она состояла из ответов.
После чего затормозил возле невысокого здания с темными окнами.
— Приехали. Они иногда тут собираются. Но не факт, что сейчас кто-то будет. По-хорошему сюда бы вечером приехать…
— До вечера еще дожить надо, — спокойно ответил я.
Лицо Лёлика моментально вытянулось. Он уставился на меня так, будто уже мысленно увидел собственный некролог.
Я не выдержал, ткнул его кулаком в плечо и рассмеялся.
— Да расслабься ты. У тебя сейчас такая рожа, что я сам еле сдерживаюсь. А мне вообще-то надо быть серьезным. Я ведь сюда людей убивать приехал.
После этих слов Лёлик побагровел так, словно у него давление прыгнуло куда-то под потолок. Я уже откровенно ржал, глядя на его лицо. Он еще пару секунд смотрел на меня с этим растерянным выражением, а потом тоже сорвался на смех и вылез из машины.
— Лёлик, останься внутри и не выходи, что бы ни случилось, — сказал я.
И тут же понял, что зря это произнес.
Он снова перестал смеяться и вытаращился на меня огромными глазами. В этот раз я уже не стал шутить и объяснять, что очень скоро здесь может начаться такое, о чем потом будет шептаться половина Удмуртии.
Я толкнул дверь и вошел в кабак.
Не успел сделать и двух шагов, как ко мне тут же подлетел невысокий мужик с квадратной челюстью и тяжелым взглядом.
— Закрыто! Откроемся позже! — рявкнул он и начал активно теснить меня обратно к выходу.
Толкал он резво. Будь я чуть менее собранным, действительно вылетел бы на улицу как пробка из бутылки.
Я резко сбросил его руку с себя.
— Еще раз меня тронешь — нос сломаю.
Мужик, естественно, не поверил. Такие люди привыкли, что их слова здесь закон. А значит, в его голове уже включился простой и понятный план — задавить наглеца прямо на входе.
Он убрал руки, поднял ладони вверх, показывая, будто успокаивается, а потом внезапно выбросил в меня быструю двоечку.
В такие моменты время у меня всегда начинает течь медленнее.
Я увидел первый удар еще в замахе, чуть сместил голову, и кулак только скользнул рядом с лицом. Следом полетел второй — тяжелее, резче, уже с правой.
Я подсел, качнул корпусом в сторону, перенес вес на левую ногу и коротко крутанулся.
Удар вошел ему точно в челюсть.
Не в полную силу. Просто чтобы выключить.
Пробей я чуть жестче — мужик либо остался бы калекой, либо вообще не поднялся.
Он рухнул на пол без сознания, будто ему обрезали нитки.
Я спокойно переступил через тело и пошел дальше.
Внутри меня встретил молодой бармен. Он сначала посмотрел на лежащего мужика, потом на меня, и так и застыл с открытым ртом.
— Привет, — спокойно сказал я. — А можешь прямо сейчас вызвать сюда крышу вашего заведения?
Парень неожиданно усмехнулся.
— Так крыша уже лежит на полу.
— В смысле?
— Это хозяин заведения. Миша Широбоков.
Я даже остановился.
— Твою мать… А что он тут делал в такую рань?
— Выручку после субботы забирал. Он всегда сам приезжает. Сидит, чеки сверяет, цифры считает.
— И где его охрана? Она вообще у него имеется?
— Имеется. Целая армия. Только когда он деньги считает, всех отпускает. Думает, что в своем районе ему бояться некого.
Бармен посмотрел на лежащего Широбокова и хмыкнул:
— Похоже, сегодня он ошибся.
Я подошел к Мише и несколько раз хлопнул его по щекам. Без результата.
Тогда мы с барменом подняли его и перетащили в мягкое кресло. Парень так активно пытался помочь, что даже набрал в рот воды и попробовал брызнуть Мише в лицо. Правда, получилось криво — половину он просто выплюнул ему прямо на физиономию.
Мы переглянулись и одновременно заржали. Но Широбоков в сознание так и не приходил.
— Аптечка есть? Там должен быть нашатырь.
Бармен тут же метнулся за стойку и через минуту принес пузырек.
Я открутил крышку.
Запах ударил так, что у меня самого чуть мозги не свернулись.
Поднес нашатырь к носу Миши.
Тот скривился, дернулся и начал медленно приходить в себя.
Есть контакт.
Открыв глаза, Широбоков первым делом уставился на меня и сразу попытался снова включить быка. Дернулся с кресла, начал подниматься.
Бармен моментально понял, что сейчас запахнет не только нашатырем, и мгновенно исчез где-то за стойкой.
Миша все-таки встал и начал осыпать меня угрозами и оскорблениями, держась при этом на безопасном расстоянии. Затем достал телефон и собрался кому-то звонить.
Я спокойно произнес:
— Извини, Миша. Нас не представили друг другу. Федор. Погоняло — Школьник.
Его палец замер над кнопками.
Он медленно поднял на меня взгляд.
— Чем докажешь?
— Спрашивай.
— Мне говорили, что Школьник сейчас вместе с ворами едет в Хабаровск.
— Правильно говорили. Только доехали мы лишь до Казани. А потом на нас напали.
— Как напали? Там же Карат за все отвечал!
— Он это и организовал.
Я говорил спокойно, без эмоций, но лицо Широбокова менялось прямо на глазах.
— Может, присядем уже? — добавил я. — А то как-то неудобно разговор вести посреди прохода.
Миша провел ладонью по лицу, будто пытался стряхнуть с себя наваждение.
— Извини… Просто неожиданно все это. Конечно, присаживайся. Может, поешь? Выпьешь? Как ты вообще в Ижевске оказался?
Я коротко рассказал ему, как мы с Кипишем, Мухой и Художником ехали через Казань. Как остановились у Карата передохнуть и заручиться поддержкой до Перми. И как Карат нас продал.
Рассказал про газ. Про контейнер. Про вертолет. Про заповедник.
При слове «заповедник» Широбоков поперхнулся чаем так, что едва не закашлялся.
По его лицу сразу стало понятно — место это ему прекрасно знакомо. Даже Лёлик о нем слышал, а уж такие люди тем более.
— А Карат где? — осторожно спросил он.
— Мертв. Я его там убил.
В помещении стало как-то особенно тихо.
— Они там развлечение себе устроили, — продолжил я. — На людей охотились. На проституток. На бомжей. На всех подряд. Меня туда тоже как добычу привезли.
Миша резко выпрямился.
— Да ну нахер, ты гонишь.
Я спокойно посмотрел ему в глаза.
— Гонит Миша бабка на базаре. А я тебе рассказываю то, что видел своими глазами.
После этих слов Широбоков заметно сбавил тон.
Он наконец понял одну простую вещь — разговаривать со мной как раньше уже не получится.
Миша еще какое-то время молча сидел напротив меня, переваривая услышанное. По его глазам было видно — внутри у него сейчас шла тяжелая работа. С одной стороны, перед ним сидел человек, которого он еще десять минут назад пытался вышвырнуть из собственного кабака. С другой — этот самый человек спокойно рассказывал о мертвом Карате так, будто речь шла о вчерашней погоде.
Наконец Широбоков тяжело выдохнул и спросил:
— И какие теперь планы? Что собираешься делать?
Я откинулся на спинку кресла и спокойно посмотрел на него.
— Скажи лучше, ты можешь меня со своим смотрящим свести? Кто он вообще? Я его знаю?
Миша сразу как-то подобрался.
— Смотрящий по Удмуртии — вор в законе Назип. Погоняло Zippo.
Я медленно покачал головой.
— Нет. Впервые слышу.
Несколько секунд я молчал, собирая мысли, а потом продолжил:
— Мне нужна его помощь. Надо вытаскивать Муху, Художника и Кипиша. Думаю, их до сих пор держат где-то под Казанью.
При имени Кипиша Широбоков заметно напрягся. Все-таки речь шла не о простых людях, а о воре в законе. Тут уже любой неверный шаг мог закончиться большой кровью.
— Слушай, — осторожно начал он, — давай я сначала с Амбалом свяжусь. Он правая рука Карата. Если Карат действительно мертв, то сейчас всеми делами должен рулить именно он.
Я промолчал.
Миша уже листал контакты в телефоне. Наконец ткнул в экран и поднес трубку к уху.
Несколько секунд в помещении слышались только длинные гудки.
Потом механический голос равнодушно сообщил, что абонент временно недоступен.
Широбоков нахмурился и снова посмотрел на телефон.
— Странно…
Я чуть прищурился.
— Этот Амбал… маленький такой? Перекачанный? Морда как у бульдозера?
Миша медленно поднял на меня взгляд.
— Да.
Я усмехнулся уголком рта.
— Не звони больше.
— В смысле?
— С того света трубки обычно не берут.
После этих слов в кабаке снова повисла тишина.
Даже бармен выглянул из-за стоек и замер, переводя взгляд то на меня, то на Широбокова.
Миша смотрел так, будто пытался понять — шучу я сейчас или нет. Но чем дольше он всматривался в мое лицо, тем быстрее до него доходило: такими вещами не шутят.
Он медленно опустил телефон на стол.
— Ты и его?..
— Пришлось, — спокойно ответил я. — Он был слишком здоровый и слишком уверенный в себе. Такие обычно думают, что их размеры решают все вопросы. А потом удивляются, когда жизнь внезапно заканчивается.
Миша шумно выдохнул и провел ладонью по затылку.
— Да что там у вас вообще произошло в этом чертовом заповеднике…
Я посмотрел куда-то мимо него, словно снова видел перед глазами ту лесную поляну, залитую светом прожекторов.
— Там люди развлекались охотой. Только вместо зверей выпускали людей. И были уверены, что останутся безнаказанными.
Широбоков молчал. Теперь уже окончательно.
Похоже, впервые за долгое время ему стало по-настоящему не по себе.

                «ZIPPO»
 
 Назипа впервые закрыли в семьдесят втором. Тогда он был еще худым, злым пацаном с глазами, в которых уже тогда читалось — этот или сдохнет в драке, или переживет всех. Суд выбил ему семерик, потом еще один срок, потом этап, крытка, лагеря, пересылки, холодные бараки, заточки под матрасом и бесконечные разговоры ночью под шепот чайника. Он прожил за решеткой столько, сколько другие не живут на воле.
В лагерях его знали как Zippo. За привычку всегда носить с собой старую американскую зажигалку. Даже когда шмонали до нитки, даже когда загоняли в ШИЗО, эта черная Zippo каким-то образом возвращалась к нему обратно. Кто-то говорил — фартовая. Кто-то — что проклятая. А Назип просто щелкал крышкой и молчал.
К пятидесяти пяти годам он стал человеком, которого слушали. Не потому, что громко говорил. Наоборот — говорил он редко. Но если Zippo открывал рот, остальные закрывали свои.
Когда его поставили смотрящим по Удмуртии, многие выдохнули спокойно. Потому что хуже беспредела был только хаос. А хаоса Назип не терпел.
Ижевск, Сарапул, Воткинск, Чайковский — все было разложено у него по полочкам. Кто работает, кто крысятничает, кто должен занести в общак, кто перепутал берега. За десять лет под ним регион стал тихим. Настолько тихим, насколько вообще может быть тихой территория, где половина авторитетов улыбается тебе, одновременно прикидывая, как закопать тебя в лесу.
Назип держал все жестко. Без истерик, без лишнего шума. Человека могли предупредить один раз. Второго уже обычно не было.
Единственным местом, где он действительно отдыхал душой, был «заповедник».
Место это существовало будто отдельно от мира. Глухие леса, болота, старые егерские базы и десятки километров чащи, где крик человека растворялся быстрее, чем дым сигареты. Там можно было все. Именно поэтому туда так любили приезжать воры и авторитеты из соседних регионов.
Там они отдыхали. Каждый по-своему.
Кто-то пил неделями. Кто-то тащил девок. Кто-то устраивал дикие охоты. А некоторые охотились вовсе не на зверей.
Ставки в заповеднике были отдельным развлечением. Кто быстрее загонит жертву. Кто дольше продержится без оружия. Кто выйдет из леса первым. Назип почти всегда выигрывал. Он не был самым быстрым, не был самым молодым, но был самым терпеливым.
Zippo вообще редко делал что-то на эмоциях. Он просчитывал людей так же, как опытный охотник считает следы на снегу.
В тот вечер ему не понравилось все с самого начала.
Казанский вор «Карат» привез какого-то мужика. Обычного с виду. Не блатного. Не спортсмена. Без охраны. Но смотрел тот слишком спокойно. Слишком уверенно для человека, которого объявили главным призом охоты.
Когда «Карат», ухмыляясь, слушал про правила, которые озвучивал Желчь, незнакомец вдруг поднял глаза и тихо сказал:
— «Карат», за такое воры тебя на ножи поставят.
Сказал без злобы. Без крика. Просто как факт и сплюнул себе под ноги, показывая полное пренебрежение.
И вот тогда внутри у Назипа что-то неприятно шевельнулось.
«Карат» лишь засмеялся, остальные тоже загоготали, а Zippo внимательно посмотрел на мужика. Не на слова. На взгляд. Так смотрят люди, которые уже приняли решение убивать.
Но разбираться времени не было. Началась охота.
Назип ушел в лес вместе с остальными. За несколько часов он лично загнал двоих. Одного нашел по крови у ручья. Второй сам выскочил на него в панике, запутавшись в корнях. После этого Zippo потерял интерес к происходящему и направился обратно на базу. Когда он вошел во двор егерского дома, его встретила странная тишина. Слишком тихо.
Первым делом он увидел тело Желчи, которое находилось в домике.
Ответственный за заповедник лежал внутри егерского домика, а из груди у него торчал нож, воткнутый по самую рукоятку. Старый приятель Назипа. Человек, который двадцать лет крутился рядом и знал лес лучше любого волка.
Zippo присел рядом с трупом, посмотрел на лицо Желчи и тихо щелкнул своей зажигалкой.
Плохой знак. Очень плохой.
Тем временем уже темнело, и охотники начали возвращаться. Только их было слишком мало.
И самое главное — не было «Карата». Не было и его телохранителя Амбала.
Назип стоял посреди двора, засунув руки в карманы куртки, и по очереди расспрашивал прибывающих.
— Кого видели?
— Никого.
— «Карата» встречали?
— Нет.
— Мужика того?
— Тоже нет.
С каждой минутой лицо Zippo становилось все мрачнее. Лес будто проглотил людей. А метки на экране? Кроме отметок, которые показывали их местоположение, на экране больше никого не было.
Подождав еще около часа, Назип распорядился аккуратно перенести тело Желчи в прохладное помещение. Паники он не любил. Даже когда все вокруг начинало вонять большой бедой.
Постепенно охотники разъехались по своим берлогам. Решили собраться в воскресенье после обеда и уже вместе думать, что делать дальше.
Но Назип понимал — думать уже поздно. Что-то пошло не так еще в тот момент, когда «Карат» привез сюда того мужика.
На следующий день, в воскресенье Zippo уже собирался сам ехать обратно в заповедник, когда в кармане зазвонил телефон.
На экране высветился Широбок.
— Да.
— Назип, тут один очень уважаемый человек хочет встретиться. Просит помощи.
Zippo несколько секунд молчал.
Обычно Широбок не называл людей «очень уважаемыми». Обычно он говорил конкретно.
Это тоже не понравилось Назипу.
— Кто такой?
— При встрече объясню.
Назип медленно открыл и закрыл Zippo и посмотрел в окно, из которого открывался потрясающий вид на лесной массив. Где-то там, в таком же лесу, исчезли «Карат», Амбал и человек, которого объявили добычей.
И почему-то впервые за много лет смотрящему по Удмуртии стало не по себе. Было какое-то очень плохое предчувствие, которое не предвещало ничего хорошего.
— Подъезжайте ко мне в коттедж, — спокойно сказал он. — Дождусь.
На этом и порешили.

                «ВСТРЕЧА С ОХОТНИКОМ»

— Поехали. Zippo уже ждет, — бросил Миша и, не дожидаясь меня, принялся быстро набирать номер на телефоне.
— У вас пять минут. «Пока я курю на улице», — сказал Широбок, нажимая красную кнопку вызова. — Сейчас мои пацаны подтянутся.
Я уже собирался выйти следом, но резко вспомнил:
— Погоди, Миша. Я не один. Со мной местный бомбила. Вчера он меня от мусоров реально спас.
Широбоков снова уставился на меня своим тяжелым взглядом. Из-за того, что я был выше его почти на две головы, выглядело это даже забавно — будто он пытался просверлить меня глазами снизу вверх.
— Так это ты вчера возле казино трех ментов размотал и Касима поломал?
— Если ты про трехэтажный особняк с колоннами — то да, это был я.
Миша хмыкнул.
— Касим за твою голову награду объявил. Сказал, лично тебя найдет и разберется.
И вдруг засмеялся.
— Чего смешного?
— Теперь я точно знаю, что ты Школьник. Потому что Касим — чемпион Урала по боксу, многократный чемпион Европы и заслуженный мастер спорта.
— И что?
— А то, что про Школьника слухи ходят интересные. Говорят, ему плевать, кто перед ним — чемпион мира или сам Майк Тайсон. Конец у всех одинаковый: сломанная челюсть и больничная койка.
— С Майком ты, конечно, перегнул. А Касим сам полез. Я просто защищался.
Мы вышли на улицу. Лёлик стоял возле машины и курил одну сигарету за другой. Раньше я за ним такого не замечал. Видимо, нервишки начали сдавать.
— Ну так что с бомбилой? — спросил Миша уже в хорошем настроении.
— Если не против, поедем на его машине. И еще… не называй при нем мое погоняло. Просто Федор.
— Как скажешь, Федя, — снова заржал Широбоков.
Я не выдержал:
— Да что тебя так веселит-то?
— Да я просто Касима хорошо знаю. Он столько лет восхищался тобой, пересказывал про тебя байки… А теперь лежит в больнице с переломанной челюстью от рук собственного кумира.
Мы подошли к машине Лёлика. В этот момент к зданию подкатили два черных джипа. Двери распахнулись почти одновременно, наружу посыпались крепкие ребята в темной одежде. Миша коротко приказал им двигаться за нами.
Я сразу посмотрел на Лёлика. Тот буквально окаменел. Стоял и пялился на джипы так, будто увидел похоронную процессию по свою душу.
— Лёлик, твою мать, поехали уже, — сказал я, садясь назад.
К моему удивлению, Широбоков сел вперед, рядом с водителем.
— Куда едем, шеф? — спросил Лёлик своим привычным тоном.
Я едва сдержал улыбку, но Миша моментально подхватил:
— Значит говоришь, ты Лёлик?
— Ну да. А ты кто вообще такой? — неожиданно осмелел тот.
— Миша Широбоков.
Машина тут же встала колом. Лёлик ударил по тормозам так резко, что сзади завизжали шины джипов. Оттуда мгновенно повыскакивали бойцы и понеслись к нам, решив, что босса начали убивать прямо в салоне.
Лёлик сидел белый как мел и переводил взгляд то на Мишу, то на меня.
Первым молчание нарушил Широбок:
— Мы так и будем стоять посреди дороги или все-таки поедем?
Лёлик пришел в себя мгновенно. Машина рванула вперед с пробуксовкой. Дальше он летел по улицам Ижевска так, будто участвовал в ралли. Постоянно косился на меня в зеркало заднего вида и ухмылялся.
Я пару раз подмигнул ему и показал большой палец вверх. После этого он окончательно расслабился и начал рулить так уверенно, что даже оторвался от джипов сопровождения.
Миша был впечатлен.
— Хороший ты водила.
— Я знаю, — сказал Лёлик.
До особняка Zippo добрались меньше чем за час. Лёлик реально творил чудеса за рулем. И в тот момент я вдруг поймал себя на мысли, что такого человека рядом терять не хочется. Бывает ведь странное чувство — знаешь человека всего сутки, а ощущение, будто выросли в одном дворе.
Я попросил Лёлика остаться в машине. Он кивнул, но спросил:
— А это чьи такие хоромы?
— Да ты не знаешь. Один очень влиятельный человек. Хозяин города.
Я специально сказал это спокойно, чтобы у него опять мозги не заклинило.
Возле входа уже ждал Миша. Охраны вокруг дома было полно, но при виде Широбокова никто не напрягался. Свой человек.
Внутри особняк удивил меня еще сильнее. Никакой показной роскоши. Ни золота, ни безвкусных статуй, ни мраморных чудовищ. Все строго, современно и дорого. Чувствовалось, что хозяин не идиот с ярмарки тщеславия.
Охранник у кабинета открыл дверь перед Мишей, а меня остановил на обыск.
Я не сопротивлялся. Все правильно. Для них я был чужим.
Когда нас впустили внутрь, Zippo стоял к нам спиной. В руках кружка с кофе, перед глазами лес и речка за огромным окном. Картина спокойная. Почти мирная.
— Назип, познакомься. Это Федор. «По прозвищу Школьник», — сказал Миша.
Zippo резко обернулся. И выронил кружку.
Кофе брызнул по полу, чашка разлетелась вдребезги. Миша удивленно уставился на него.
В кабинет сразу ворвался охранник.
— Взять его! — заорал Zippo.
Мордоворот двинулся ко мне, пытаясь схватить за руку. Я ударил первым. Коротко. Жестко. В печень. Специально вложился всем весом.
Охранник застыл на секунду, будто не понял, что произошло. Потом изо рта вылетел темный сгусток крови. Ноги подломились, и он рухнул на пол уже мертвым.
Миша смотрел то на меня, то на своего босса, будто мозг отказывался принимать происходящее.
— Широбок! Взять его! — заорал Zippo и полез в стол. За пистолетом.
Миша сделал шаг ко мне.
— Миша, подумай башкой. Я тебе рассказывал про охоту в заповеднике? Так вот этот урод был там. Он на меня охотился. И в этот момент Zippo уже выдернул пистолет. Руки у него дрожали.
Он сорвал оружие с предохранителя, передернул затвор и поднял ствол. Я рванул вперед.
Все внимание было только на дуле. Маленькая вспышка. Выстрел. Я резко ушел вправо.
Пуля прошла мимо.
Второй раз выстрелить Zippo не успел. Мой удар влетел ему в голову, как кувалда. Он рухнул на пол.
Я поднял его пистолет и посмотрел на Мишу.
— Это правда? — тихо спросил он.
— Да. Я запомнил рожу каждого ублюдка, кто там был.
За дверью уже начиналась суета.
— Сейчас охрана набежит, — сказал Миша.
— Задержи их, если сможешь.
Я перевернул Zippo на живот, заломил руки и начал рыться по тумбочкам. Скотч. Красота.
Связал ему руки, заткнул рот какой-то тряпкой и сверху все намертво заклеил.
В этот момент дверь снаружи начали долбить. Я приоткрыл створку и увидел, как Миша удерживает двух охранников. Оружия у них не было — только шокеры. Наверное, охранники оружейной столицы России не предпочитали огнестрел. Один вырвался и рванул на меня. Я встал в стойку.
Тот зачем-то решил начать с удара ногой. Ошибка. Я ушел вправо и вбил кулак ему в голову. Он рухнул сразу.
Из дальних коридоров уже неслись новые бойцы.
Миша тем временем добил второго, но сам выглядел помятым: нос разбит, под глазом наливался синяк.
— Живой? — спросил я.
— Нормально.
— Тогда стой сзади и смотри.
На нас уже летели четверо. Я качнулся маятником вперед.
Раз.
Два.
Три.
Четыре.
Все произошло за секунды.
Со стороны, наверное, выглядело так, будто охранники просто одновременно рухнули на пол.
Миша стоял с выпученными глазами.
— Как ты это сделал? Я вообще ничего не увидел.
— Руками, Миша. Я же боксер.
И тут снова шаги. Из-за угла вылетел Лёлик.
Вид у него был такой, будто он убегал от конца света. Он посмотрел на валяющихся охранников и выдал:
— Нихрена себе… А чё это вы тут делаете??
Меня согнуло от смеха. Через секунду заржал и Миша.
Лёлик тоже начал подхихикивать, хотя по лицу было видно — он вообще перестал понимать, в какой реальности находится.
— Там Мишины ребята уже дом штурмом брать хотят, — сообщил он.
— А ты тут откуда вообще взялся?
— Стреляли, — философски ответил Лёлик.
— Я же сказал сидеть в машине!
— Да понял я. Чего орать-то? Нервные все какие…
Он бурчал себе под нос и двинулся к выходу.
Я повернулся к Мише.
— Берем твоего зажигалку и едем в Казань. Надо Мухина, Кипиша и Художника вытаскивать. Ты с нами?
— Даже не спрашивай.
— Ты не обязан лезть в это.
— Федя, я два раза не повторяю. Я еду с тобой.
Потом он уже серьезно добавил:
— Если там вооруженная охрана, людей надо больше брать. Вдруг по-тихому не получится.
Я усмехнулся.
— Соображаешь. Люди то есть?
— Обижаешь. Пацаны давно ждут, когда казанских давить поедем. На улице Zippo уже тащили с мешком на голове.
Лёлик стоял возле машины и снова курил.
— На этом наши пути расходятся, — сказал я спокойно, подойдя к нему. — Тебя отвезут обратно.
Он даже не посмотрел на меня.
— Да я примерно такой конец и ожидал, — сказал Лёлик и тяжело выдохнул.
— А чего хотел?
Лёлик опять тяжело выдохнул дым.
— Судьба опять меня кинула. Ни друзей, ни семьи, ни нормальной работы… ничего. Вот, подумал, что ты мой шанс выбраться из этой дыры, но видно не судьба.
И почему-то эти слова меня задели. Потому что я и сам был почти таким же. Ни семьи. Ни дома. Ни родителей. Пустота.
Я вдруг сказал:
— Хорошо, а если я тебе работу предложу?
Лёлик перестал курить.
— Девок больше возить не буду, — быстро выпалил он, что пришло в голову.
— Да забудь ты про девочек. Меня возить будешь.
— А ты что за фрукт такой, чтобы мне работу предлагать? Я про тебя что-то не знаю?
— Для начала — Казань. Потом, если выживем, Хабаровск, — не ответил я ему на вопрос.
— И сколько платишь?
— Сколько скажешь.
— Я водитель дорогой. Я, между прочим, элитных девочек по Ижевску развозил.
Мы оба заржали.
Через час колонна черных внедорожников уже летела по федеральной трассе в сторону Казани.
Лёлик впервые в жизни сидел за рулем такого монстра и был счастлив как ребенок. Миша ехал рядом и буквально задыхался от смеха — оказалось, Лёлик знает столько анекдотов, что ими можно было топить печку всю зиму.
В какой-то момент Миша, вытирая слезы от смеха, повернулся ко мне:
— Школьник, умеешь ты людей находить.
Лицо Лёлика тут же изменилось. Он медленно посмотрел на Мишу. Потом на меня.
Миша понял, что ляпнул лишнего, хлопнул себя ладонью по губам и отвернулся.
Лёлик резко ударил по тормозам и остановился на обочине.
Вышел из машины.
И как всегда, когда нервничал, начинал курить.
— Ранимый у тебя водитель, — усмехнулся Миша.
Я вышел следом, махнул остальным, что все нормально, и подошел к Лёлику.
— Да. Школьник — это я.
Он молчал пару секунд.
— Значит, те девки про тебя не врали… Я ведь и сам должен был догадаться. Видел же, как ты мусоров в казино поломал.
— Я потом тебе все расскажу. Сейчас поехали. Перед пацанами неудобно.
— Неудобно — это когда в детстве игрушки к полу прибиты, вот это неудобно.
Я снова заржал.
Какую же чушь он иногда нес. Но именно этим и цеплял.
До самой Казани Лёлик почти не разговаривал. Настолько впечатлился тем, кем я оказался, что будто сломался внутри. Как Миша ни пытался его разговорить — бесполезно.
Он просто молча крутил руль.
И впервые за все время выглядел не веселым придурком, а обычным уставшим водителем, которому внезапно показали слишком большую и слишком опасную сторону этого мира.
На удивление, наш пассажир по кличке Zippo вел себя тихо. Не бил ногами в крышку багажника, не мычал, не пытался вырваться. Будто уже понял, что дергаться бесполезно. Лежал себе связанный где-то позади и, наверное, впервые за долгое время всерьез думал о собственной шкуре.
После очередной остановки на заправке Миша пересел ко мне назад. Было видно — разговор у него давно сидел внутри и уже начал жечь изнутри.
Он закрыл дверь, несколько секунд молчал, а потом кивнул в сторону багажника:
— И что дальше с ним будет?
Я сразу понял, о ком речь.
— Он хоть и гнида, но все-таки вор в законе. По-хорошему, судить его должны такие же, как он сам. Там, куда мы едем, будет Кипиш. Вот он и решит его судьбу. Не могу я такое брать на себя. По понятиям это неправильно.
Миша потер переносицу и тяжело выдохнул.
— Но Карата ты ведь убрал. Он тоже вором был.
Вопрос прозвучал спокойно, но я понял — для него это важно.
— Карата пришлось валить сразу. Там выбора не было. Он охотился на меня. Либо он, либо я. И, если за это придется отвечать перед братвой на сходе — отвечу.
Миша отвернулся к окну.
За стеклом мелькала трасса, фуры, грязные заправки, редкие деревни и бесконечная темнота. Мы уже давно ехали не как компания людей, а как маленькая армия на марше.
— Не знаю, правильно ли все это, — тихо сказал он. — Я Zippo шесть лет знаю. С самого начала рядом были бок о бок. А теперь вот так…
Я посмотрел на него и усмехнулся.
— Ты до сих пор сомневаешься?
Он ничего не ответил.
— Тогда слушай расклад. Прямо сейчас ты можешь освободить своего босса. И знаешь, что будет дальше? Он даже не задумается и отдаст приказ убрать меня. Потому что косяк за ним, а такие вещи заметают кровью. И не факт, что исполнять это поручат кому-то другому. Возможно, именно тебе придется мне пулю в голову пускать. А потом все вернется на круги своя: ты обычный смотрящий, а твой хозяин снова сидит на троне и делает вид, что ничего не произошло.
Миша молчал.
Я продолжил:
— А есть другой вариант. Мы довозим его до Кипиша. Я, Муха, Художник — все поддержим тебя. И тогда уже ты станешь над городом. А может, и над всей республикой.
Миша даже усмехнулся от таких слов.
— Да куда мне республика? У меня за плечами малолетка за грабежи да гоп-стопы. Я даже на взрослой зоне толком не был.
— Разберемся. Главное — не косячить. Это куда важнее любой ходки. А зона… малолетка или взрослая — без разницы. Везде жизнь одинаково людей ломает.
Миша на это ничего не сказал. Только слегка кивнул. То ли согласился, то ли просто не захотел спорить.
Он отвернулся к окну и задумался.
И тут, как всегда вовремя, влез Лёлик.
— Короче, бомблю я как-то ночью, — начал он с таким серьезным видом, будто сейчас государственную тайну расскажет. — Голосует баба. По запаху сразу понял — в хламину. Сажаю ее, спрашиваю: «Куда Вам?» Она на меня смотрит мутными глазами и говорит: «К удавам не поеду».
Я уже начал улыбаться.
Лёлик продолжил:
— Я ей по слогам: «Ку-да Вам на-до?» А она опять на меня уставилась и выдает: «Ну надо так надо… Поехали к удавам».
Машину разорвало от хохота.
Даже Миша, который еще минуту назад сидел мрачнее грозовой тучи, согнулся пополам и бил ладонью по сиденью. Я вообще ржал так, что слезы выступили.
А Лёлик сидел довольный, как артист после удачного концерта.
Наш смех, наверное, уже был слышен где-нибудь на окраине Казани, к которой мы постепенно подъезжали.
Оставалось только найти этот проклятый пионерский лагерь. А там уже должно было начаться самое интересное.

                Глава № 7 «КАЗАНСКИЙ ШОРОХ»

Пионерский лагерь мы нашли неожиданно быстро. И снова нас выручил Лёлик. Он первым заметил стоянку таксистов возле круглосуточного магазина, велел колонне притормозить и, не спеша выбравшись из машины, направился к водителям с таким видом, будто всю жизнь только тем и занимался, что искал людей по ночным адресам.
Минут через пять он уже возвращался обратно, довольный собой до невозможности.
— Поехали. Я знаю, где это логово, — уверенно заявил он, усаживаясь за руль.
В Казань мы влетели глубокой ночью. Город утонул в сыром весеннем мраке. Улицы были почти пустые, редкие фонари размывались в мокром асфальте, а дома казались серыми тенями. Толком рассмотреть ничего не удавалось, но Лёлик вел колонну так уверенно, будто каждый переулок тут был ему знаком с детства.
Чем дальше мы уходили от центра, тем сильнее меня накрывало странное чувство узнавания. А потом вспомнил — именно здесь я когда-то ехал сам, еще по дороге из Нижнего Новгорода. Те же коттеджи, черные заборы, редкие водоемы и густой хвойный лес, из-за которого казалось, будто город закончился и начинается совсем другая территория.
Когда впереди показался КПП лагеря, я попросил остановиться метров за пятьсот.
Машины одна за другой погасили фары. Темнота сразу стала густой и тяжелой.
Я вышел наружу. Следом из внедорожника выбрался Миша. Он вопросительно посмотрел на меня.
— Сначала попробую один, — спокойно сказал я.
— Ты сейчас серьезно?
— Если все получится — выйду оттуда вместе со своими. Если нет, через пятнадцать минут начинайте штурм.
Миша прищурился.
— И как я пойму, что у тебя не получилось?
— Если услышишь стрельбу, значит ничего не получилось.
Он помолчал пару секунд, потом коротко кивнул:
— Ладно. Сделаем.
И вдруг добавил уже совсем другим голосом:
— А если они нас ждут? Расселись по огневым точкам и только мечтают, чтобы мы полезли под пули?
Я усмехнулся.
— Именно поэтому я и иду один. Дай ствол.
Миша молча протянул пистолет.
— Только людей береги, — сказал я уже серьезно. — Не лезьте под прицельный огонь. Очень надеюсь, что я вытащу своих без мясорубки.
Широбоков кивнул и пошел к бойцам. Те уже повыскакивали из машин, проверяли оружие и нервно озирались по сторонам. А я растворился в темноте.
До лагеря добрался быстро. Обошел почти половину периметра и почти сразу понял — через забор не пройти.
Поверх бетонных плит тянулась не обычная колючка, а настоящая егоза. Армированная лента, скрученная в плотные спирали, с лезвиями, способными распороть человека до костей.
Полная засада.
И самое паршивое — времени на аккуратную работу не было. Через пятнадцать минут сюда полезет вся наша колонна, а тогда лагерь превратится в кровавую баню. Я присел в тени деревьев и начал внимательно изучать территорию. Свет прожекторов лениво скользил вдоль забора.
Два охранника возле КПП.
Еще один патруль ходил внутри. Слишком спокойно. Именно это мне и не нравилось больше всего. Я уже собирался отходить назад, как вдруг услышал знакомый звук — тихий гул дизельного генератора.
Справа. За хозяйственными постройками. И тут меня осенило. Любой лагерь — это кухня, прачка, котельная и технические помещения. А значит, должны быть коммуникации.
Я быстро двинулся вдоль забора и через пару минут нашел то, что искал. Старый бетонный канал для труб. Решетка сверху была приварена, но ржавчина давно сожрала крепления.
Я вытащил нож, вставил его между прутьями и начал медленно расшатывать металл. Скрежет казался оглушительным, но генератор глушил звук. Через минуту решетка поддалась.
Изнутри пахнуло сыростью, мазутом и гнилью. Я протиснулся в узкий канал и пополз вперед.
В какой-то момент сверху послышались шаги. Кто-то остановился прямо надо мной.
Я замер.
Тишина.
Потом щелчок зажигалки. Охранник закурил.
Я лежал буквально в метре под ним и чувствовал, как по спине течет ледяная вода.
Еще секунда. Шаги начали удаляться. Я медленно выдохнул и продолжил ползти.
Канал вывел меня прямо за котельную. На территории лагеря было подозрительно тихо. Слишком тихо для места, где держат таких людей, как Мухин и Художник и вор в законе Кипиш.
Я короткими перебежками двинулся вдоль зданий. И почти сразу заметил камеры. Новые.
Дорогие. Кто-то серьезно вложился в безопасность этого места. Тогда я увидел распределительный щит возле котельной. И улыбнулся.
Подбежав к нему, я рукояткой пистолета сорвал замок и дернул главный рубильник вниз.
Лагерь мгновенно погрузился во тьму.
Прожекторы погасли. Камеры вырубились.
Через секунду по территории разнеслись крики:
— Свет!
— Генератор запускайте!
— Проверить периметр!
Началась суета. Именно этого я и добивался. В темноте люди всегда начинают паниковать.
Я быстро двинулся к главному корпусу. У входа стояли двое.
Один нервно светил фонариком, второй пытался выйти на связь по рации. Первого я вырубил ударом в челюсть, а второй успел только повернуться.
Я влетел в него всем телом, впечатал в стену и зажал рот ладонью. Он дернулся, попытался достать нож, но мой удар локтем выбил из него дыхание. Тело медленно сползло на землю.
Внутри корпуса уже слышались тяжелые шаги. Я поднялся по лестнице на второй этаж.
И замер.
В конце коридора сидел Мухин, пристегнутый к батареи наручниками.
Лицо разбито, глаз заплыл, но, когда он увидел меня — даже ухмыльнулся.
— А я знал, что ты приедешь. Только чего так долго то?
Я ничего не ответил, потому что опешил, когда увидел в каких скотских условиях, их содержат. Их не поместили в гостевые домики, как меня когда-то, а держали как животных, пристегнутых к батарее.
Рядом, на полу, сидел Художник.
Тощий, избитый, но живой.
— Где Кипиш? — быстро спросил я.
— Он мертв. «Его тело где-то в подвале», —сказал Муха.
И в этот момент снизу грянули выстрелы. Они все-таки нашли тела у входа. Времени больше не было.
Я открыл замок на наручниках Мухина и сунул ему пистолет убитого охранника, позаимствовав и ключи не только от наручников, но и от всех помещений.
— Стрелять можешь?
Он криво усмехнулся.
— Обижаешь.
Художнику я кинул нож.
И тут по лестнице уже загрохотали ботинки. Первый охранник выскочил на этаж и сразу получил пулю от Мухина. Второй начал стрелять наугад по коридору.
Стены взорвались осколками падающей штукатурки и дерева.
Я рванул вперед, влетел в него и вместе с ним кубарем покатился вниз по лестнице.
Он пытался поднять автомат, но я врезал ему головой в переносицу и вырвал оружие. Сверху продолжал стрелять Мухин. Грохот стоял такой, будто внутри лагеря началась маленькая война.
И тут с улицы ударили фары. А через секунду я услышал рев моторов.
Миша.
Эти психи все-таки пошли на штурм раньше времени. Через окна было видно, как черные джипы проламывают ворота лагеря. Во двор хлынули вооруженные бойцы. И в ту же секунду вся территория окончательно превратилась в ад. Снаружи уже гремела настоящая война.
Автоматные очереди рвали ночную тишину в клочья. Люди орали команды, между корпусами метались вооруженные силуэты, а прожектора мигали, выхватывая из темноты вспышки выстрелов и бегущие фигуры. После отключения света лагерь превратился в огромный лабиринт, где любой угол мог стать последним.
Я захлопнул дверь корпуса и посмотрел на Мухина.
— Кипиш где?
— Под этим корпусом, в подвале. Там отдельный вход с улицы, — тяжело дыша ответил он и вытер кровь с губы. — Только охраны там до черта.
— Значит, идем туда. До черта я люблю.
Художник поднял автомат убитого охранника и неожиданно спокойно сказал:
— Если тело Кипиша не вытащим, нас потом свои же не поймут.
— Вот и я о том же.
С улицы ударила длинная автоматная очередь.
Стекла в окнах разлетелись.
Мы пригнулись.
— Пошли! — рявкнул я.
Через запасной выход выскочили прямо в темный двор. Воздух пах гарью, мокрой землей и порохом. Возле КПП полыхал джип — видимо, кто-то из охраны попытался перекрыть выезд и поймал очередь в бензобак.
Мишины бойцы работали жестко и быстро. Без лишнего шума. Они уже заняли часть территории и постепенно дожимали сопротивление. Но охрана лагеря тоже оказалась не подарком.
Из окон административного корпуса били короткими очередями. Пули секли асфальт возле ног.
Мы нырнули за бетонную клумбу.
— Там пулеметчик на втором этаже! — крикнул Мухин.
Я выглянул буквально на секунду. И сразу увидел его.
Мужик в черном тактическом шлеме работал грамотно. Без суеты. Короткие очереди, постоянная смена позиции. Он так прижал наших, что никто не мог поднять головы.
— Отвлеките его, — сказал я.
— Ты совсем больной? — рявкнул Художник.
— Есть немного и еще чуть-чуть.
Я сорвался с места раньше, чем они успели что-то добавить.
Пулеметчик сразу перевел огонь на меня. Пули застучали по асфальту совсем рядом.
Я прыгнул за детскую железную ракету, оставшуюся еще со времен пионерлагеря, и меня вдруг пробило на смех. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я буду прятаться от пулемета за ржавой детской игрушкой.
— Федя! Слева! — заорал Мухин.
Из-за угла корпуса выскочили двое охранников. Я рванул им навстречу.
Первого ударил прикладом в лицо так, что он сложился сразу.
Второй успел нажать на спуск, очередь ушла куда-то вверх, а я уже врезался ему плечом в грудь.
Мы рухнули в грязь. Он оказался крепким. Вцепился мне в горло, попытался вытащить нож.
Я перехватил его руку и с размаху впечатал затылком в бетонный бордюр.
Хруст.
Тело сразу обмякло.
Сверху снова заработал пулемет. Но теперь по окну уже бил Художник. Стекло разлетелось.
Пулемет замолчал.
— Живой? — крикнул Мухин.
— Пока да!
Мы рванули к подвалу. Внутри стоял полумрак. Только аварийные лампы мигали красным светом, делая все вокруг похожим на подводную лодку перед крушением. Где-то внизу слышались крики.
— Подвал там, — сказал Мухин, показывая вперед.
И тут сверху раздался спокойный голос:
— Оружие бросили.
Мы одновременно подняли головы. На лестнице стоял человек в сером костюме. Без брони.
Без маски. Только пистолет с глушителем в руке. А за ним еще четверо. И вот от этих уже веяло настоящей опасностью.
Не охрана.
Не быки.
Профессионалы.
— А я все думал, когда же появится знаменитый Школьник, — спокойно сказал мужчина в костюме. — Столько шума из-за одного человека.
— А ты кто такой?
Он слегка улыбнулся.
— Тот, кто сейчас закончит вашу историю и поставит точку.
И выстрелил.
Пуля попала Художнику в голову. Тот рухнул назад. Мы одновременно открыли огонь.
Коридор взорвался вспышками. Я перекатился за колонну. Мухин работал справа короткими очередями.
Но эти твари двигались слишком грамотно. Один прикрывает. Двое обходят. Еще один держит угол. Я понял, что нас сейчас просто разберут по частям.
И тут здание содрогнулось.
Глухой взрыв ударил где-то снаружи. С потолка посыпалась штукатурка. На секунду все замерли.
А потом в коридоре раздался дикий крик Миши Широбокова:
— Ложись!
И дверь, через которую мы только зашли, приоткрылась и к нам влетел огнетушитель.
Я даже не сразу понял, что происходит. Он ударился о стену, завертелся по полу и начал выпускать густое белое облако порошка.
Коридор мгновенно затянуло дымом.
— Это еще что за цирк?! — заорал кто-то из тех людей.
Я заржал прямо во время перестрелки. Потому что только Миша мог устроить такое безумие.
— Вперед! — рявкнул я.
Мы рванули сквозь белое облако.
В упор.
Без дистанции.
Без правил.
Первому я сломал руку с пистолетом и сразу впечатал кулак в челюсть. Мухин сцепился со вторым прямо на маленькой лестнице. В дыму все превратилось в хаос.
Крики.
Выстрелы.
Мат.
Хруст костей.
И где-то среди всего этого хаоса я услышал голос Лёлика:
— Да где тут у вас вход вообще?! Я уже две двери выбил и, по-моему, даже кого-то убил!
Сквозь густое облако порошка я пытался разглядеть того самого говорливого ублюдка в костюме, который несколько минут назад у нас на глазах подстрелил Художника. Четверых его бойцов мы с Мухиным уже уложили, а вот сам пижон будто сквозь землю провалился. Мы выскочили в какое-то помещение и резко остановились. Он стоял прямо перед нами.
Спокойный.
Холодный.
И держал перед собой Лёлика.
Одна рука крепко обхватывала его шею, вторая прижимала пистолет к виску.
Лёлик стоял с таким выражением лица, будто до сих пор не понял, как вообще оказался в центре всей этой бойни.
— А это еще кто такой? — спросил вдруг Мухин, тоже поднимая ствол в сторону мужика в костюме.
— Ты про кого? Про этого пидора в костюмчике или про того, кого он держит? — спросил я, не сводя глаз с пистолета.
— Я про того, кого держат. Что-то лицо мне его не знакомо, — буркнул Муха.
Мужик в костюме нервно дернул Лёлика на себя.
— Вы долго еще языками чесать будете? Я понимаю, вы соскучились друг по другу, но вообще-то у меня ваш приятель в заложниках!
Последнюю фразу он уже выкрикнул, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией.
— Слушай, урод, — спокойно сказал Мухин, — а может, ты сначала расскажешь, кто ты такой? Тогда, глядишь, мы тебя не сразу убьем.
Я почти не слушал их разговор. Все внимание было только на его оружии. Мне нужна была одна ошибка.
Всего одна.
Чтобы ствол ушел хоть чуть-чуть в сторону от головы Лёлика.
Мухин специально его подзадоривал, и это сработало. Мужик дернулся, начал разворачивать пистолет в нашу сторону — то ли предупредить хотел, то ли реально собирался стрелять.
Этого хватило.
Я выстрелил мгновенно.
Пуля вошла ему точно в лоб.
Голова резко дернулась назад, хватка ослабла, и тело тяжело рухнуло на пол.
Лёлик вместе с ним сполз вниз и сел на корточки, обхватив голову руками.
Мухин выдохнул и покачал головой.
— Федя, ну вот опять ты торопишься. Мы же так и не узнали, кто это вообще такой и кто его сюда прислал. Думаю, появился он тут совсем не случайно. Я за все время плена его ни разу не видел.
Я ничего не ответил. Смотрел на Лёлика.
Тот сидел на корточках, тяжело дышал и молчал, будто только сейчас начал понимать, в какую мясорубку его занесло.
В этот момент к нам подбежал Миша Широбоков.
Лицо грязное, под глазом наливался здоровенный синяк, куртка в пыли и крови.
— Школьник, кажется, все. Кто сопротивлялся — тех положили. Остальные сдались.
— С нашей стороны много погибших? — спросил я и кивнул в сторону Лёлика.
Миша сразу понял, о чем я.
— Троих наглухо. Есть раненые. Но с их стороны трупов гораздо больше.
— Надо валить отсюда, — сказал я. — Выстрелы могли услышать местные. Сейчас менты понаедут.
И тут неожиданно подал голос Лёлик.
Он медленно поднялся, достал сигареты, закурил и только после этого спокойно сказал:
— Никто никого не вызовет. Этот лагерь давно используют как полигон. Спецура тут иногда тренируется и стрельбища устраивает.
Мухин удивленно посмотрел на него.
— А ты откуда это знаешь, фраерок?
Лёлик выпустил дым и совершенно невозмутимо ответил:
— Фраерок у тебя в штанах, дядя.
Мы с Мишей согнулись пополам. Я вообще едва на ногах устоял.
Муха дернулся вперед так резко, что нам пришлось его удерживать.
— Вы чего ржете, дебилы?! — возмущался он, пытаясь вырваться. — Я ему сейчас башку оторву!
Но от этого становилось только смешнее.
Я уже откровенно ржал и сквозь смех сказал:
— Лёлик, твою мать… Почему ты опять здесь? Мы же договорились — максимум стоишь рядом с машиной.
Лёлик сделал очередную затяжку и с видом человека, которого окружают одни идиоты, ответил:
— Если хотите что-то сказать, то лучше молчите. А то суетитесь, как проститутка между двух коек.
Миша просто сполз по стене от смеха.
А Муха уже почти орал:
— Федя, кто это вообще такой?! Почему вы все ржете?!
Лёлик посмотрел на него тяжелым взглядом и мрачно выдал:
— Вас бы в чистое поле вывезти, к стенке лицом поставить и пулю в лоб пустить.
После этого мы с Мишей окончательно сложились пополам.
И самое страшное было в том, что Лёлик говорил все это абсолютно серьезно, с каменным лицом, втягивая сигаретный дым почти после каждого слова, будто не посреди ночной бойни стоял среди трупов и гильз, а спокойно ругался с кем-то во дворе у подъезда.
Мы уже даже не смеялись — нас просто ломало от хохота. На фоне того, что было в Ижевске, выбитых дверей, крови на полу и дыма от выстрелов в Казани, это выглядело настолько дико, что у меня аж живот свело.
Мухин смотрел на нас так, будто начинал сомневаться, кого именно мы сейчас приехали спасать. Потом перевел взгляд на Лёлика, который продолжал невозмутимо курить, и недоверчиво спросил:
— Федя… ты где вообще это чудовище нашел?
— На дороге подобрал, — сквозь смех ответил я.
— Лучше бы собаку бездомную подобрал, пользы бы больше было, — буркнул Муха.
— А вот сейчас обидно было, — тут же отреагировал Лёлик и ткнул сигаретой куда-то в его сторону. — Я, между прочим, вам жизнь спасал. Двери выбивал. Людей пугал. Одного вообще случайно убил. Можно сказать с испугу.
— Случайно?! — переспросил Миша, вытирая слезы от смеха.
— Ну а что я сделаю, если он под руку полез? Я ему дверь открываю, а он с той стороны стоял. Говорю, мол выходи и дорогу ему уступаю, а он нервный какой-то оказался, пришлось пристрелить, чтобы не мучался.
Даже Мухин не выдержал и начал улыбаться.
А Лёлик тем временем сделал еще одну затяжку, посмотрел на лежащего в луже крови человека в костюме и философски произнес:
— Зато у вас тут нескучно. Я думал, будет обычная поездка. Ну там, Казань, шашлыки, девочки, банька… А тут стрельба, трупы. Веселые вы люди, бандиты, конечно, — совершенно серьезно выдал Лёлик, снова затягиваясь сигаретой.
И ведь самое удивительное — он говорил это таким будничным тоном, будто жаловался на плохой сервис в придорожном кафе.
Миша уже держался за живот.
Даже Мухин, который секунду назад был готов свернуть Лёлику шею, теперь стоял с кривой ухмылкой и качал головой.
— Нет, Федя, ты мне все-таки объясни, — сказал он, переводя взгляд с меня на Лёлика. — Ты где его вообще откопал? Он же ненормальный.
— Я нормальный, — сразу обиделся Лёлик. — Это у вас тут коллектив специфический. Один с автоматом на людей бежит, второй в дыму от огнетушителя дерется, третий вообще смеется как психопат.
— А ты что в это время делал? — спросил Миша, едва сдерживая смех.
— Я? — Лёлик пожал плечами. — Я, между прочим, пытался найти вход. Потом случайно нашел выход. А дальше уже само как-то закрутилось.
Я опять начал ржать.
Потому что в исполнении Лёлика даже полноценный штурм секретного лагеря звучал как история про неудачную поездку на дачу.
Он докурил сигарету, бросил окурок на пол и неожиданно серьезно спросил:
— Ну что, поехали отсюда? А то у меня ощущение, что сейчас сюда еще кто-нибудь с автоматом прибежит.

                «ТРУДНОЕ РЕШЕНИЕ»

Через час мы уже знали весь расклад до мелочей — сколько трупов, сколько раненых, кто сдался, а кого придется вытаскивать с того света буквально за шкирку. После смерти Карата и отсутствия в городе смотрящего территория повисла в воздухе, словно бесхозный кусок мяса посреди стаи голодных собак. В такие моменты город начинал жить по своим звериным законам — кто первым встал, того и власть.
Муха, забрав у Миши телефон, сразу кому-то набрал. Разговаривал коротко, без лишних слов, будто заранее понимал, какой услышит ответ. Ему четко приказали оставаться в городе до приезда авторитетов. После этого решили базу не покидать. Если начнется новая заваруха — держать оборону до последнего и ждать приезда серьезных людей, которые будут решать, кому теперь принадлежит Казань и Ижевск.
Я долго рассказывал Мухе обо всем, что произошло со мной за эти дни. Про Карата, которого пришлось валить вместе с телохранителем. Про охотников. Про человека, которого я сперва принял за обычного бродягу среди вооруженной своры, а потом понял, что передо мной вор в законе Низип по прозвищу Zippo. Тогда я не стал его убивать. Сам до конца не понимал почему. Может, интуиция сработала, а может, просто устал от бесконечной крови. Я привез его сюда связанным в багажнике, рассчитывая, что Кипиш сам решит его судьбу. Только Кипиш к тому моменту уже был мертв.
В ответ Муха подробно рассказал, как именно Карат убил Кипиша. Без прикрас, спокойно, будто зачитывал протокол. От этого становилось только тяжелее. Внутри медленно закипала злость, густая и вязкая, как мазут.
Но оставался еще один вопрос, который не давал мне покоя. Тот мужик в костюме. Слишком спокойный, слишком уверенный. Он готовил засаду так, будто вообще ничего не боялся, и даже не пытался скрываться. Такое поведение не вязалось с обычной бандитской работой. Кто он такой и на кого работает — никто пока не понимал. Мы решили, что кто-нибудь из пленных бойцов Карата наверняка сможет разговориться и прояснить ситуацию.
Этим занялся Миша Широбоков. Парень в той мясорубке показал себя достойно. Не суетился, не паниковал, не пытался спрятаться за чужими спинами. Работал жестко и хладнокровно. Я сразу отметил про себя, что из него вполне может получиться хороший смотрящий по Ижевску.
Мухин тогда только усмехнулся и сказал, что пока ничего не решает, но, если за Мишу спросят и меня, и его — рекомендации будут такими, что мало кто рискнет возражать.
Всех убитых, включая Художника и Кипиша, мы перетащили в подвальное помещение. Там уже стоял тяжелый запах крови, сырости и пороховой гари. Раненых пришлось срочно латать. Мы загнали на территорию базы несколько бригад скорой помощи. Риск был огромный, но выбора у нас не оставалось. В больницы этих людей никто бы не повез — слишком много вопросов возникло бы уже на первом допросе.
Мы прекрасно понимали, что врачи рано или поздно выйдут на милицию. Но к тому времени база снова превратилась в крепость. Ворота закрыли наглухо, по периметру включили камеры наблюдения, вооруженных людей расставили по точкам. Теперь сюда можно было зайти только через хороший бой и гору трупов.
С едой и водой проблем не было, поэтому медицинским бригадам мы дали нормально работать. По территории они передвигались свободно, хотя им сразу и очень доходчиво объяснили, что покидать базу до особого распоряжения не стоит. Никто не спорил. Вид у наших людей был такой, что даже самые разговорчивые быстро теряли желание задавать лишние вопросы.
А потом приехали авторитеты.
Надо отдать им должное — собрались они быстро. Не прошло и суток после бойни, как во двор базы одна за другой въехали четыре машины. Они остановились у ворот так уверенно и спокойно, будто приехали не разбираться, а принимать территорию под свой контроль. В тот момент стало ясно: сейчас разговор пойдет совсем другой. И совсем не факт, что после него мы вообще продолжим путь в Хабаровск.
Муха стоял неподвижно и встречал гостей лично. По его лицу невозможно было понять, о чем он думает, но даже слепой бы заметил — на кону сейчас стояла не только его судьба, но и моя вместе с ней. Людей, которые приехали, я раньше никогда не видел. И, если честно, сомневаюсь, что даже Мухин пересекался с ними раньше, несмотря на весь его криминальный стаж и связи, уходившие корнями еще в те времена, когда половина нынешних блатных пешком под стол ходила.
Двери машин открывались поочередно. Из салонов выходили люди — спокойные, тяжелые, уверенные в себе настолько, что воздух вокруг будто становился плотнее. И то, как они начали себя вести, мне категорически не понравилось. Они вошли во двор как хозяева. Без лишних слов, без показной грубости, но с той интонацией, от которой у нормальных людей внутри все холодеет. Один из них, сухой пожилой мужик с ледяным взглядом, даже прикрикнул на Мухина, спросив, чего тот застыл столбом и почему гостей до сих пор не проводят туда, где можно отдохнуть после дороги.
Мухин молча указал рукой на административное здание. Вся компания направилась внутрь, а возле входа тут же остались два быка — здоровые, молчаливые, с такими лицами, будто они уже заранее знали, кого именно придется выносить отсюда вперед ногами. Они перекрыли проход и никого не подпускали к дверям.
Мы с Мишей стояли неподалеку и ждали, когда нас позовут. И, если честно, ощущение было такое, будто стоишь перед дверью экзаменационного кабинета, где решается не оценка в зачетке, а вопрос — будешь ты жить дальше или нет. Даже дышалось как-то тяжело.
Спустя время дверь распахнулась, и наружу вышел один из быков. Он коротко приказал показать место, где держат Zippo. Миша Широбоков повел их к Назипу.
Когда они возвращались обратно, я сразу заметил главное — на воре уже не было наручников. Он шел по территории медленно и спокойно, будто не пленником был все это время, а просто вышел пройтись по базе вместе со своей охраной. Походка уверенная, подбородок поднят. И от этого зрелища у меня внутри неприятно заскребло.
Проходя мимо, Zippo остановился возле меня. Посмотрел тяжелым взглядом и процедил:
— Кем бы ты ни был, сопляк, ты об этом сильно пожалеешь. Век воли не видать.
Я усмехнулся, хотя внутри уже начинал подниматься холодный ком.
— Ты сначала до рассвета доживи. А потом уже решим, кто из нас пожалеет, а кто будет на коленях просить оставить ему жизнь.
Назип ничего не ответил. Только медленно сплюнул себе под ноги так, будто заранее ставил точку в нашем разговоре, и вошел внутрь здания.
А у меня после этого на душе стало совсем паршиво. Предчувствие было скверное. Слишком уж уверенно держался этот человек. Такие, как он, умеют выходить сухими даже из кровавого болота. И если сейчас слово вора в законе поставят на одну чашу весов, а на другую — какого-то фраера, который осмелился силой вывезти уважаемого человека из города, то мне пришел ****ец. Пока этого не случилось, но я слишком хорошо понимал — такой вариант никто со счетов не сбрасывал.
Через некоторое время дошла очередь и до меня.
Когда я вошёл в помещение, сразу почувствовал — воздух там тяжелее бетона. Мухин стоял у стены, будто на допросе, а в креслах развалились двое пожилых воров. Самое мерзкое было даже не в этом. Третьим рядом с ними сидел Zippo. Сидел, покачивая ногой, и ухмылялся так, словно уже заранее знал исход разговора.
— Ну что, фраерок, расскажи, как дело было, — произнёс один из стариков, медленно затянулся сигаретой и выпустил изо рта густой сизый дым.
Я посмотрел на него и почувствовал, как внутри начинает закипать злость.
— А я смотрю, вы уже меня в фраера записали? Или, по-вашему, я вообще к воровскому миру отношения не имею?
Старик даже не моргнул.
— Пока всё, что ты делал, тянет именно на фраерские дела. Про тебя слухи быстро расходятся. И ничего правильного в твоих поступках я не вижу. Честный вор не будет пачками валить мусоров и бегать по всей России. Честный вор вопросы решает иначе.
Слова он произносил спокойно, но в голосе была такая сталь, что ей можно было арматуру резать.
— Конечно, удобно рассуждать, сидя в тепле, — ответил я. — А вы бы сами попробовали оказаться там, где был я.
Глаза у старика сразу потяжелели.
— В том, где ты оказался, виноват только ты. И если продолжишь разговаривать со мной в таком тоне — сильно пожалеешь.
Мне их никто так и не представил. Кто они, какие за ними территории, какая сила — я тогда не знал. Но ощущалось это и без слов. Такие люди не повышают голос. За них обычно говорят другие.
— Остынь, Школьник, — вмешался Мухин. — Горыныч, спрашивай по делу. Ты уже полез в старые темы, по которым мы давно ответили перед братвой.
Старик медленно повернул голову к Мухину.
— А тебе, Муха, слова никто не давал. Ты ещё не вор в законе, чтобы меня поправлять и рассказывать, что мне спрашивать.
После этого в комнате повисла такая тишина, что даже сигаретный пепел падал громче обычного. Мухин промолчал, а Горыныч снова посмотрел на меня.
— Рассказывай. С того момента, как приехали на базу.
И я начал.
Рассказал всё. Как меня закрыли в коттедже. Как пустили газ, и я вырубился. Как очнулся уже в контейнере, который тащил вертолёт. Как меня привезли в заповедник, где на людей охотились, будто на зверьё. Рассказал про Карата и его телохранителя. Про то, как пришлось убивать первым, чтобы самому не лечь первым. Про стрелка-профессионала, который работал слишком чисто и явно пришёл туда именно за мной. Такой не ошибается случайно.
Потом Ижевск. Встреча с Мишей Широбоковым. А дальше — визит к Назипу, который вместо приветствия выхватил пистолет и сразу выстрелил в меня.
На этом я закончил.
Меня ни разу не перебили. Они слушали внимательно, не двигаясь, будто собирали пазл по кускам. Только одному богу было известно, какие выводы крутились у них в головах.
Потом мне сказали выйти и ждать снаружи.
На улице уже темнело. Воздух был сырой, холодный. Миша сидел на старом крашеном баллоне и нервно курил. Увидев меня, он сразу поднялся.
— Ну как прошло?
— Да хрен его знает. Но настроены они жёстко. Ты вообще понимаешь, кто это такие?
Миша сплюнул в сторону.
— Первый седой — Горыныч. Древний, как мамонтово дерьмо.
— И чем он рулит?
— Всем Уралом. Представляешь масштаб? А второй — Сказочник. Смотрящий по Нижнему Тагилу. Фактически под Горынычем ходит.
— Теперь ясно, чего он сидел молча.
Миша помолчал и затянулся сигаретой.
— Самое хреновое знаешь что? Сказочник и Zippo вместе чалились. Они друг за друга горой. Я вообще не ожидал, что он сюда приедет. Походу мне конец, Федя. Даже вы с Мухиным уже ничего не решите. Сейчас всё выглядит так, будто я Назипа предал и к другим перебежал.
— Назип твой — душегуб и мразь, — сказал я. — Когда ты понял, кто он такой, ты выбрал нормальный расклад. Без мокрухи и беспредела.
Миша усмехнулся без радости и обвёл взглядом территорию базы.
— Хорошие слова. Особенно сейчас, когда вокруг земля кровью пропитана.
После этого он снова закурил. Видно было — его реально трясёт изнутри. Там, в административном корпусе, сейчас решались наши с ним судьбы.
Через некоторое время дверь открылась, и Мишу позвали внутрь.
Не было его минут сорок.
Когда он вышел обратно, первым делом снова прикурил сигарету.
— Ну? — сразу спросил я. — Не тяни.
Миша нервно усмехнулся.
— Муха красавчик. До конца за меня вписывался. А вот Назип — крыса. Сразу в отказ пошёл. Говорил, что в заповеднике никогда не был и вообще ничего не знает.
— И что дальше?
— Муха ему прямо в лоб: тогда зачем ты за ствол схватился, когда Школьника увидел? И знаешь, что этот урод придумал?
— Откуда мне знать?
— Сказал, что вспомнил историю, где тебя гадом объявили, вот и потянулся за пушкой.
Я только хмыкнул.
— И ему поверили?
— Мухин пытался эту чушь разнести, но Горыныч сразу встал на сторону Назипа. Тему закрыли мгновенно. Сказали, что ты был в праве его вырубить. И добавили — хорошо, что не завалил. Иначе сейчас бы точно не отмазался.
— А заповедник?
— Тут он тоже выкрутился. Сказал, что ездил туда отдыхать. Баня, девочки, природа, воздух свежий. Грибы с кулак, ягоды огромные. Спать, мол, там хорошо. А про охоту на людей впервые слышит.
Я только покачал головой.
— Вот же тварь... Ну ты-то мне веришь?
— Конечно верю. Только это ничего не меняет. Назип такого не простит.
— Значит, будешь при Мухине. Скоро он станет вором в законе, ему нужны будут свои люди. Придётся только в Хабаровск перебраться.
Миша махнул рукой.
— Да хоть во Владивосток. Лишь бы гадом на сходе не объявили. Остальное вытянем.
Так и стояли мы возле здания, каждый думая о своём. Ветер гонял по двору пыль и запах сигарет, а внутри, за толстыми стенами, люди решали чужие судьбы так же спокойно, как играют в шахматы.
Потом дверь снова открылась.
На пороге появился Мухин.
— Короче, тебе никто не верит, — тихо сказал он. — Есть ещё что-нибудь на этого Zippo? Говори быстро, пока идём.
— Да откуда? У нас тогда времени вообще не было. Мы сразу рванули к вам в Казань. Если бы знал, что всё так обернётся, я бы его дом вверх дном перевернул. Или в заповедник вернулся бы — следы искать.
Мухин помрачнел.
— Ладно. Стоим на своём. Правда вроде бы за нами… хотя здесь она мало кому нужна.
Мы вошли обратно.
В помещении всё осталось по-прежнему: дым столбом, тяжёлые лица, воры на своих местах. Только теперь казалось, будто воздуха там стало ещё меньше.
Муха решил не ходить кругами и сразу полез в самое пекло. Только дверь закрылась за последним вошедшим, как он, даже не присев толком, глухо бросил:
— Горыныч, какое бы решение вы сейчас ни приняли, запомните одну вещь. От него будут зависеть не только наши судьбы, но и ваши тоже. Напомнить вам, чем закончился тот скоротечный сход в Москве? Никому из собравшихся он счастья не принес.
В комнате повисла тяжелая тишина. Только сигаретный дым медленно полз под потолком, будто и сам не хотел тут задерживаться.
Горыныч лениво откинулся на спинку стула, прищурился и усмехнулся краем рта.
— Конечно помню. Меня тогда тоже звали. Только я в это время на зоне вопросы решал, пока вы со своим дружком в прятки с ментами играли. Не надо мне ничего напоминать. Я в курсе всех дел. Радио у нас хорошо работает.
Он щелкнул зажигалкой, снова прикуривая новую сигарету. Казалось, сигарета у него вообще никогда не покидала пальцев.
— Но, прежде чем мы озвучим решение, у меня для вас есть сообщение по поводу вашего путешествия до Хабаровска.
Он сделал затяжку и медленно выпустил дым прямо перед собой.
— В свете последних событий, гибели Кипиша, Карата и всей этой грязи вокруг Назипа, сход решил больше не оказывать вам поддержку по дороге. Слишком дорого братве обходится ваше путешествие.
Мы с Мухиным молчали. Даже головы лишний раз не поворачивали. Тут разговор шел не с нами, а над нами. В таких местах лучше вовремя язык проглотить, чем потом зубы по полу собирать.
— А теперь слушайте решение по остальным вопросам, — продолжил Горыныч.
Он снова затянулся так глубоко, будто хотел выкурить сигарету вместе с фильтром. Я смотрел на него и думал: этот старый черт, похоже, не умрет от рака легких, а еще на наших похоронах простудится.
— Первое. Решение схода поддерживаем. Дальнейшей помощи до Хабаровска не будет.
Он поднял палец.
— Второе. Обвинения против Zippo пока беспочвенные. Доказательств нет. По заповеднику братва будет разбираться отдельно. Вопрос остается открытым.
Второй палец.
— Третье. Карат окончательно съехал с катушек и на глазах у Мухина убил Кипиша. За такие дела приговор один — смерть. Но тема уже закрыта. Школьник выполнил работу за всех нас.
Я ничего не сказал. Только челюсть сжал. Перед глазами снова вспыхнул Карат — бешеный, залитый кровью, с пустыми глазами зверя, которого уже невозможно остановить словами.
— И четвертое, — продолжил Горыныч. — То, что произошло на базе и во время вызволения Мухина с Художником, считаю справедливым. Людей держали взаперти против их воли. Так что Школьник и бойцы Zippo действовали по праву.
Он хлопнул ладонью по столу.
— Такое наше решение.
Все встали одновременно, будто репетировали это заранее.
— Один вопрос, Горыныч, — подал голос Муха.
— Давай, только быстро.
— Пока по Zippo ничего не решено, разреши забрать с собой его смотрящего — Широбока. Иначе угробит его вор.
Впервые за весь разговор подал голос сам Назип. До этого сидел тихо, только глазами сверлил всех по очереди.
— Ты кто такой, чтобы моими людьми распоряжаться?
Голос у него был спокойный, но внутри уже скрежетало железо.
— Остынь, Zippo, — оборвал его Горыныч. — По тебе еще ничего не решено. Так что не дергайся раньше времени.
Потом перевел взгляд на Муху.
— А что до Широбока… Я не против. Считай это подарком от меня. Забирайте человека, его пацанов, транспорт — до самого Хабаровска. Но на этом всё. Больше ни на что не рассчитывай.
Муха кивнул, но тут же спросил:
— Что насчет Кипиша и Художника?
Горыныч уже направился к выходу, но остановился.
Долго смотрел на Муху, будто что-то для себя решал.
— Молодец, Паша. Даже сейчас, в такой непростой ситуации о мертвых товарищах думаешь.
Он помолчал и добавил уже тише:
— Кипиша мы забираем. Похороним в Нижнем Новгороде как положено. Со всеми почестями. И тебе советую там быть. А потом можешь ехать с телом Художника в Питер. Похорони его по-людски.
Он подошел ближе.
— Это тебе мой совет. Хотя скоро, думаю, ты и сам рядом с нами встанешь и будешь также советами разбрасываться.
Мы провожали их до машин. На улице пахло сыростью, бензином и гарью от работающих двигателей. Ночь была тяжелая и, казалось, не закончится никогда.
Пока шли, Горыныч все продолжал что-то негромко говорить Мухину — советы, предупреждения, расклады. Потом неожиданно остановился и повернулся ко мне.
Смотрел прямо в глаза не отводя взгляда.
— А вот что касается тебя, Школьник… Я тебе верю. Но Zippo не трогай. Я сам в этом разберусь.
Я шагнул ближе.
— Клянусь, он был там. В заповеднике. Они охотились на людей. Там должны остаться следы. Трупы. Я сам троих охотников положил. У них были маячки. И у жертв тоже — прямо в ремнях.
Горыныч даже не моргнул.
— Я помню каждое твое слово. Повторять свой рассказ заново мне не надо.
Он открыл дверь машины.
— А насчет следов… пока мы ехали сюда, я уже отдал распоряжение. В заповеднике работают мои люди.
С этими словами он сел в машину. Следом разъехались Сказочник и Zippo. Каждый — в свою сторону. Будто после этого разговора между ними уже пролегла невидимая граница.
Я стоял и смотрел на тающие в темноте фары, а за спиной услышал обрывок разговора Мухина с Широбоком:
— Вот такие, брат, дела… теперь ты с нами.
Я поднял голову к небу и впервые за последние дни заметил, насколько вокруг вообще тихо.
Небо над базой оказалось неожиданно чистым. Ни дыма, ни туч, ни привычной серой мути. Только черная бездонная глубина и звезды. Их сегодня было столько, будто кто-то рассыпал по небу пригоршню битого стекла. Огромные, яркие, холодные. Они висели над нами равнодушно, словно наблюдали за всей этой человеческой возней уже не первую тысячу лет.
Я стоял, задрав голову, и думал о странной вещи.
Вот только что здесь решались судьбы людей. Кого-то похоронят с почестями. Кого-то приговорили. Кого-то еще только собираются закопать. Одни уехали живыми, другие уже никогда никуда не поедут. А небу на это плевать.
Оно одинаково светит и над вором, и над ментом, и над убийцей, и над тем, кого через пару часов будут отпевать в закрытом гробу.
Рядом тяжело выдохнул Муха.
— Красиво, сука… — тихо сказал он, тоже посмотрев вверх.
— Угу.
— Художник бы сейчас точно что-нибудь умное завернул про вселенную и судьбу.
Я невольно усмехнулся.
Художник действительно любил нести такую хрень, особенно когда выпивал. Мог среди стрельбы или погони вдруг остановиться, закурить и начать рассуждать о том, что человек — это просто временная пыль под звездами. Тогда это звучало смешно. А сейчас почему-то нет.
Сейчас его тело лежало где-то внизу, накрытое брезентом.
И от этой мысли внутри стало пусто.
Ветер качнул верхушки деревьев. Где-то в темноте коротко гавкнула собака, а потом снова наступила тишина.
Такая тишина бывает только после больших неприятностей. Когда кровь уже высохла, оружие убрали, мертвых посчитали, а живые еще не поняли, что делать дальше.
Я продолжал смотреть на звезды и почему-то поймал себя на мысли, что впереди нас ждет дорога гораздо хуже той, что уже осталась позади.
И самое поганое — я был почти уверен, что это только начало.

                Глава № 8 «ВЫЖИВШИЕ»

От Казани до Хабаровска путь был такой, что проще, наверное, пешком до луны дойти. Семь с половиной тысяч километров — цифра сама по себе звучала как приговор. Но выбора у нас уже давно не осталось. Мы слишком многое пережили, слишком многих потеряли, чтобы сейчас разворачиваться назад. Впереди нас ждала конечная точка этого безумного путешествия, а вместе с ней и главное событие всей жизни Мухина — долгожданная коронация.
Только вот радости от этого у нас с Павлом Игнатьевичем было немного.
Мы оба прекрасно понимали, насколько опасной могла стать эта затея. Где-то на Дальнем Востоке, а может уже и в самом Хабаровске, прятался Кириллыч — человек, которого мы когда-то не добили и за что теперь расплачивались кровью. Я не раз пытался отговорить Муху проводить коронацию именно там. Предлагал перенести сход в другой город, переждать, затаиться, но он каждый раз отвечал одинаково жестко.
Говорил, что шел к этому всю свою жизнь. Что это честь.
Что это была последняя просьба Костыля.
Мы спорили почти ежедневно. Иногда спокойно, иногда на повышенных тонах. Я объяснял ему, что Кириллыч обязательно попробует ударить именно там, где соберутся все. Но Муха стоял на своем и только усмехался, пытаясь меня успокоить.
Он говорил, что сама коронация — это, по сути, просто красивое слово, вокруг которого люди раздули целый культ. На деле же все происходило тихо, без лишнего шума и показухи. Закрытое мероприятие для своих, где собирались только воры в законе и сам кандидат.
По его словам, выглядело это примерно так.
Будущий вор вставал перед остальными и произносил слова, которые знала вся братва:
— Я мертв. У меня нет родных и близких. Для меня существует только воровской закон и братва. Я жил, живу и буду жить только по воровскому закону. Обязуюсь соблюдать воровской закон, достойно носить воровскую масть и работать на благо братвы.
После этого один из старших спрашивал присутствующих, есть ли у кого-то возражения против признания кандидата вором в законе. Если никто не выступал против, человека официально признавали своим.
Никаких корон, перстней и золотых тронов, как любят показывать в кино, там не существовало. Само слово «коронация» носило скорее символический характер. Ничего не вручалось, никаких грамот не выдавалось. Просто с этого момента человек становился частью совсем другого мира.
Именно поэтому подобные мероприятия всегда прятали под свадьбы, юбилеи или большие праздники. Чем меньше людей знало правду — тем лучше. А уже потом, если вор оставался на свободе, он мог отдельно отметить событие в своем кругу.
Вот и вся романтика.
Пока мы добирались до Хабаровска, жизнь превратилась в сплошную дорогу. Ночевали, где придется: то в дешевых гостиницах с прокуренными номерами, то прямо в машинах на стоянках возле трассы. Устали все так, что под конец уже не разговаривали без необходимости.
Зато неожиданно отлично проявил себя Лёлик.
Если раньше я воспринимал его скорее, как веселого раздолбая, то теперь он раскрылся совсем с другой стороны. За рулем он творил настоящие чудеса. Машину чувствовал, как продолжение собственного тела и гнал так уверенно, будто родился на федеральной трассе. Благодаря ему мы сократили дорогу почти на сутки и вместо пяти дней уложились в четыре.
Иногда я сам садился за руль, чтобы дать ему хотя бы пару часов поспать на заднем сиденье. Он вырубался мгновенно, стоило только закрыть глаза.
Ехали мы тремя машинами.
В первой были мы с Мухой и Лёликом.
Во второй — Миша Широбоков с водителем.
В третьей — его пацаны, которые, несмотря ни на что, остались рядом с ним и не переметнулись обратно к Zippo. После всего произошедшего такая преданность стоила дорогого.
Когда мы наконец въехали в Хабаровский край, Муха заметно оживился. Для него это были родные места. Он смотрел по сторонам так, будто вернулся домой после долгой войны. А вот для нас всех это был просто очередной город, очередная трасса и очередная точка на карте, которую нужно было пережить.
Если честно, к тому моменту нас уже вполне можно было назвать выжившими.
Грязные, не выспавшиеся, злые, пропахшие бензином и сигаретами, мы существовали в таких спартанских условиях, что врагу не пожелаешь.
Но самое интересное приключилось с нами еще в Иркутске, примерно на середине пути.
Мы заехали на заправку поздним вечером. Машины были почти пустые, поэтому залили все три джипа под завязку. Лёлик, как обычно, решил жить красиво и заказал на всю братву кофе и хот-доги, окончательно добивая наш бюджет.
И только когда подошло время расплачиваться, выяснилась одна маленькая проблема.
Денег ни у кого не осталось.
От слова совсем.
Молоденькая кассирша смотрела на нас такими глазами, будто перед ней сейчас собирались грабить банк. А ситуация и правда выглядела так себе. Три здоровых джипа, полные угрюмых мужиков, заправленные на приличную сумму, и ни копейки денег.
Лёлик в этот момент продолжал спокойно жевать хот-дог, словно происходящее его вообще не касалось.
Девушка заметно занервничала и вместо милиции решила вызвать местных братков. Видимо, здраво рассудила, что такие типы, как мы, с милицией разговаривать не любят.
Охранник, до этого лениво сидевший у витрины, мгновенно оживился. Встал возле двери и перегородил нам с Лёликом выход так, будто собирался в одиночку брать штурмом бандитский Петербург.
Муха и Широбоков в этот момент сидели в машинах и даже не подозревали, какой цирк разворачивается внутри.
С нами в магазине ошивался только водитель Игорь из третьего джипа. Он мечтал спокойно выпить горячего кофе, но вместо этого оказался участником финансовой катастрофы.
Мы с Лёликом переглянулись и одновременно начали хлопать себя по карманам с таким видом, будто деньги могли внезапно материализоваться.
Игорь нашел тысячу рублей.
Это было примерно, как тушить лесной пожар стаканом воды.
Счет оказался почти в десять раз больше.
Я попытался спокойно договориться с девушкой. Объяснил, что ситуация случайная, предложил написать расписку, оставить номера, пообещал возместить все до копейки и сверху еще накинуть за неудобства.
Но кассирша уперлась намертво.
Она едва не плакала, объясняя, что скоро сдавать смену, а недостачу заставят выплачивать из собственного кармана. Управляющий сети, по ее словам, был человеком жестким и подобных историй не прощал. В лучшем случае — увольнение.
Поэтому инструкции у них были простые и понятные. Никого не выпускать.
И судя по лицу охранника, свои инструкции он собирался выполнять до последнего.
Я специально не стал идти на конфликт с охранником. Для меня он вообще не выглядел препятствием. Я бы прошел сквозь него, даже не сбавляя шаг. Только попробовал бы дернуться или схватить меня за плечо — улетел бы в больницу так быстро, что не успел бы понять, кто именно его выключил. Но сейчас мне было даже интересно, чем закончится весь этот цирк.
Я встал рядом с девушкой-кассиршей и спокойно спросил, что нам вообще делать в такой ситуации. Выпускать нас из здания никто не собирался — я кивнул на охранника, который стоял у выхода с таким видом, будто охранял золотой запас страны. Расписку о возмещении ущерба они принимать тоже отказывались. Оставалось только стоять и ждать непонятно чего.
Девушка нервно поправила волосы и сказала, что нужно немного подождать. Сейчас, мол, приедут люди, которые помогут решить конфликт.
Минут через десять к заправке подкатил черный внедорожник. Из него вышли четверо крепких кавказцев и уверенно направились к магазину. Через огромные окна заправки было отлично видно все, что происходило снаружи. Они шли без суеты, но в походке чувствовалось, что такие люди приезжают не разговаривать о погоде.
Охранник при виде них сразу сдулся, послушно отошел в сторону и молча кивнул в знак приветствия. Надо отдать этим ребятам должное — быковать они сразу не стали. Видимо, заметили три одинаковых джипа с глухой тонировкой, стоявшие возле колонок, и решили сначала понять, с кем вообще имеют дело.
Продавщица по телефону уже успела обрисовать им ситуацию, и, скорее всего, они решили, что мы какие-то наглые отморозки, которые решили бесплатно заправиться и еще устроить шоу. На их месте я бы подумал точно так же. Потому что нормальному человеку сложно поверить, что у взрослых мужиков просто закончились деньги.
Я был абсолютно уверен, что ситуацию мы разрулим без проблем, поэтому решил немного развлечься. Во главе конфликта я специально поставил Лёлика, а в поддержку выдал ему Игоря. Мне стало интересно, как Лёлик выкрутится и сможет ли вообще вырулить этот спектакль без драки.
Приехавшие разошлись по заправке грамотно и быстро. Двое остались возле охранника, полностью перекрыв нам выход. При этом они продолжали спокойно впускать и выпускать других клиентов — заправка работала в обычном режиме, будто внутри магазина сейчас не назревал конфликт. Еще двое двинулись прямо к нам выяснять, кто мы такие и почему решили не платить.
А Лёлик в этот момент стоял с абсолютно невозмутимым лицом и жевал хот-дог. Рядом Игорь торопливо пил кофе и тоже ел. Со стороны это выглядело настолько нагло, что я бы на месте этих ребят уже давно зарядил Лёлику по затылку просто за его спокойствие. Особенно когда этот придурок начал подшучивать над Игорем:
— Жри быстрее, а то сейчас кавказцы еду отнимут.
Игорь воспринял слова слишком буквально и начал запихивать в себя хот-доги так, будто это был его последний ужин в жизни.
Меня эта картина откровенно веселила. Я стоял в стороне, делая вид, что внимательно рассматриваю автомобильные освежители воздуха, и с трудом сдерживал смех, ожидая, во что сейчас выльется эта встреча.
— Уважаемый, это ти отказался платить за заправку машин? — спросил один из приехавших с тяжелым акцентом.
На вид ему было лет двадцать пять, не больше, но густая черная борода делала его старше почти на десятку.
Лёлик и Игорь стояли плечом к плечу и продолжали молча жевать. Ответить они физически не могли — рты были забиты едой до отказа.
Кавказец нахмурился, и в голосе появилась сталь.
— Ти что, не русский да? Почему молчишь? Это твои машины и почему ти не платишь? Эй!
Кассирша, прекрасно слышавшая разговор, тут же подлила масла в огонь:
— Они не только за бензин не заплатили. Еще за еду и кофе тоже.
Лёлик попытался что-то ответить, но вместо слов из него вырвалось какое-то невнятное мычание. В этот же момент у Игоря изо рта вылетел кусок сосиски и шлепнулся прямо на ботинок кавказцу.
Я уже едва держался. Вмешиваться не хотелось совершенно. Ситуация была настолько абсурдной, что я стоял, отвернувшись к полке с освежителями, закрывал лицо рукой и трясся от смеха, изображая человека, который вообще не имеет к происходящему никакого отношения.
Наконец Лёлик дожевал свой хот-дог, проглотил кусок и совершенно неожиданно для меня выдал:
— Да иди ты на ***. Хули ты встал тут и жрать мешаешь?
Я даже рот приоткрыл. В этот момент стало окончательно ясно — сейчас Лёлику наступит ****ец. После таких слов разговаривать уже бессмысленно. Тут либо расходиться, либо сразу бить в лицо. Кавказец, похоже, придерживался именно второго варианта. Он резко дернулся вперед, собираясь ударить Лёлика, но даже замахнуться толком не успел.
Игорь сработал раньше.
В одной руке у него был хот-дог, в другой — стакан горячего кофе, но это совершенно не мешало ему двигаться. Он резко выбросил ногу вперед и с такой силой пробил кавказцу между ног, что того буквально сложило пополам. Второму Игорь тут же плеснул горячим кофе прямо в лицо.
Все произошло настолько быстро, что я даже не успел нормально сообразить. Они с Лёликом действовали как отработанная связка, вот только сам Лёлик, сука такая, вообще не шелохнулся. Стоял и спокойно продолжал жевать свой хот-дог, будто рядом не драка начиналась, а телевизор работал без звука.
Продавщица вскрикнула так громко, что голос эхом разлетелся по всей заправке. Кавказцы, стоявшие у входа, сразу рванули на помощь своим.
А дальше начался настоящий бардак.
Через несколько минут все четверо уже валялись на полу среди перевернутых стульев и разлитого кофе. Причем сделал это один Игорь. Оказалось, парень не просто умеет махать руками — он двигался быстро, жестко и очень грамотно. Без лишних эмоций. Каждое движение короткое, точное и неприятное для того, кто попадал под удар.
Лёлик к этому времени спокойно доел свой хот-дог, подошел к кассе и абсолютно невозмутимо попросил у продавщицы салфетку.
— Кетчуп капнул, — с серьезным видом пояснил он.
Вот именно в этой прекрасной атмосфере нас и застал Мухин.
Он вошел в магазин, оглядел лежащих на полу кавказцев, перевернутую стойку с чипсами, плачущую кассиршу и громко, на весь зал, спросил:
— Что у вас тут происходит?
Причем вопрос этот, судя по взгляду, был адресован в первую очередь мне.
Кассирша тут же почти сорвалась в истерику. Сквозь слезы она начала быстро рассказывать, что молодые люди заправили машины, наели и напили на приличную сумму и теперь отказываются платить.
Павел Игнатьевич медленно посмотрел сначала на меня, потом на лежащих кавказцев.
Мне вдруг стало как-то неловко и мое лицо залилось краской. Мне стало стыдно.
Я подошел к нему и честно объяснил, что у нас просто закончились наличные, а где их взять — понятия не имею. Рассказал, что пытался оставить расписку и что-нибудь в залог, но девушка отказалась и вызвала свою крышу для силовой разборки.
— Ну вот они, — кивнул я на лежащих парней.
Мухин слушал меня, но при этом смотрел куда-то в сторону и едва заметно улыбался. Я проследил за его взглядом.
Лёлик в это время уже успел достать продавщицу новой просьбой. Он требовал разогреть оставшиеся хот-доги, потому что они, видите ли, остыли из-за конфликта. И во всем, по его мнению, была виновата именно она.
Девушка уже откровенно плакала. По щекам текли слезы, руки дрожали.
Мухин тяжело выдохнул, достал из внутреннего кармана пластиковую карту и спокойно подошел к кассе.
— Давайте я все оплачу. Накиньте чуть больше за доставленное неудобство.
Девушка дрожащими руками вытащила терминал, долго что-то нажимала, несколько раз ошибалась, потом наконец ввела сумму. Мухин вставил карту и набрал пин-код.
Через несколько секунд терминал пискнул и выплюнул чек. Кассирша быстро оторвала его и передала Мухину.
В этот момент один из кавказцев начал приходить в себя и попытался подняться с пола. Игорь заметил это мгновенно и уже шагнул к нему, собираясь снова приложить по голове.
— Хватит! — одновременно рявкнули мы с Мухиным.
Игорь тут же остановился, поднял руки вверх и, перешагивая через лежащие тела, изобразил лицом что-то вроде: «Как скажете, начальство».
Я еще раз извинился перед кассиршей, потом подозвал охранника и попросил передать пострадавшим, что произошло недоразумение и мы приносим свои извинения. Мол, больше такого не повторится.
Звучало это все настолько нелепо, будто воспитатель в детском саду заставлял детей мириться после драки за совочек, оставленный в песочнице.
После этого я буквально схватил Лёлика за воротник и вытащил его из помещения.
На улице этот придурок сразу оживился, начал ходить между машинами и раздавать всем горячий кофе и хот-доги, будто мы не устроили только что побоище на заправке, а приехали на дружеский пикник.
Миша Широбоков стоял возле машины и ржал уже в открытую. Видимо, Игорь успел коротко пересказать ему, что именно произошло внутри.
Вот такой нелепый, дикий и по-своему даже комичный эпизод случился тогда в Иркутске. С одной стороны — взрослые люди, серьезные машины, напряженный конфликт и лежащие на полу кавказцы. С другой — Лёлик с хот-догом в руке, Игорь, размахивающий кофе как оружием массового поражения, и я, давящийся смехом возле стенда с освежителями воздуха.
Иногда жизнь подкидывает такие сцены, что ни один сценарист не рискнул бы вставить их в фильм — сказали бы, перебор. Но именно из таких абсурдных моментов потом и складываются самые живые воспоминания. Особенно в нашей компании, где любой обычный заезд на заправку мог за несколько минут превратиться в маленькую локальную войну с дракой, криками, разбросанными хот-догами и Мухиным, оплачивающим весь этот бардак с видом человека, который уже давно ничему не удивляется.

                «ХАБАРА»

Ну вот мы и добрались до Хабаровска. Еще на подъезде к городу нас встретил человек Мухина — оставленный за старшего на время его отсутствия. Толковый парень. Из тех, кто не просто занимает место, а действительно держит тему под контролем. Спокойный, внимательный, без лишней суеты. Сразу было видно — в своей среде он ориентируется так, будто родился среди этих разговоров, стрелок и мутных движений.
Как и полагается правильному вору, у Мухина никогда не было постоянного дома. Никаких семейных гнезд, шторок на окнах и соседей, знающих тебя по имени. Только съемные квартиры, арендованные дома, гостиничные номера и вечное ощущение временности. Сегодня ты здесь, завтра уже в другом конце города. Такая жизнь не про уют — она про осторожность.
Свою новую команду Муха держал максимально близко к себе. Миша Широбоков, Лёлик, Игорь и еще трое Мишиных пацанов постоянно крутились рядом. Не потому, что он им не доверял, а потому что времена наступили такие, когда даже собственная тень могла неожиданно начать работать на кого-то другого. Люди Кириллыча уже показали, что умеют ждать, выслеживать и бить тогда, когда этого никто не ожидает.
Как только мы с Мухиным остались вдвоем, я сразу напомнил ему о нашем разговоре. О том, что после его коронации мы вплотную займемся поисками Кириллыча. А потом — все. Для меня эта история закончится. По крайней мере, я очень хотел в это верить.
Муха внимательно выслушал меня и спокойно кивнул. Он все прекрасно помнил. И мои планы, и мои желания тоже. Более того, он дал понять, что поддержит меня в любом раскладе. Но потом задал вопрос, от которого внутри у меня все неприятно скрипнуло.
— А с федеральным розыском ты чего делать собираешься?
Вот тут у меня ответа не было.
Вообще никакого.
Я до сих пор висел в списках самых разыскиваемых людей России. Убийство криминального авторитета Головни в Санкт-Петербурге висело на мне тяжелым бетонным блоком. Хотя все прекрасно знали, что дело это было слеплено Лоскутом от начала и до конца. Более того, при братве уже давно доказали, что я Головню даже пальцем не трогал. Но системе было глубоко наплевать на такие нюансы. Бумаги подписаны, ориентировки разосланы, машина закрутилась.
А потом сверху на меня навесили еще и побег из Владимирской области. И опять за всем этим торчали уши Лоскута. Красиво работал, мразь. Настолько красиво, что временами самому начинало казаться, будто я действительно половину страны перестрелял и между делом сбежал из колонии под вой сирен.
В итоге картина получалась веселая.
В федеральном розыске я находился за убийство, которого не совершал, и за побег, который даже не организовывал. Но ментов это вообще не смущало. Для них моя фотография уже давно стала чем-то вроде обязательного украшения на постах, вокзалах и информационных щитах. Иногда мне казалось, что мою рожу видели даже чаще, чем прогноз погоды.
В какой-то момент за информацию о моем местонахождении объявили серьезное вознаграждение. Потом его неожиданно убрали. То ли наверху поняли, что слишком много желающих заработать начало названивать с бредовыми наводками, то ли кому-то просто стало жалко денег. Народ у нас предприимчивый — стоило запахнуть купюрами, как у ментов телефоны наверняка начали плавиться от звонков. Каждый второй видел меня то в Омске, то в Сочи, то вообще в монастыре под Псковом.
Я честно сказал Мухину, что мыслей на этот счет у меня нет.
А это автоматически означало, что и карьера профессионального бойца для меня закрыта. Отличный, конечно, получается боец: только выйдет в клетку — а его сразу обратно в клетку, только уже тюремную.
Муха усмехнулся, закурил и спокойно произнес:
— Федя, давай сначала с одним делом закончим. Найдем Кириллыча, разберемся с этой гнидой, а потом уже будем думать обо всем остальном. Твой федеральный розыск сейчас нам вообще не мешает. Для начала этого ублюдка - Кириллыча еще найти надо.
А потом все снова утонуло в привычной, вязкой рутине, от которой у любого нормального человека через пару дней начала бы ехать крыша. Бесконечные встречи Мухина с барыгами, коммерсантами и блатными тянулись с утра до глубокой ночи. Каждый требовал срочного разговора, каждый тащил за собой конфликт, который обязательно нужно было решить именно сейчас. Иногда доходило до абсурда: они только выезжали на встречу к одному человеку, как телефон уже разрывался от нового звонка. Где-то кого-то кинули на деньги, где-то не поделили товар, где-то кто-то решил показать характер не тем людям. И всем нужна была справедливость. Причем исключительно в свою пользу.
Павел Игнатьевич слушал каждого. Спокойно, внимательно, без лишней суеты. В его работе ошибка стоила слишком дорого. Одно неверное решение — и обычная ссора могла за сутки превратиться в мясорубку с пальбой, пропавшими людьми и длинным шлейфом ненужных проблем. Поэтому Мухин копался в каждой истории, как хирург в открытой ране: выяснял детали, сталкивал людей лбами, задавал вопросы, от которых многие начинали потеть даже в прохладном кабинете. И ведь каким-то образом у него получалось гасить эти пожары. Вот так и пролетела вся неделя.
На Лёлика к концу этих дней смотреть было страшновато. Парень словно за месяц постарел. Под глазами синяки, рубашка вечно мятая, взгляд потерянный. Похоже, представлял он себе бандитскую жизнь совсем иначе. Наверное, думал, что тут сплошные красивые машины, легкие деньги и веселые приключения. А по факту — бесконечная беготня, нервотрепка и люди, готовые перегрызть друг другу глотки из-за любой мелочи.
Мы столкнулись с ним в офисе у Мухина, где я в последнее время практически жил. Со своим статусом разыскиваемого мне совсем не хотелось лишний раз дергать хабаровских ментов, поэтому я сидел тихо, как мышь в норе, и занимался другими вопросами.
Лёлик стоял у кулера и пил воду так жадно, будто неделю шел через пустыню. Одной рукой он вытирал рот, а другой уже подавал знаки баристе, чтобы тот быстрее наливал кофе.
— Ну как дела у тебя? — спросил я, наблюдая за этим спектаклем.
Лёлик тяжело выдохнул и усмехнулся:
— Если бы у меня был хвост, я бы им сейчас вилял.
— Не жалеешь, что из Ижевска вырвался?
Он даже задумываться не стал.
— Да о чем там жалеть, Федя? Работы нормальной не было, денег тоже. А тут, прикинь, Муха мне лично пачку стодолларовых сунул. Сказал, что я заслужил. Федя, я такие деньги не то, что в руках не держал — я их только в кино видел, — с каким-то детским восторгом выдал он.
Я сразу почувствовал подвох.
— Ты чего такого сделал? Быстро его куда-то довез?
Лёлик заулыбался и чуть не подавился кофе.
— Да не. Павел Игнатьевич куда-то опаздывал. Прыгнул в машину и говорит мне: «Быстро гони на Чапаева». А я с перепугу вместо того, чтобы ехать, начал в прямом смысле гнать на Чапаева. Ну, рассказывать, какой он, мол, плохой человек. Матом его крыть начал так, что у меня самого уши заворачивались.
Я согнулся пополам прямо посреди кабинета. Смех накрыл так резко, что я едва воздух успевал хватать.
Лёлик тоже заржал и, сквозь мой хохот, продолжил:
— У босса реакция такая же была. Он всю дорогу до улицы Чапаева ржал как ненормальный. Слезы рукавом вытирал. А потом вдруг достал из внутреннего кармана пачку баксов и говорит: «Ты мне, Лёлик, день сделал».

                «ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ»

Кириллыч узнал об их появлении в городе совершенно случайно. Хотя, как он сам любил говорить, случайностей в его жизни давно уже не существовало. Были только плохо просчитанные цепочки событий.
В тот вечер он сидел в полупустом ресторане на окраине Хабаровска. Место было неприметное, но кухня была потрясающая. Именно такие заведения Кириллыч и любил. В дорогих ресторанах слишком много глаз, слишком много камер и слишком много людей, мечтающих кому-нибудь что-нибудь продать.
Перед ним стояла чашка давно остывшего кофе и раскрытая папка с фотографиями. Кириллыч молча перебирал снимки людей, которых искал последние месяцы. Некоторые уже были мертвы. Некоторые пока еще дышали, но сам Кириллыч считал это временным недоразумением.
Телефон завибрировал коротко и резко.
Он даже не сразу посмотрел на экран. Только медленно закрыл папку, сделал глоток холодного кофе и лишь потом ответил:
— Слушаю.
На том конце провода несколько секунд молчали. Шумела улица, проезжали машины.
— Матвей Кириллыч… тут интересная информация появилась.
Голос был знакомый. Один из его людей, у которого в обязанностях было наблюдение за определенными объектами и людьми.
— Не тяни.
— В городе Мухин.
Пальцы Кириллыча медленно остановились на краю стола.
— Точно?
— Железно. Его люди уже второй день суету наводят. Встречаются с коммерсами, собирают народ. Но это еще не самое интересное.
Кириллыч молчал.
— Со Школьником он.
Вот тут внутри у него будто щелкнуло. Как затвор автомата перед короткой очередью.
Он медленно откинулся на спинку стула и впервые за весь вечер улыбнулся. Нехорошо так улыбнулся. Холодно.
— Где видели?
— Офис Мухина. Еще говорят, что Школьник почти не выходит. Осторожничает. Боится ментов.
— Правильно делает, — тихо сказал Кириллыч.
Он сбросил вызов и несколько секунд просто сидел неподвижно, глядя в окно, где ветер гонял по пустой парковке целлофановый пакет. Словно перекати-поле резвится. Судьба сама загоняла всех обратно за один стол. И Кириллычу это нравилось.
Очень нравилось. Он набрал номер. Ответили быстро.
— Да.
— Собирай людей, — спокойно произнес Кириллыч. — Наши гости наконец-то приехали.
— Работаем по Мухину?
Кириллыч усмехнулся и медленно отпил остывший кофе.
— Нет. Пока нет. Мухин слишком осторожный. А вот Школьник… Школьник сейчас думает, что спрятался. Такие люди всегда расслабляются, когда начинают чувствовать себя в безопасности.
— Понял.
— И еще… — голос Кириллыча стал тише. — Никакой самодеятельности. Я хочу видеть его глаза, когда он поймет, что мы уже рядом.
Связь оборвалась.
Кириллыч еще немного посидел в ресторане, затем спокойно поднялся из-за стола, оставил деньги под чашкой и вышел на улицу. Ветер ударил в лицо сразу.
Город жил своей обычной жизнью: машины, фонари, люди с пакетами, редкий смех возле круглосуточных магазинов. Никто из них даже не подозревал, что где-то совсем рядом уже начинала раскручиваться новая мясорубка.
А Кириллыч это чувствовал прекрасно. И впервые за долгое время ему стало по-настоящему хорошо.
Рядом с Кириллычем тут же материализовался Шенг Ли. Китаец двигался бесшумно, почти неуловимо, словно тень, которая давно приросла к своему хозяину. Со стороны могло показаться, что он просто идет следом, но любой внимательный человек сразу понял бы — этот человек постоянно контролирует пространство вокруг. Глаза бегали по парковке, по темным окнам домов, по редким прохожим. Руки расслаблены, дыхание ровное, но внутри — натянутая струна.
Они подошли к черному внедорожнику, стоявшему под мигающим фонарем. Двигатель уже работал. Водитель молча смотрел вперед, делая вид, что ничего не слышит и ничего не замечает. В таких делах долго живут только глухие и слепые.
Кириллыч сел назад и захлопнул дверь.
Шенг Ли устроился на переднем сиденье и тут же повернулся вполоборота.
— Школьник в городе, — спокойно произнес Кириллыч на английском языке.
Для Шенг Ли эти слова прозвучали как удар током.
Он едва заметно дернулся, но внутри его уже разрывало от возбуждения. Столько времени поисков, столько разговоров, слухов, крови, чужих смертей — и вот теперь человек, которого он считал почти легендой, находится здесь. В этом самом городе. Совсем рядом.
Шенг Ли много раз слышал истории о Школьнике. Как тот ломал людей голыми руками. Как выходил живым оттуда, где другие погибали за секунды. Как однажды в одиночку удерживал проход, пока его люди уходили из-под огня. Половина этих историй наверняка была преувеличением, но Шенг Ли плевать хотел на правду. Для него Школьник давно стал чем-то вроде хищника из старых восточных легенд.
И теперь этот хищник был рядом.
А может, судьба даже позволит сойтись с ним лицом к лицу.
От этих мыслей кровь у Шенг Ли буквально закипела. Он настолько ушел в себя, что почти не слышал Кириллыча, который уже несколько минут спокойно раздавал указания.
— Тебе все ясно? — вдруг спросил Кириллыч.
Шенг Ли напрягся.
Внутри все похолодело. Он не услышал ни слова. Но лицо осталось каменным.
— Да, босс, — коротко ответил он.
Кириллыч внимательно посмотрел на него несколько секунд. Слишком внимательно.
Потом вдруг усмехнулся краем рта.
— Врешь плохо, Шенг Ли.
Китаец промолчал.
— Ты опять начал думать о драке, да?
Шенг Ли опустил глаза.
— Простите.
Кириллыч тихо рассмеялся. Без веселья. Просто как человек, который давно привык читать людей насквозь.
— Успеешь еще подраться. Если не сдохнешь раньше времени.
Он достал телефон и набрал номер.
Ответили быстро.
— Раз они все-таки добрались до города, значит, Мухина будут короновать, — спокойно произнес Кириллыч. — Делай что хочешь, как хочешь, но место этого мероприятия ты мне найдешь. Я хочу сделать сюрприз.
На другом конце что-то начали быстро говорить. Судя по голосу, собеседник явно нервничал и пытался объяснить, что лезть в дела воров — идея плохая. Очень плохая.
Кириллыч слушал молча.
А потом внезапно взорвался.
— Хабаровск был и будет моим городом! — рявкнул он так, что даже водитель впереди невольно втянул голову в плечи. — И я не позволю всякой падали устанавливать здесь свои правила!
Шенг Ли медленно повернул голову. В такие моменты Кириллыч становился особенно опасным. Голос спокойный лишь секунду назад вдруг наполнился такой ненавистью, что воздух внутри машины словно стал тяжелее.
— Думаешь, я боюсь ответки? — продолжал Кириллыч уже тише, но от этого только страшнее. — Нет. Потому что, когда я закончу, отвечать мне будет уже некому.
Он нажал красную кнопку отбоя и несколько секунд сидел неподвижно, глядя в темное окно.
Машина плавно тронулась с места. А Шенг Ли вдруг понял одну простую вещь.
Кириллыч больше не собирался просто мстить. Он собирался устроить войну и ему в этой войне определена ключевая роль рядом с ним.

«ИГРА В ПОДДАВКИ»

Я не зря уже вторую неделю протирал штаны в офисе Мухина. От Павла Игнатьевича мне прилетело задание такого уровня, что его нельзя было доверить никому другому. Найти надежное место для схода и будущей коронации — дело не просто важное, а такое, где цена ошибки измеряется не деньгами и не репутацией. Тут на кону стояли жизни. Муха прекрасно знал мою зацикленность на Кириллыче и понимал, если кто и будет копать землю носом, проверяя каждую щель, каждый вход и каждый черный ход, то только я, потому что я был уверен — этот зверь где-то рядом. Сидит в тени, наблюдает и ждет момента, чтобы ударить.
Поэтому я не ограничился одним вариантом. Сразу начал подбирать несколько адресов и лично проверять каждый. По телефону договорился о встречах, а для себя пометил объекты коротко и без лишней романтики.
Первым шел тихий грузинский ресторанчик на окраине Хабаровска. Место спокойное, неприметное, с плотными шторами, отдельными кабинетами и хозяином, который привык не задавать лишних вопросов. Для себя я окрестил его просто — «Грузия».
Вторым вариантом был ресторан «Водоворот» — здоровенный теплоход, который во время мероприятий не стоял у причала, а уходил курсировать по Амуру. Если честно, этот вариант мне понравился сразу. Открытая вода по всему периметру, чужая машина не подъедет, постороннего заметно издалека, а попытка подобраться тихо превращается в цирковое представление. Для себя я назвал этот вариант просто — «Теплоход».
Третьим объектом оказался коттедж в дачном секторе. Небольшой, но укрепленный как маленькая крепость. Высокий забор, камеры по периметру, охрана, отдельный въезд и тупиковая улица, где любой чужак сразу бросается в глаза. Этот вариант получил название — «Дача».
В итоге все выглядело просто:
первое — «Грузия»,
второе — «Теплоход»,
третье — «Дача».
Со стороны могло показаться, что я занимаюсь какой-то манией преследования. Но Хабаровск был странным городом. Миллионник на бумаге, а по ощущениям — большая деревня, где новости разлетаются быстрее пули. Стоит кому-то шепнуть лишнее слово за рюмкой — и к вечеру об этом уже знают на другом конце города.
Информация о том, что Мухин находится в Хабаровске, давно утекла наружу. Да он особо и не скрывался. Уже вторую неделю решал вопросы, встречался с нужными людьми и даже ездил по исправительным колониям. Там накопилось слишком много проблем: и с «гревом», и с условиями содержания, и с людьми, которые начинали терять берега от безнадеги. Павел Игнатьевич мотался по этим вопросам лично, а я все это время практически не покидал офис.
Жил я там же. Этаж был оборудован так, будто его проектировали люди с тяжелой формой паранойи. Круглосуточная охрана, закрытый доступ, комнаты отдыха, душевые, связь, отдельные помещения для встреч. Даже ресторан находился прямо на первом этаже бизнес-центра, и еду мне поднимали наверх. За полторы недели я настолько прирос к этим стенам, что выезд на проверку локаций ощущался почти как выход из бункера после осады.
Перед выездом я попросил Лёлика купить мне бейсболку, темные очки и легкую ветровку с глубоким капюшоном. Замаскировался я так, будто собирался не по Хабаровску кататься, а банк грабить. Со стороны, наверное, выглядел как мутный барыга средней руки, который задолжал всем подряд. Впрочем, именно это мне и было нужно.
Людей Мухина я отвлекать не стал. Не хотелось таскать за собой хвост из охраны и светить перед чужими глазами лишние лица. Поэтому просто вызвал такси и поехал по первому адресу.
Моя игра с Кириллычем продолжалась.
Я почти не сомневался, что он знает о моем присутствии в городе. Скорее всего, знает и о готовящемся сходе с коронацией. Такая тварь не пропускает подобные вещи. Он наверняка уже ищет возможность все испортить, устроить бойню или хотя бы вбить клин между людьми. Кириллыч никогда не бил в лоб, если можно было сначала пустить кровь страхом.
Иногда я сам задавал себе вопрос: почему мы до сих пор не закрыли эту проблему окончательно? Почему не натравить на него людей Мухина и не закопать эту мразь где-нибудь в сопках?
Ответ был простым и очень неприятным.
Такие попытки уже были.
Однажды люди Павла Игнатьевича все-таки вышли на след Кириллыча. Взяли его в разработку, вычислили место, где он сидел, подготовили группу. Все шло по плану ровно до того момента, пока операция не началась. А потом группа просто исчезла. Тихо. Быстро. Без шансов.
Позже на связь вышел только координатор операции. Полумертвый, с трясущимся голосом. Именно он и доложил людям Мухина, что акция провалилась. По его словам, бойцы даже толком не успели понять, откуда по ним начали работать. Их просто вырезали. Бесшумно и профессионально.
После этого всем стало ясно: наскоком Кириллыча не взять.
Это не охота на человека. Это драка с хищником, который заранее знает, откуда ты придешь.
Самое паршивое заключалось в другом. На след Кириллыча тогда вышли в Комсомольске-на-Амуре, а это значит, этот ублюдок до сих пор где-то рядом. Дышит с нами одним воздухом. Видит наши шаги. Слушает чужие разговоры. Ждет удобного момента.
А моя задача была простой и одновременно почти невыполнимой — обмануть его.
Переиграть. Заставить ошибиться.
Потому что, если Кириллыч хоть на секунду откроется, второго шанса я ему уже не дам.
Грузинский ресторанчик зацепил меня сразу. Не пафосом, не дорогими машинами у входа и не кричащими вывесками, от которых обычно рябит в глазах. Наоборот — своей тихой, почти подпольной атмосферой. Если не знать заранее, что здесь находится ресторан, можно было пройти мимо хоть десять раз и ничего не заметить. Ни неоновых билбордов, ни блестящих витрин. Только маленькая аккуратная табличка возле двери, где скромно было написано, что это грузинский ресторан, да указаны часы работы.
Внутри оказалось еще уютнее. Негромко играла национальная музыка, пахло мясом, специями и свежим хлебом. Официанты двигались спокойно и уверенно, будто знали каждого гостя лично. Правда, когда я вошел, один из них смерил меня таким взглядом, словно я только что вышел из подворотни в поисках наркоты. Капюшон, очки, уставшая физиономия — картинка и правда была не самая презентабельная. Наверное, решил, что перед ним какой-нибудь торчок или уличный отморозок.
Но когда я объяснил цель визита, парень заметно расслабился, даже голос поменялся. Он проводил меня к барной стойке и попросил немного подождать управляющего, которая вот-вот должна была освободиться.
Ресторан был устроен интересно. Помимо обычных столиков в зале, здесь имелись закрытые комнаты для гостей — отдельные помещения с тяжелыми дверями, которые можно было запереть изнутри. Место явно любили люди, предпочитающие лишние глаза держать подальше от своих разговоров.
Прошло минут пять. Потом десять. Управляющий ресторана не появлялся.
И вдруг из-за одной из закрытых дверей донесся шум. Сначала глухие удары, потом чья-то ругань и возня. Через секунду дверь распахнулась так резко, будто ее выбили ногой, и в зал буквально вылетела девушка. Одной рукой она держалась за лицо, а между пальцев уже сочилась кровь из разбитого носа.
Ну, конечно. Где я — там обязательно начинается цирк с элементами уголовного кодекса.
— Вызывай милицию! Они совсем берега попутали! Он ударил меня! Я этого так не оставлю! — зло бросила девушка бармену.
На вид ей было лет двадцать пять, не больше. Симпатичная, ухоженная, в строгом деловом костюме: юбка, белая блузка, все аккуратно и официально. Не из тех, кто привык закатывать истерики на пустом месте.
Я уже мысленно проклял ситуацию и собрался быстро исчезнуть, пока сюда не приехали менты, но судьба, как обычно, решила иначе.
Из комнаты вышел здоровенный кабан килограммов под сто двадцать. Шея толщиной с бедро, тяжелая морда, взгляд бешеного бультерьера.
— А ну иди сюда! Тебя никто не отпускал! — гаркнул он на весь зал.
Девушка инстинктивно попятилась назад и в итоге оказалась прямо за моей спиной. Кабан шел напролом, даже не замечая меня, словно я был мебелью.
— Иди сюда, стерва! Мы не договорили! — снова прорычал он и потянулся к девушке.
Только вместо нее перед ним оказался я.
— Съебался отсюда быстро, — процедил он и попытался толкнуть меня рукой в плечо.
Но в момент касания я слегка сместился, провалив его движение в пустоту. Он качнулся вперед, не ожидая, что сопротивления не будет.
— Я смотрю, ты сегодня без намордника? — спокойно спросил я.
Он уставился на меня так, будто только сейчас заметил препятствие.
— Ты кто такой, сука?!
И почти сразу ударил. Размашистый левый боковой — тяжелый, злой, рассчитанный снести голову.
Только проблема была в том, что я видел этот удар еще до того, как он начался. Видел, как напряглось плечо, как провернулась стопа, как пошел корпус. Для меня его кулак летел мучительно медленно.
Пока удар проходил над моей головой, я коротко шагнул внутрь и влепил ему жесткий апперкот прямо под мышку, в нервный узел. Эффект получился моментальный.
Огромное тело будто отключили от питания. Кабан дернулся, глаза у него поплыли, ноги потеряли опору. Он еще попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта вырвался сдавленный хрип.
А потом его организм решил капитулировать полностью.
Грохнувшись на пол, этот шкаф прямо на глазах у ошалевшего бармена и администратора обмочился и, судя по запаху, заодно избавился еще и от содержимого кишечника. Темное пятно быстро расползалось по джинсам, а по залу моментально поползла такая вонь, что даже музыка будто стала играть тише.
Я посмотрел на валяющегося громилу и невольно хмыкнул.
Вот это, конечно, эксперимент удался.
Вообще удар туда штука опасная. Можно легко повредить сустав или вообще отправить человека в реанимацию. Мне, можно сказать, повезло. Этот урод отделался позором и отключкой. Хотя, глядя на него, трудно было сказать, что для него хуже.
Бармен стоял с таким лицом, словно только что увидел конец света в прямом эфире. Девушка -администратор вообще застыла каменной статуей.
А я мысленно сделал себе пометку, что с такими экспериментами в будущем надо быть аккуратнее. Сегодня этот кабан просто обоссался и обосрался. Завтра какой-нибудь такой же может и не подняться вовсе.
Я посмотрел на девушку и спокойно сказал, что пришёл обсудить празднование юбилея. Она перевела взгляд на тушу кабана, распластанного возле стола, и будто окаменела. Бармен, только начавший приходить в себя после переполоха, нервно толкнул её плечом, заставляя хоть как-то отреагировать. Девушка моргнула, словно стряхивая оцепенение, и быстро произнесла:
— Вызывай милицию.
После этого она жестом позвала меня за собой. Мы прошли по узкому коридору в небольшое помещение, оказавшееся её кабинетом. Едва дверь закрылась, она тут же повернула ключ в замке. Девчонку трясло. Под глазом расползался тяжёлый синяк, уходящий в опухоль, а губы подрагивали так, будто её до сих пор не отпускал страх.
— Спасибо вам, конечно, что заступились, молодой человек, — тихо сказала она. — Только теперь у вас будут большие проблемы. Эти люди — полные отморозки. Для них никто не указ. Даже милиция.
— Сколько их осталось? — спросил я.
— Двое. И они намного хуже того, которого вы вырубили.
Она не успела договорить.
Дверь кабинета с таким треском сорвало с петель, будто в неё влетел грузовик. Полотно пронеслось через комнату и с грохотом улетело в угол. Девушка вскрикнула и закрыла рот ладонью. Я стоял вполоборота, и только чудом эта махина не задела меня по касательной.
В дверном проёме появились двое. Морды перекошенные, глаза стеклянные, налитые злостью и алкоголем. От таких рож даже у видавших жизнь людей начинается нервный тик.
— Я тебя сейчас прикончу, — процедил один из них.
— Это всё, что ты смог придумать? — спокойно спросил я.
Второй оказался чуть поумнее. Он схватил товарища за плечо и почти выкрикнул:
— Ты вообще кто такой?!
— Я Школьник. А вы, клоуны, откуда вылезли?
— Сейчас я из тебя все школьное говно выбью! — рявкнул бычара и рванул на меня.
Он летел тяжело, размашисто, заранее уверенный, что сейчас задавит массой. Когда его кулак пошёл в замах, я не стал ждать. Ударил первым. Коротко. Жёстко. Точно в челюсть.
Хрустнуло так, будто кто-то наступил на сухую ветку.
Бык рухнул на пол всей своей тушей и больше уже не поднялся. Лежал, тяжело дыша, уставившись в потолок мутными глазами. Такой после больницы ещё долго будет через трубочку кашу втягивать.
А вот второй после моего прозвища заметно побледнел.
— Как ты сказал?.. Школьник?.. Тот самый Школьник? — пробормотал он.
По его лицу было видно, как в голове медленно складывается картинка и приходит понимание, насколько всё плохо.
Он резко повернулся к администратору.
— Выйди. Нам поговорить надо.
Девушка не заставила себя уговаривать и моментально исчезла из помещения.
На этого типа теперь даже смотреть было жалко. Стоял с опущенной головой, будто провинившийся ученик у кабинета директора после большой глупости.
— Ну и кто вы такие, чтобы устраивать беспредел в приличном заведении? — спокойно начал я. — Да ещё и девушку по лицу бить?
— Мы под Гужем ходим, — глухо ответил он.
— Кто такой Гуж? Первый раз слышу, чтобы в Хабаровске появился какой-то Гуж.
— Мы не местные. Из Николаевска-на-Амуре.
— А здесь какого чёрта делаете?
— Гуж приехал к Мухе по делам. Нас отдыхать отправил. Мы всегда в этом ресторане зависали, когда приезжали…
Он запнулся и криво усмехнулся:
— Точнее… отдыхали.
Я достал телефон и набрал Мухина. Ответил он быстро.
— Да, Федя. Говори.
— Павел Игнатьевич, ты знаешь такого Гужа?
В трубке послышался тяжёлый вздох.
— К сожалению. Имел несчастье познакомиться с этим недоразумением. Стоп… а ты где сейчас?
— Езжу по нашим делам. «Ищу подходящее место», — сказал я так, чтобы он понял намёк.
— А с Гужем ты как пересёкся? Он только что от меня уехал.
— Не с ним. С его быками. Они тут решили, что могут в городе вести себя как хозяева жизни и руки распускать.
Мухин сразу напрягся.
— Где ты находишься?
Я назвал адрес.
— Сиди там и никуда не уходи, что бы ни случилось, — быстро сказал он и отключился.
Я убрал телефон и посмотрел на быка.
— Забери своего дружка и ждите. Сейчас Муха приедет и сам объяснит вам, насколько вы талантливые люди.
Тот молча кивнул. Поднял товарища так легко, будто таскал мешок цемента, и потащил его к выходу.
— И администратора ко мне позови, — бросил я ему вслед.
Девушка появилась буквально через секунду. Видимо, всё это время стояла за дверью и слушала. Выглядела она тяжело: тушь размазалась по щекам, глаз почти заплыл, под носом засохла тонкая полоска крови.
— Через несколько дней я проведу здесь закрытое мероприятие, — сказал я. — Нужен весь ресторан. Человек десять, плюс-минус. Кухня — на твой вкус. Главное, чтобы всё было вкусно и без лишнего жира.
Она даже растерялась от такого резкого перехода.
— На какое число планировать?
— Уже на пятницу.
Я даже не спрашивал, свободна дата или нет. После сегодняшнего вечера вряд ли кто-то рискнёт отказать.
— Всё будет на высшем уровне, — быстро сказала она. — Во сколько вас ждать?
— Ближе к пятнице заеду и скажу точное время.
— Договорились.
Она немного замялась, потом тихо добавила:
— Там милиция приехала… Что мне говорить?
Я усмехнулся. Совсем вылетело из головы, что бармен успел вызвать ментов.
— Скажи, что они тебя ударили, а потом между собой сцепились. Думаю, объяснять, что меня в этой истории быть не должно, не надо?
— Я всё поняла.
Она подошла ближе и уже почти шёпотом сказала:
— Я могу вывести вас через чёрный ход. Там выход во внутренний двор.
— Отлично. Веди.
Я на секунду замешкался и предупредил девушку, что скоро сюда подъедет мой человек и его нужно будет провести на задний двор. Она молча кивнула и исчезла за дверью, а я остался стоять в тихом уютном дворике, спрятанном от чужих глаз высоким двухметровым забором. В этом месте вообще все было продумано с умом. Массивная калитка закрывалась изнутри на щеколду, а при необходимости отсюда можно было исчезнуть за считанные секунды. Такие детали я всегда замечал автоматически. Привычка. Иногда полезная, иногда не очень.
Минут через десять появился Мухин.
— Федя, ты где?
Я вышел из-за угла здания и направился к нему. Павел Игнатьевич выглядел немного напряженным, но без злости. Значит, настроение у него сегодня было терпимое, а это уже хороший знак.
— Ты опять за старое? — покачал он головой. — Такое чувство, что ты мастер спорта по притягиванию неприятностей.
— Да кто ж знал, — усмехнулся я. — Приехал ресторан забронировать, спокойно, без приключений. А тут администраторша вылетает с фингалом на пол-лица и кровью из носа. Потом один из этих дебилов прямо при мне снова на нее полез. Павел Игнатьевич, ну скажите честно, девушку бить — это вообще по-мужски?
Муха тяжело выдохнул и хмыкнул.
— Ну ты ему и зарядил… Федя, он сейчас лежит в собственном дерьме и с мокрыми штанами. Ему теперь надо погоняло менять. Будет ходить Засранцем до конца жизни.
Он произнес это настолько серьезно, что я не выдержал и заржал вместе с ним. Смех получился короткий, нервный, с привкусом недавней драки и выброшенного в кровь адреналина.
— Ты вообще не перебарщиваешь с силой? — уже спокойнее спросил Муха. — Когда-нибудь так человека угробишь и потом всю жизнь вспоминать будешь.
Он махнул рукой в мою сторону, словно сам понял бессмысленность собственных слов. За моей спиной давно уже лежало кладбище из подобных историй, и большинство из них заканчивались куда хуже сегодняшней.
— Да аккуратно я, Павел Игнатьевич, — ответил я. — Просто решил проверить один миф из книжки.
— Ты еще и книжки читать успеваешь? — искренне возмутился Муха.
— Полторы недели у вас в офисе живу, чем-то же надо было себя занять. Нашел там одну книженцию. В ней было написано, что если человеку нормально попасть в подмышку, то боль может быть такой, что организм отключит все лишние функции. Ну… как видите, автор не соврал. Меня теперь другое интересует — как они вообще до такого додумались и кто на ком это проверял.
Муха посмотрел на меня долгим взглядом, после чего устало потер переносицу.
— Второго сейчас в реанимацию увозят. Закрытая черепно-мозговая и осколочный перелом челюсти.
— А я его предупреждал. Третий бык подтвердит. Я даже нормально представился, сказал кто я такой. А этот герой заявил, что вертел таких школьников, как я, на одном месте. Ну вот и договорился.
Я пожал плечами.
— Кстати, третий оказался поумнее. Погоняло мое вспомнил сразу, резко протрезвел и сказал, что претензий не имеет. Пообещал все обставить так, будто они между собой сцепились.
— Ох, Федя… — тяжело произнес Мухин. — Опасный ты человек. За тобой реально глаз да глаз нужен. У тебя чувство справедливости работает быстрее головы, а это плохое сочетание для такой жизни. Тебя иногда тормозить надо, причем вовремя. Только я, понимаешь ли, не смогу постоянно рядом ходить. Пора уже самому учиться вовремя останавливаться.
Он замолчал и огляделся по сторонам.
Дворик действительно был хорош. Теплый свет фонарей ложился на деревянные столики, где-то негромко шумела вытяжка, пахло мясом, углем и дорогим табаком. За высоким забором будто оставался другой город — грязный, шумный, злой.
— А тут уютно, — неожиданно сказал Муха. — Даже не думал, что в городе еще остались такие места.
— Вот и я о том же. Место было почти идеальным, пока эти бараны все не испортили. Тут и запасной выход есть на соседнюю улицу. Для нормальных людей — просто удобство. Для нас — уже половина безопасности.
Я еще раз окинул взглядом двор.
— Ничего. Найду другое место. У меня уже есть пара вариантов.
— Ладно, — махнул рукой Мухин. — Чего тут торчать. Поехали отсюда. Выйди через калитку, а я сейчас скажу Лёлику, чтобы подогнал машину.
Оставшиеся два заведения я просмотрел уже без лишнего шума и приключений. Сначала был «Теплоход» — пафосный ресторан у воды, с панорамными окнами, дорогими люстрами и официантами, которые двигались так осторожно, будто боялись наступить на собственную тень. Потом «Дача» — место совсем другого типа. Дерево, камин, беседки, запах углей и мяса, будто кто-то решил завернуть загородный отдых. Оба варианта были хорошими. Даже слишком хорошими.
Я ходил, смотрел, задавал вопросы администраторам, обсуждал даты, количество гостей, возможность закрытия зала и запасные выходы. Со стороны все выглядело логично и вполне убедительно. Любой, кто следил бы за мной, пришел бы к простому выводу, что Школьник ищет место для серьезной встречи и никак не может определиться.
Именно этого я и добивался.
На самом деле ни «Теплоход», ни «Дача», ни даже тот уютный грузинский ресторанчик, где я уже успел наследить, мне были не нужны. Все три точки являлись обычной ширмой. Красивой, шумной и специально выставленной напоказ. Настоящее место я выбрал еще два дня назад.
О нем не знал никто. Вообще никто. Это место и должно быть местом сходки.
Ни Муха, ни Лёлик, вообще никто. Даже в разговорах я его не упоминал ни разу, будто такого места в природе не существовало. Старое правило: если хочешь сохранить тайну — похорони ее у себя в голове и никому не давай даже намека.
Проблема была в другом.
Пока я колесил по городу, меня не покидало липкое чувство чужого присутствия. То самое ощущение, которое невозможно объяснить нормальному человеку. Будто кто-то смотрит тебе в затылок через прицел. Не постоянно, а короткими касаниями. Появился, исчез, снова возник.
Сначала я списал это на усталость. Последние недели мозги работали без остановки, а нервы были натянуты как тросы. Но потом заметил первую машину. Серый «Форд».
Ничем не примечательный. Таких в городе тысячи. Он мелькнул возле «Теплохода», потом исчез в потоке. Через сорок минут я увидел его снова уже возле «Дачи». Машина стояла через дорогу, слишком удачно припаркованная, чтобы быть случайностью.
Я специально сделал лишний круг по району. «Форд» пропал.
Зато через несколько кварталов появился черный «Киа», который слишком аккуратно держал дистанцию. Потом уже белая «Шкода» повисла сзади на светофорах. Работали грамотно. Без дерганий, без глупостей, меняясь машинами и не приближаясь слишком близко.
Но одна ошибка все-таки случилась.
Тот самый серый «Форд» снова всплыл возле набережной. Всего на пару секунд. Этого хватило.
Я едва заметно улыбнулся и, глядя в зеркало заднего вида, тихо произнес:
— Пасешь, значит…
Его имя я не называл, но говорил именно с ним. С Кириллычем.
Внутри вдруг стало холодно и спокойно одновременно. Такое состояние у меня бывало только перед дракой или охотой. Когда мозг переставал метаться и начинал работать предельно четко.
Значит, живой.
Значит, где-то рядом.
Значит, не отпустил ситуацию и продолжает ходить кругами вокруг меня, как старый осторожный волк.
Я медленно закурил, не сводя глаз с зеркала.
— Ну давай… — тихо сказал я. — Покажись еще раз.
Машины уже растворились в вечернем потоке, но теперь я знал точно — это не паранойя.
Меня вели.
И вели люди Кириллыча.
А значит, где-то совсем рядом сидел и сам ублюдок.
Я усмехнулся одними уголками губ.
— Ничего… Найду тебя. Обязательно найду. А когда найду — вколочу в асфальт так глубоко, что тебя даже по зубам не опознают.

                Глава № 9 «ВСЕ ДОЛЖНЫ УМЕРЕТЬ»

— Не верю я, что он стал бы вот так открыто кататься по городу и светить всеми точками подряд, — задумчиво произнес Кириллыч, глядя куда-то мимо Шенг Ли. — Школьник не из тех, кто таскает настоящее место сходки на вывеске.
Шенг Ли молча пожал плечами. Его лицо, как обычно, оставалось спокойным и почти неподвижным, будто вырезанным из камня.
— Вы приказали аккуратно вести наблюдение, мои люди это сделали. Есть три адреса, где он задерживался.
Кириллыч медленно повернул голову.
— За ним постоянно шли? Без провалов? Может, он ночью куда-то срывался? Или твои люди все-таки потеряли его хотя бы на время?
В голосе старика звучало раздражение, смешанное с тревогой. Он пытался держаться спокойно, но напряжение уже просачивалось наружу через каждое слово.
— След не теряли, — коротко ответил Шенг Ли. — Но у меня другой вопрос. Почему вы уверены, что именно он выбирает места? Вдруг этим занимается кто-то из его окружения?
Кириллыч недовольно скривился и медленно подошел к окну.
— Да потому что он специально катается у всех на виду. Демонстративно. Шумно. Он хочет, чтобы мы увидели эти рестораны. А значит, есть еще четвертая точка. Настоящая. Именно там пройдет сходка и именно там будут короновать Мухина.
Шенг Ли спокойно кивнул, будто давно уже пришел к такому же выводу.
— Хорошо. Допустим, мы находим четвертое место. Что дальше?
Кириллыч повернулся резко, почти дергано. Его глаза беспокойно бегали из стороны в сторону.
— Дальше? Всех в расход. Никто не должен выйти оттуда живым. Как ты это организуешь — мне без разницы. Лучше всего устроить несчастный случай. Утечка газа, мощный взрыв, пожар… Ты профессионал, сам придумай.
Он замолчал и снова о чем-то задумался, нервно барабаня пальцами по подоконнику.
Шенг Ли стоял напротив и внимательно смотрел на Кириллыча. С каждым днем тот все меньше походил на человека и все больше — на больного фанатика, которого давно уже пожирала собственная ненависть. Вся его жизнь теперь держалась только на одном желании — дотянуться до Школьника раньше, чем Школьник доберется до него.
Именно поэтому он был опасен.
Именно поэтому временами Шенг Ли ловил себя на мысли, что с огромным удовольствием свернул бы ему шею одним коротким ударом.
Но пока было нельзя.
Слишком много обязательств.
Слишком много незакрытых долгов.
— Как прикажете, босс, — спокойно произнес Шенг Ли и вышел из кабинета.
Он уже не раз предлагал лично заняться слежкой за Школьником. Каждый раз Кириллыч реагировал одинаково резко и категорично запрещал даже приближаться к этому вопросу.
— Ты мой козырь, — говорил он. — Такие карты раньше времени на стол не бросают.
Шенг Ли прекрасно понимал истинную причину этих запретов. Кириллыч боялся. Боялся настолько сильно, что предпочитал держать дистанцию даже между своим лучшим бойцом и человеком по прозвищу Школьник.
Особенно после Хабаровска.
Когда стало известно, что Школьник и Мухин находятся там, Кириллыч буквально рванул к вертолету впереди всех. Шенг Ли тогда даже удивился. Старик, который обычно двигался медленно и с видом уставшего человека, несся по площадке так быстро, что охранники едва поспевали за ним.
В тот момент Шенг Ли впервые подумал, что Кириллыч, возможно, годами притворялся слабым и немощным.
Или страх действительно способен творить чудеса.
Боится. Очень боится Школьника.
А значит, есть за что.
Уже позже, связавшись со своими людьми в Хабаровске и выслушав подробный отчет о слежке, Шенг Ли уловил одну деталь, которую остальные почему-то пропустили.
Загородный дом.
Согласно отчету, Школьник провел там почти три часа. Для наружки это выглядело нормально- приехал человек смотреть объект для встречи, ходил, изучал территорию, разговаривал с владельцами. Но Шенг Ли сразу почувствовал фальшь. Слишком долго.
Никто не осматривает дом для аренды на полдня с такой тщательностью. Тем более такой человек, как Школьник. Он открыл отчет еще раз и внимательно просмотрел тайминг.
Появился.
Зашел.
Исчез.
А потом спустя почти три часа снова появился в поле зрения. Именно тогда Шенг Ли окончательно все понял. Школьник обвел слежку вокруг пальца. Причем сделал это спокойно и без суеты. А это уже был очень плохой знак. Значит, он знает о наблюдении.
Значит, сюрпризов больше не получится.
Два ресторана, загородный дом, все эти поездки по городу — обычная дымовая завеса. Пока наружка честно пасла объект, Школьник спокойно ездил совсем в другое место.
И это место находилось где-то рядом. Кириллыч опять оказался прав.
Шенг Ли медленно прикрыл глаза, мысленно выстраивая карту передвижений. Найти эту точку теперь становилось делом принципа. Там он подготовят сюрприз. Настоящий.
Только делать все так, как хотел Кириллыч, он не собирался. Газ — слишком скучно и ненадежно.
Нет.
Объект нужно полностью заминировать. Грамотно. Профессионально. Чтобы после взрыва от здания остался только выжженный каркас и куски бетона, разбросанные по округе.
Но была одна проблема.
Школьник.
С ним Шенг Ли хотел разобраться лично. После Дю Ханя это уже стало чем-то большим, чем просто работа. Почти вызовом. Проверкой, кто из них сильнее. Кто быстрее. Кто опаснее.
Он хотел увидеть Школьника вблизи. Посмотреть ему в глаза. И только потом закончить все своими руками. Шенг Ли медленно усмехнулся.
Вот только как заманить такого зверя в ловушку и при этом не спугнуть раньше времени — это уже была задачка со звездочкой.
Прошло уже несколько дней, а Шенг Ли так и не продвинулся в поисках ни на шаг. Это раздражало его куда сильнее, чем открытая драка или перестрелка. В бою все честнее и проще: либо ты оказался быстрее, либо тебя уже засыхают землей на кладбище. Здесь же Школьник играл совсем в другую игру — тихую, вязкую и липкую, как трясина, которая медленно затягивает человека, не давая понять, в какой момент он начал тонуть.
Самое неприятное заключалось в том, что спектакль продолжался с пугающей убедительностью.
Все три объекта неожиданно начали подготовку к закрытым мероприятиям.
«Теплоход» ушел на спецобслуживание. «Дача» отказала всем посетителям на ближайшие даты.
Тот самый уютный ресторанчик с внутренним двориком тоже внезапно закрылся под частный банкет.
Школьник доводил свою постановку до идеала.
Причем делал это настолько грамотно и последовательно, что любой другой на месте Шенг Ли уже давно поверил бы - сходка действительно состоится в одном из этих мест.
Но Шенг Ли теперь не верил.
Он сидел в гостиничном номере Комсомольска-на-Амуре, превратившемся за последние дни в его настоящий аналитический штаб. Весь стол был завален фотографиями, схемами улиц, маршрутами наружного наблюдения и картами районов. На стене висела огромная карта Хабаровска, перечеркнутая линиями, кругами и отметками, будто какой-то безумец пытался вычислить закономерность конца света.
В комнате пахло крепким кофе, ароматизированными палочками и напряжением.
Шенг Ли неподвижно смотрел на фотографии Школьника. Потом медленно закрыл глаза.
Он давно понял одну вещь - люди могут врать словами, поступками и даже эмоциями, но привычки не врут никогда. Именно привычки выдают человека быстрее всего.
Школьник был осторожным, агрессивным и очень умным противником. Но главное — он никому не доверял. А значит, место для сходки он должен был выбирать не по красоте, цене или удобству, а по собственным внутренним правилам выживания.
Шенг Ли снова начал раскладывать все по полкам.
Первое.
Школьник знает о слежке. Это уже не предположение. Это факт.
Второе.
Три объекта — ложные. Тоже очевидно.
Третье.
Настоящее место должно соответствовать сразу нескольким условиям.
Шенг Ли медленно поднялся из-за стола, подошел к карте и взял маркер.
— Изолированность… — тихо произнес он.
Сходка такого уровня — это не пьянка в сауне и не встреча барыг. Туда приедут серьезные люди, а значит, нужен контроль территории, минимум случайных свидетелей и возможность быстро перекрыть все входы.
Маркер сухо щелкнул колпачком.
На карте сразу появилась первая группа районов.
— Пути отхода…
Школьник никогда не загонит себя в ловушку. Минимум два выезда. Лучше три. Один запасной обязательно.
Еще несколько районов моментально выпали.
— Время прибытия…
Вот тут начиналось самое интересное.
Шенг Ли снова сел за стол и открыл отчеты наружного наблюдения.
На первый взгляд Школьник катался по городу совершенно хаотично. Будто просто убивал время и проверял рестораны без всякой системы.
Но это только на первый взгляд. На деле все выглядело иначе. Он никогда не попадал в серьезные пробки. Не лез в районы с дорожным ремонтом. Не заезжал в тупиковые кварталы.
Не задерживался возле торговых центров и мест с большим потоком людей.
А значит, настоящий объект должен был находиться рядом с быстрыми магистралями и удобными выездами из города.
Шенг Ли вдруг едва заметно усмехнулся.
— Ты выбирал не место… Ты выбирал маршруты.
Именно в этот момент вся картина начала медленно складываться воедино.
Школьник ездил по городу вовсе не ради объектов. Он проверял время передвижения между точками. Просчитывал реакцию наружки. Смотрел светофоры. Изучал перекрестки.
Проверял, как быстро можно раствориться в потоке машин. Вот почему его поездки казались такими бессмысленными. Вот почему он постоянно петлял по городу.
Шенг Ли резко поднялся и снова подошел к карте. Его взгляд замер на одном секторе.
Старый частный район между промышленной зоной и объездной трассой. Неприметный. Тихий.
Идеально подходящий для исчезновения.
Слишком удобно расположенный сразу относительно всех трех ложных объектов.
Оттуда можно было уйти в любую сторону города за считанные минуты.
— Вот ты где прячешься… — тихо произнес Шенг Ли.
Но даже сейчас он не позволил себе расслабиться.
Школьник был слишком умен, чтобы допустить настолько примитивную ошибку. А значит, требовалась еще одна проверка. Более глубокая. Более грязная. Шенг Ли медленно провел пальцами по разложенным на столе схемам и на секунду прикрыл глаза.
А что, если это ловушка?
Мысль пришла внезапно, но сразу вцепилась в сознание, как стальной крюк.
Тихий район. Частный сектор. Минимум случайных свидетелей.
Даже если ночью там начнется стрельба и автоматы вспорют тишину длинными очередями, люди не сразу поймут, откуда идет звук. Кто-то решит, что это фейерверки. Кто-то просто закроет окно и снова ляжет спать. А пока полиция поднимется, пока дежурные начнут чесаться, пока определят адрес и поймут, куда отправлять группы, — все уже закончится.
Умно.
Очень умно.
Шенг Ли снова взял отчеты наружного наблюдения и начал читать их с самого начала. Медленно. Строчка за строчкой. Минута за минутой.
Он умел терпеть.
Умел сидеть часами над бесполезной на первый взгляд информацией, пока остальные теряли внимание и начинали пропускать детали.
Большинство людей, работающих в наружке, смотрят только на объект. Куда поехал. С кем встретился. Сколько времени провел внутри.
Но самое интересное оказалось в другом. Шенг Ли вдруг заметил, что возле всех трех ложных объектов Школьник оставлял машину на открытых местах. На виду. Иногда даже слишком демонстративно. А вот в районе промышленного сектора все менялось.
Там он дважды ставил автомобиль в слепых зонах.
Один раз — под деревьями возле старого шиномонтажа.
Второй — за грузовым контейнером возле заброшенного склада.
Школьник проверял, нет ли хвоста. Шенг Ли медленно улыбнулся.
Теперь он почти видел всю картину целиком.
Школьник водил наружку за собой, как опытный охотник водит стаю волков через лес. Показывал ложные тропы, заставлял терять время, а сам в этот момент проверял маршруты отхода, скорость реагирования и степень контроля за собой. Красивая работа. Холодная.
Расчетливая.
От этого становилось только интереснее.
Шенг Ли поднялся из-за стола и подошел к окну. Вечерний город переливался огнями, а мокрый асфальт отражал свет фар так, будто улицы были залиты жидким металлом.
— Хорош… — тихо произнес он. — Очень хорош, Школьник.
Но уже через секунду лицо Шенг Ли снова стало неподвижным и холодным.
— Только этого мало.
Теперь он понимал, что делать дальше.
Нужно было искать не место встречи.
Нужно было искать точку, где Школьник начинал нервничать и вести себя осторожнее обычного.
Потому что именно там находилось настоящее логово.
И желательно найти его раньше, чем туда съедутся все те люди, которых Кириллыч собирался похоронить одним ударом.
Утром Шенг Ли принесли новую пачку фотографий наружного наблюдения. Вместе с бумагами передали флешку с видеозаписями всех контактов Школьника за последние сутки. Его люди уже давно усвоили простое правило - сырые отчеты начальнику лучше не нести. Перед тем как информация попадала к Шенг Ли, она проходила через несколько проверок. Каждый автомобиль пробивался по базам, лица сравнивались с архивами, а случайные прохожие проверялись до тех пор, пока не становилось понятно, случайные они или нет.
Шенг Ли молча вставил флешку в ноутбук и включил запись. На экране появилась промзона, которую он еще вчера отметил на карте как наиболее вероятный район для проведения сходки. Серое небо, мокрый асфальт, старые ангары и редкие фонари создавали ощущение места, которое город давно вычеркнул из своей жизни. Именно такие районы обычно и выбирают люди вроде Школьника — там, где ночью можно стрелять хоть из пулемета, а ближайшие жильцы сначала подумают на петарды или разгрузку металлолома.
Картинка дрогнула. Из темного внедорожника вышел Школьник. Даже здесь он двигался осторожно и без лишней суеты. На нем была обычная ветровка с натянутым капюшоном, темные очки и кепка, опущенная почти на глаза. Для случайного прохожего — ничем не примечательный человек. Но Шенг Ли слишком хорошо изучил своего противника, чтобы обмануться такой маскировкой.
Он внимательно следил за каждым движением Школьника и вдруг поймал себя на мысли, что тот ведет себя здесь иначе, чем во время поездок по ложным объектам. Возле ресторанов и загородного дома Школьник играл роль человека, который выбирает место - задерживался, ходил по территории, иногда даже нарочито медленно. Здесь же все выглядело совсем по-другому. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда по сторонам. Он не изучал местность — он уже прекрасно ее знал.
Через несколько секунд к нему подошел плотный мужчина в черной куртке с папкой под мышкой. Разговор длился меньше минуты. Школьник передал ему конверт, они коротко кивнули друг другу и спокойно разошлись в разные стороны.
Шенг Ли остановил запись и открыл подготовленную справку.
Андрей Белов. Частный предприниматель. Владелец большей части промзоны и нескольких складских помещений на ее территории.
Шенг Ли скользнул глазами по остальной информации и отбросил бумаги в сторону. Каким образом этот Белов успел в свое время прибрать к рукам целый кусок промышленной территории, его совершенно не интересовало. В России подобные истории редко обходились без криминала, чиновников и чьих-то сломанных судеб. Гораздо важнее было другое — теперь картина наконец сложилась полностью.
Он открыл снимки объекта и медленно откинулся на спинку кресла. На экране был огромный промышленный ангар с широкими боковыми воротами. Туда свободно могли заехать сразу несколько автомобилей, причем с обеих сторон. Внутри хватило бы места не только для десятка машин, но и для небольшого самолета. Вокруг — старая промзона, бетон, ржавые склады, редкие сторожа и почти полное отсутствие случайных людей.
Школьник действительно выбрал отличное место.
Удобные подъезды. Несколько путей отхода. Минимум свидетелей.
Толстые бетонные стены, через которые плохо проходит звук.
Шенг Ли даже невольно усмехнулся. За последние дни он настолько накрутил себя, что уже начал видеть в Школьнике человека, просчитывающего десять ловушек вперед. Но теперь все выглядело куда проще и логичнее. Школьник не строил сложную западню. Он просто профессионально отвел внимание в сторону, показал наружке три ложных объекта и спокойно подготовил настоящее место для сходки.
Это было умно. Очень умно.
Но без лишней театральщины.
Шенг Ли снова запустил запись и еще раз посмотрел на территорию ангара. Нет, это не похоже на засаду. Если бы Школьник собирался заманить их в ловушку, он выбрал бы тесное помещение с ограниченными выходами, где можно было бы быстро запереть противника и устроить мясорубку. Здесь же все говорило об обратном. Простор, несколько выездов, возможность быстро эвакуировать людей в случае нападения. Школьник готовил безопасную площадку для серьезного разговора, а не поле боя.
Шенг Ли взял телефон и начал отдавать распоряжения своим людям. Он приказал круглосуточно держать промзону под наблюдением, не упуская из виду ни одного движения. Одновременно он велел продолжать контроль над ресторанами и загородным домом, чтобы не спугнуть Школьника раньше времени.
— Если начнется завоз продуктов, алкоголя, мебели, генераторов или появится дополнительная охрана — докладывать сразу, — спокойно сказал он в трубку. — Любое движение на объекте фиксировать. Мне нужен полный контроль.
Отключив телефон, Шенг Ли еще раз посмотрел на фотографию ангара. Теперь оставалось только дождаться дня сходки. А дальше все зависело лишь от того, кто окажется быстрее — Школьник со своей осторожностью или люди Кириллыча, которые уже мысленно превратили этот ангар в братскую могилу.

                «ЮВЕЛИРНАЯ РАБОТА»

— А я тебе что говорил? — довольно произнес Кириллыч, откинувшись в кресле. — Слушай меня всегда и не пропадешь.
На его лице появилась редкая улыбка человека, который наконец почувствовал запах чужого поражения. Он буквально ожил за последние сутки. Еще недавно нервный и раздраженный, теперь Кириллыч ходил по кабинету с таким видом, будто уже держал Школьника за горло.
Шенг Ли стоял, напротив молча и без эмоций наблюдал за своим боссом. Он давно заметил одну вещь, чем ближе Кириллыч подбирался к цели, тем сильнее начинал напоминать азартного игрока, которому внезапно пошла карта. А азарт в таких делах почти всегда заканчивался кровью.
— Ты точно уверен, что сходка будет именно там? — спросил Кириллыч, резко остановившись возле окна.
— Да, — спокойно ответил Шенг Ли. — Я приставил к Школьнику наружку. Кстати, он довольно быстро вычислил наблюдение. В один из дней Школьник провел около трех часов в загородном доме. Для моих людей это выглядело нормально, но именно в тот момент его там не было. Позже, в другой день, он специально оставил машину возле заправки, вышел через черный ход и на другой машине поехал встречаться с владельцем ангара, где и пройдет сходка.
Шенг Ли подошел к столу и разложил фотографии.
— Сегодня четверг. Судя по активности на объектах и докладам наблюдателей, сходка состоится уже завтра. Значит, у меня остается всего одна ночь, чтобы подготовить сюрприз для всех, кто туда приедет.
Кириллыч довольно кивнул.
— Поддерживаю. Обосраться мы не можем. Слишком высокие ставки. После их смерти перед нами откроются такие возможности, что ты даже представить не можешь.
Шенг Ли спокойно посмотрел на него.
— А вместо этих не придут другие? Такие же?
Кириллыч усмехнулся и медленно покачал головой.
— Придут обязательно. Только не такие правильные и упертые, как нынешние. На их место придут люди, с которыми можно будет договариваться. Люди, которые понимают цену денег. А деньги там будут такие, что российский бюджет покажется мелочью на карманные расходы.
Он подошел ближе и заговорил тише:
— Ты даже представить себе не можешь, о каких суммах идет речь.
— Наверное, могу, — спокойно ответил Шенг Ли. — Под вашим началом я и тех денег, которые сейчас имею, никогда бы не увидел.
— Вот именно, — довольно произнес Кириллыч. — Поэтому не теряй времени. Езжай в Хабаровск и подготовь там все так, чтобы от этого ангара ничего не осталось. Хочу, чтобы вместе с ним в воздух взлетели еще несколько кварталов вокруг.
Шенг Ли едва заметно нахмурился.
— От такого количества взрывчатки могут пострадать невинные люди.
Кириллыч махнул рукой так равнодушно, будто речь шла о мусоре.
— Ничего страшного. Нарожают новых. У нас в России говорят: лес рубят — щепки летят.
Последнюю фразу он специально произнес по-русски, до сих пор не подозревая, что Шенг Ли уже давно прекрасно понимает язык. Более того — при необходимости мог спокойно говорить, но знать об этом Кириллычу было совершенно необязательно.
Шенг Ли ничего не ответил. Только коротко кивнул, развернулся и вышел из кабинета.
Через несколько минут его автомобиль уже мчался по трассе в сторону Хабаровска. Он старался успеть до полной темноты. Дорога занимала почти пять часов, а впереди еще оставалась работа — заехать на склад, забрать взрывчатку, незаметно проникнуть на объект и подготовить систему дистанционного подрыва.
Когда город окончательно утонул в ночи, Шенг Ли уже двигался по территории промзоны. Он был одет во все черное и почти растворялся среди ржавых конструкций, бетонных стен и теней старых складов. За спиной висел тяжелый рюкзак, набитый взрывчаткой.
Охраны вокруг не было вообще.
Похоже, Школьник настолько был уверен, что про ангар никто не знает, что даже не выставил наблюдение по периметру.
Это немного насторожило Шенг Ли, но он быстро отбросил сомнения. Иногда даже осторожные люди начинают верить в собственную неуязвимость.
Работал он быстро и методично. Закладки появлялись возле несущих конструкций, вдоль стен, под металлическими балками и в местах, где взрыв должен был сложить весь ангар внутрь, превратив его в гигантскую бетонную могилу.
Когда минирование почти завершилось и оставалось только вывести радиосигнал на дистанционный подрыв, Шенг Ли вдруг услышал внутри ангара шаги.
Он замер мгновенно.
Тело стало неподвижным, дыхание исчезло, а сам он словно растворился в темноте. В такие моменты Шенг Ли действительно напоминал хищника, которого невозможно заметить, пока он сам этого не захочет.
И вдруг вспыхнул яркий свет.
Огромный ангар залило белым холодным сиянием.
— Тебе бессмысленно дергаться, — спокойно раздался чей-то голос. — Ангар окружен. Выходи из тени и подойди сюда.
В голове Шенг Ли вспыхнула только одна мысль.
Ловушка. Его переиграли.
Но вместе со злостью внутри поднялось и другое чувство — азарт. Шенг Ли был мастером запрещенного боевого кунг-фу, и страх в его системе координат давно перестал существовать. Наоборот, он вдруг поймал себя на мысли, что хочет увидеть человека, который сумел его сюда заманить.
А вдруг это сам Школьник?
Глаза постепенно привыкли к яркому свету. Шенг Ли медленно вышел из-за металлической колонны и увидел его.
Школьника.
Тот стоял совершенно спокойно, засунув руки в карманы куртки, и едва заметно улыбался краем губ. От неожиданного прилива эмоций Шенг Ли даже почувствовал, как внутри становится жарко. Столько лет ожиданий, поисков и ненависти — и вот этот человек стоит перед ним на расстоянии нескольких метров.
Шенг Ли улыбнулся в ответ, хотя под балаклавой этого никто не видел. Медленно стянув маску с лица, он сделал несколько шагов вперед.
Теперь он мог хорошо рассмотреть Школьника. Тот оказался моложе, чем он ожидал. На вид ему было не больше тридцати, хотя взгляд и лицо человека, прошедшего слишком многое, делали его старше. Крупный, плотный, выше Шенг Ли почти на голову, он держался так спокойно, будто пришел не на смертельную встречу, а на обычный разговор.
Не выдержав, Шенг Ли заговорил по-английски:
— Что тебя так веселит? Или ты уже понял, что это последний день в твоей жизни?

Школьник заметно удивился, увидев перед собой китайца, да еще и говорящего на хорошем английском.
— Меня веселит то, что вы с Кириллычем оказались настолько предсказуемыми, — спокойно ответил он на том же языке. — Я не ждал самого Кириллыча. Я ждал человека, которого он сюда отправит гадить. И, как видишь, дождался.
Шенг Ли даже на секунду остолбенел. Английский у Школьника был почти идеальным. Без русского акцента, без запинок.
— Почему ты решил, что я работаю на Кириллыча? Может, у меня с тобой свои счеты?
Школьник слегка прищурился.
— Со мной? Мы знакомы? Что я тебе сделал?
— Заочно. Ты убил моего учителя Дю Ханя в Харбине. На подпольной арене.
Школьник несколько секунд смотрел на него молча, а потом кивнул.
— Помню этого китайца. Очень достойный боец. Возможно, даже великий мастер. Но в тот вечер ему просто не повезло встретиться со мной.
— Я был там, — тихо сказал Шенг Ли. — Сидел на трибуне и смотрел ваш бой. А потом видел, как тебя в наручниках посадили в машину.
Школьник нахмурился.
— Подожди… Так ты реально не человек Кириллыча?
— Я работаю на него, — спокойно ответил Шенг Ли. — Но только потому, что это был единственный способ подобраться к тебе. Ты даже не представляешь, как долго я ждал этой встречи.
Школьник усмехнулся и слегка развел руками.
— Ну вот. Твоя мечта сбылась. Я стою прямо перед тобой. Хочешь отомстить за учителя — давай. У меня как раз есть немного свободного времени.
От этой спокойной самоуверенности Шенг Ли улыбнулся уже по-настоящему. Он медленно встал в боевую стойку, вытянув вперед левую руку, словно отвлекая внимание противника. На самом деле пальцы уже скользили к спрятанным на теле кунаям.
Шенг Ли никогда не расставался со своими ножами и считался мастером их молниеносного броска.

                «НОВЫЙ ДРУГ»

Я смотрел на китайца и все больше убеждался, что возможно, передо мной стоял самый опасный человек из всех, кого мне доводилось встречать. Человек, прошедший через черт знает что ради одной-единственной цели — добраться до меня.
Сколько дорог он прошел ради этой встречи. Сколько людей обошел, сколько дверей открыл. Даже к Кириллычу сумел подобраться так близко, чтобы вытаскивать через него информацию обо мне. С таким противником нельзя было расслабляться ни на секунду. Если этот узкоглазый действительно так хорош, как его покойный учитель, то драка обещала стать очень веселой. И сюрпризы с его стороны начались сразу же.
В какой-то момент мое пространство замедлилось. Я увидел короткую вспышку металла — что-то летело мне точно в голову. Я легко сместил голову в сторону, буквально на пару сантиметров, и возле виска со свистом пролетел метательный нож. Кунай.
Но китаец не собирался ждать результата броска. Пока нож летел ко мне, этот ублюдок уже сократил дистанцию и начал работать руками и ногами так, будто у него внутри стоял двигатель. Удары посыпались один за другим: джебы, боковые, удары коленями, подсечки, вертушки. Он двигался резко, быстро, словно вообще не касался пола. Я медленно отходил назад, благо ангар был пустой и пространства хватало.
Внезапно китаец сделал сальто назад, и я снова заметил металлический блеск.
Еще один кунай.
— Слышь, хорош ножами кидаться, дерись нормально, — недовольно бросил я на русском.
И чуть не охренел, когда он спокойно ответил мне чистейшим русским языком:
— В бою любые методы хороши. Особенно когда знаешь, против кого выходишь.
Ну что ж, китаёза. Пока только ты работаешь, а я отбиваюсь. Пора и мне показать, что умею.
В следующий миг он снова прыгнул в воздух, закручивая корпус в очередной вертушке. И именно в этот момент я всадил ему правый кулак прямо в солнечное сплетение.
Удар получился таким, что китайца буквально отбросило назад. Но даже улетая, этот гаденыш успел метнуть в меня еще один кунай. Я легко ушел в сторону.
Он рухнул на бок, поджал ноги к груди и скорчился от боли. Несколько секунд лежал неподвижно, потом все-таки выпрямился и поднялся на ноги. Видимо, болевой порог у него был не из слабых.
— Если такой удар прилетит тебе в голову — ты сдохнешь, — спокойно сказал я. — Просто предупреждаю. Не особо хочется тебя убивать.
Он ничего не ответил. Только исчезла с лица эта его мерзкая ухмылка. Вместо нее появился холодный, сосредоточенный взгляд.
И тут он снова рванул вперед.
Причем сразу начал швырять кунаи с двух рук, один за другим.
Да сколько же их у него там?
Честно говоря, мне уже становилось скучно. Я видел каждый нож. Они двигались для меня медленно, почти лениво, как пули для Нео в «Матрице».
И в какой-то момент мне самому стало не по себе.
А может, я реально в какой-то гребаной матрице?
Как иначе объяснить все, что со мной происходит? Я бью так, как не бьет ни один человек в мире. В моменты опасности время для меня будто растягивается, а тело продолжает двигаться с прежней скоростью.
Кунаи летели слишком плотно. Увернуться головой уже не получилось бы. Тогда я просто резко махнул рукой перед собой.
Со стороны это выглядело как короткое движение рукой и четыре куная тут же отлетели в сторону, звонко ударившись о бетонный пол.
Китаец резко остановился.
— Этого не может быть… — выдохнул он по-русски. — Как ты развил способность видеть все в замедленном виде?
— Ты про что? Ты чего замер то? Передумал умирать? У меня еще минут пять свободных есть. Подходи.
Он молча кинул в меня еще один кунай. На этот раз я даже не стал скрывать.
Просто поймал нож рукой за лезвие.
Настолько быстро, что со стороны никто бы даже не понял, что произошло. Только секунду назад кунай летел, а потом уже лежал у меня в ладони. Я демонстративно показал его китайцу.
У того буквально отвисла челюсть. Ноги подкосились, и он рухнул на колени.
А потом… заплакал.
Самым настоящим образом.
— Слышь, ты чего? Руками победить не можешь, решил утопить меня в своих слезах? — усмехнулся я.
— Так я и думал… «Ты не человек…» — дрожащим голосом сказал он. — Как тебе удалось развить такую силу и реакцию?
— Тренировался много.
— Много? Да тебе и тридцати нет. Что с тобой произошло?
Он постепенно успокаивался, вытирая слезы рукавом.
— Это у тебя тактика такая? Разговорить меня, усыпить бдительность, а потом воткнуть очередной нож?
— Нет. Ножи закончились. И я больше не хочу с тобой драться.
— Как тебя зовут?
— Шенг Ли.
— Слушай, Шенг Ли. Я не могу тебя отпустить, пока ты не скажешь, где Кириллыч. Я эту ловушку не ради дружеских разговоров устраивал.
— Я расскажу тебе все. Даже больше.
И он действительно рассказал.
Начиная с Китая и заканчивая сегодняшним днем.
Чем дольше я его слушал, тем отчетливее в голове складывался пазл. Особенно про тот месяц, когда Кириллыч внезапно исчез после моего чемпионства в Харбине. Тогда все говорили, будто он уехал в Россию. А оказалось — его похитила китайская диаспора, и вытащил его именно Шенг Ли. Интересно. Очень интересно.
Он рассказал мне абсолютно все. Где стоит вертолет Кириллыча. Как попасть в его офис в Комсомольске-на-Амуре. Какие люди рядом с ним остались.
Потом говорить начал уже я.
Рассказал про семью. Про друзей. Про то, как Кириллыч уничтожил всю мою жизнь.
Разговор вышел долгим. И по лицу Шенг Ли я видел — он начинает ненавидеть Кириллыча ничуть не меньше моего.
Этот человек лишил меня всего. И то, что я не успокоюсь, пока он не перестанет дышать, было очевидно.
— Что будешь делать, когда разберешься с ним? — спросил Шенг Ли.
— Хочу вернуться в бокс. Я обещал своему тренеру, которого Кириллыч убил, что однажды стану чемпионом мира.
— А ты не староват для боксера? — усмехнулся он.
— Мне двадцать четыре.
Он уставился на меня так, будто услышал какую-то дичь.
— Да знаю я, что выгляжу старше. Генетика такая. Я еще в школе выглядел как батя собственных одноклассников.
Шенг Ли впервые за все время усмехнулся по-настоящему.
— И что мне теперь с тобой делать, китайский ниндзя? — выдохнул я.
— Я хочу быть рядом с тобой. Если позволишь. Мне нравится твой путь. И я хочу увидеть, как ты станешь чемпионом.
— Ли, прежде чем идти дальше, мне нужно закончить одно дело.
— Федор. Я сделаю все, что скажешь. Но у меня будет одна просьба. Очень важная.
— Ну давай, жги.
— Ты должен оставить Кириллыча в живых.
Я даже воздухом подавился.
— Об этом речи быть не может. Он убил моих родителей. Уничтожил мое будущее. Ты предлагаешь мне его простить?
Но Шенг Ли спокойно выдержал паузу и тихо ответил:
— Простить — нет. Но для меня это вопрос чести. Он помог моей семье. Обеспечил их и меня в Китае.
— Если он узнает, что ты теперь со мной, твоей семье конец. Поэтому для вашей же безопасности ему лучше сдохнуть.
— Его надо посадить. Пожизненно.
Я нервно рассмеялся.
— Шенг, ты вообще знаешь его связи? Для такого человека тюрьма — это санаторий. Немного денег, нужные звонки, и он снова на свободе. А потом начнется ад. Для тебя. Для семьи. Для всех и в том числе для меня. Я уже один раз не добил эту тварь, теперь придется убедиться, что он сдох окончательно.
Шенг Ли долго смотрел на меня.
— Я не могу позволить тебе убить его. Это вопрос моей чести и мне придется тебя убить.
— Ты только что пытался меня убить. И ничего не вышло. Что изменилось сейчас? Или опять начнешь собирать свои ножички и играть в дартс?
Он понял шутку и тихо хмыкнул.
— Мы с тобой сейчас делим шкуру неубитого медведя, — сказал я. — Давай сначала поймаем эту тварь. А там посмотрим.
— Какого медведя? — серьезно спросил Шенг Ли. — Я вижу только обиженного на весь мир медвежонка.
— Пипец… Еще один Лёлик-юморист на мою голову.
— Кто такой Лёлик?
— Это человек, которого ты при встрече захочешь придушить.
Я засмеялся и протянул ему руку.
Шенг Ли несколько секунд смотрел на нее, потом крепко пожал.
— Значит, работаем вместе? – спросил он.
— Тогда слушай внимательно, — сказал я. — Сейчас расскажу, что тебе предстоит сделать.

                «ВЗРЫВ»

Через пять часов Шенг Ли подъехал к офису Кириллыча, который уже давно стал для него не просто местом работы, а своеобразной точкой отсчёта всей его нынешней жизни. Над городом только начинал разливаться рассвет. Сквозь лёгкую утреннюю дымку пробивались первые солнечные лучи, окрашивая стеклянные фасады зданий в бледно-золотистый цвет. До начала рабочего дня оставалось ещё достаточно времени, однако возвращаться в офис или пытаться уснуть Ли совершенно не хотелось.
Ночь выдалась слишком насыщенной, чтобы организм мог так просто переключиться на отдых. События последних часов до сих пор проносились перед глазами яркими вспышками, а встреча со Школьником заставила его взглянуть на многие вещи совершенно иначе.
Теперь он окончательно убедился в том, что раньше лишь смутно чувствовал. Среди всех бойцов, которых ему довелось видеть за свою жизнь, Школьник стоял особняком. Победить такого человека в честном поединке было практически невозможно. Конечно, всегда существовали другие способы устранить противника. Можно было подкрасться со спины, воспользоваться моментом, когда тот расслабится, или решить вопрос одним выстрелом с безопасного расстояния. Однако подобные методы никогда не вызывали у Шенг Ли уважения. Они не имели ничего общего с тем понятием чести, которому его учили с самого детства.
Откинувшись на сиденье автомобиля, он задумчиво смотрел на светлеющее небо и вновь прокручивал в голове события последних месяцев.
С одной стороны находился Кириллыч — человек, который когда-то буквально изменил его жизнь. Благодаря ему родители Ли в Китае больше не знали нужды, могли спокойно жить, не переживая о завтрашнем дне, а сам Шенг получил возможности, о которых прежде не смел даже мечтать. За подобную помощь принято платить верностью, и Ли прекрасно это понимал.
Но существовала и другая сторона медали.
Кириллыч был человеком, который распоряжался чужими судьбами с такой же лёгкостью, с какой подписывал финансовые документы. Он покупал людей, ломал их жизни, сталкивал между собой, а затем наблюдал за последствиями со стороны. Деньги давно стали для него универсальным оружием, а власть превратилась в зависимость, от которой он уже не мог отказаться. Там, где появлялся Кириллыч, неизменно оставались разрушенные судьбы, кровь и страх.
Шенг Ли слишком долго находился рядом с ним, чтобы питать какие-либо иллюзии.
Именно поэтому вопрос выбора не давал ему покоя.
Остаться рядом с Кириллычем означало сохранить привычную жизнь, деньги и безопасность. Это сулило комфортное будущее, дорогие машины, роскошные дома и уверенность в завтрашнем дне. Однако вместе с этим ему пришлось бы постоянно жить в ожидании удара. Каждый день оглядываться через плечо, внимательно присматриваться к прохожим и помнить о том, что люди Школьника способны найти врага практически в любой точке мира.
Конечно, деньги Кириллыча открывали огромные возможности. Новые документы, другое имя, переезд в далёкую страну и даже пластическая операция могли превратить человека в призрак, которого невозможно отыскать.
Эта мысль неожиданно показалась Ли настолько нелепой, что он усмехнулся.
Он представил себе разговор с родителями, которым пришлось бы менять внешность только потому, что их сын однажды сделал неправильный выбор, и сразу понял, насколько абсурдно всё это выглядит.
Нет, такой вариант не подходил.
Тогда оставался второй путь.
Путь Школьника.
Этот человек был гораздо ближе ему по духу, хотя и сам давно увяз в криминальном мире. Ли прекрасно понимал, что рассказы о свободном уходе из подобных кругов чаще всего остаются лишь красивыми разговорами. Люди, оказавшиеся внутри системы, редко получают возможность просто развернуться и начать новую жизнь.
Однако Школьник почему-то заставлял поверить в обратное.
Возможно, потому что он не был похож на остальных.
Возможно, потому что в нём ещё оставалось что-то настоящее.
А может быть, потому что сам Ли хотел верить в подобный исход.
Если Школьнику действительно удастся вырваться из криминального болота и вернуться в спорт, он мог бы стать большой звездой профессионального бокса. Шенг Ли неожиданно поймал себя на мысли, что ему хотелось бы быть частью этого пути. Он представлял многотысячные арены, напряжённую атмосферу перед выходом на ринг, подготовку к очередному поединку и долгие перелёты между странами. В его воображении возникала совсем другая жизнь — без тайных встреч, взрывчатки и бесконечной войны за влияние.
Но всякий раз, когда эта картина начинала казаться реальной, в памяти всплывало обещание, которое он когда-то дал самому себе.
Именно оно мешало принять окончательное решение.
Мысли снова и снова возвращались к одному и тому же месту, заставляя его ходить по кругу. Незаметно для самого себя Шенг Ли задремал, а разбудил его резкий автомобильный сигнал, прозвучавший совсем рядом.
Он вздрогнул, мгновенно открыл глаза и первым делом посмотрел на часы. Стрелки показывали начало десятого.
— Чёрт... — выругался он, резко распахивая дверь автомобиля.
Через несколько секунд Ли уже быстрым шагом пересекал стоянку, направляясь к зданию офиса.
Кириллыч находился у себя в кабинете и выглядел настолько довольным жизнью, что даже позволил себе пошутить.
— Ну что, китайский Шумахер, — усмехнулся он, едва Ли вошёл в кабинет, — мне доложили, что ты появился на парковке ещё около пяти утра. До номера добраться не сумел?
— Решил немного посидеть в машине и незаметно для себя уснул, — ответил Ли. — До последнего боролся со сном, но организм всё-таки победил.
Кириллыч внимательно посмотрел на него, словно пытаясь разглядеть что-то за привычным спокойствием своего телохранителя.
— Ну и как всё прошло? Удачно съездил?
Вопрос прозвучал буднично, однако Шенг Ли сразу уловил скрытый смысл.
Впрочем, причин для беспокойства у него не было. Он был уверен, что ночная встреча со Школьником осталась там же, в ангаре. Школьник не относился к числу людей, которые станут искать обходные пути или пытаться кому-то что-то доказывать. Кроме того, о местонахождении Кириллыча знал только сам Ли. Перед тем как добраться до склада, он неоднократно проверялся и не обнаружил ни малейших признаков слежки.
— Всё сделано, как договаривались, — спокойно ответил он.
Достав телефон, Ли протянул его Кириллычу.
— Склад полностью подготовлен. Взрывное устройство подключено к этому аппарату. Здесь только один номер, и для активации достаточно нажать кнопку вызова.
Кириллыч взял телефон и задумчиво покрутил его в руках.
— Ты уверен, что они соберутся именно сегодня?
— Внутри всё подготовлено для встречи. Уже расставлены столы, оборудована кухня, завезены продукты и кофе. По всем признакам мероприятие должно состояться именно сегодня. Неизвестно только точное время начала.
— Это не проблема, — уверенно сказал Кириллыч. — Наши люди обязательно передадут информацию.
Он открыл ящик стола и достал ещё три совершенно одинаковых телефона.
— Кстати, пока тебя не было, я решил не ограничиваться одним объектом. Мои люди подготовили ещё два ресторана и загородный дом.
Шенг Ли почувствовал, как внутри неприятно сжалось.
— Для чего?
— Чтобы исключить любые ошибки.
— Но, если встреча пройдёт только в одном месте, зачем уничтожать остальные объекты? Там могут оказаться совершенно посторонние и ни в чем не повинные люди.
Кириллыч посмотрел на него с холодным раздражением.
— Разве я не говорил, что права на ошибку у нас нет и мы не можем обосраться?
Он поднялся из кресла и медленно прошёлся вдоль окна.
— Ставки стали слишком высокими.
На несколько секунд он замолчал, после чего повернулся к Ли и понизил голос.
— Есть ещё одна причина, о которой я раньше не рассказывал.
Шенг Ли внимательно посмотрел на него.
— На меня вышли очень серьёзные люди.
Последние слова Кириллыч произнёс почти шёпотом.
— Люди с самого верха. Из Москвы.
В кабинете повисла напряжённая тишина.
— Им нужно, чтобы про Мухина, Школьника и остальных забыли раз и навсегда. Причём забыли настолько громко, чтобы это стало уроком для всех остальных.
Он постучал пальцем по лежащим на столе телефонам и усмехнулся, хотя в этой усмешке не было ни капли веселья.
— Там наверху наконец то решили заняться криминальным миром всерьёз. Поэтому времена меняются, Ли, и очень скоро многих из тех, кто сегодня считает себя неприкасаемым, просто сотрут с шахматной доски и замочат в сортире.
Едва последние слова растворились в тишине кабинета, как на столе Кириллыча резко зазвонил стационарный телефон. Он не проявил ни малейшего беспокойства, словно давно ждал этого сигнала. Неторопливо протянув руку, снял трубку и спокойно произнёс:
— Слушаю.
Несколько секунд он молча смотрел в сторону окна, слушая собеседника.
— Информация проверена? — спросил он после короткой паузы.
Снова наступило молчание. Кто-то на другом конце провода докладывал обстановку, и по выражению лица Кириллыча было нетрудно догадаться, что на всех объектах началось движение.
— Отлично. Хорошая работа. Оставайтесь на связи и доложите через пятнадцать минут, когда всё окончательно завертится.
Он положил трубку и сразу потянулся к телефонам, лежавшим перед ним на столе. Не говоря ни слова, Кириллыч взял первый аппарат и нажал кнопку вызова. Дождавшись соединения, он тут же сбросил звонок. Затем удовлетворённо кивнул самому себе и потянулся за следующим телефоном.
Так повторилось ещё раз.
И ещё.
И ещё.
Четыре коротких звонка. Четыре нажатия кнопки. Четыре сигнала, за которыми должны были последовать кровь, огонь и смерть.
Шенг Ли наблюдал за происходящим и чувствовал, как внутри поднимается тяжёлая волна отвращения. Ему казалось невозможным, что человеческая жизнь может зависеть от столь простого движения пальца. Перед ним сидел человек, который распоряжался чужими судьбами так же легко, как перелистывал страницы книги.
В этот момент выбор, который ещё недавно казался сложным, стал предельно очевидным.
Никакие деньги не стоили того, чтобы закрывать глаза на подобное. Такие люди должны быть надолго изолированы от общества. Школьник оказался прав. Кириллыч заслуживал самого сурового наказания из всех возможных.
Однако Шенг Ли понимал и другое.
Он не имел права самостоятельно приводить этот приговор в исполнение.
Это должен был сделать сам Школьник.
Прошло около пятнадцати минут.
Стационарный телефон снова ожил резкой трелью. Кириллыч немедленно поднял трубку.
Несколько секунд он слушал доклад, после чего его губы тронула едва заметная улыбка.
Всё прошло штатно. Собеседник посоветовал включить телевизор.
Не выпуская телефонную трубку из руки, Кириллыч взял пульт и нажал кнопку. Экран вспыхнул, и почти сразу начался экстренный выпуск новостей.
На фоне дыма, мерцающих проблесковых маячков и языков пламени стояла молодая журналистка.
— Мы находимся на месте одного из взрывов, произошедших пятнадцать минут назад в Хабаровске. Напомню, что в разных районах города практически одновременно прогремели четыре взрыва. Есть погибшие и пострадавшие. Сотрудники милиции устанавливают обстоятельства случившегося, а пожарные расчёты продолжают борьбу с огнём, который распространяется с большой скоростью.
Кириллыч смотрел на экран с тем же равнодушием, с каким несколько минут назад нажимал кнопки телефонов.
— Мне нужна информация о погибших, — сказал он, повернувшись к Шенг Ли. — Займись этим лично. Подними своих людей, отправь их в хабаровский морг. Немедленно. Мне нужно знать, погиб ли Школьник вместе со своими дружками или нет.
Он немного помолчал и холодно добавил:
— Иди работай.
Шенг Ли молча кивнул и направился к выходу. Дверь кабинета закрылась за его спиной.
Оказавшись в коридоре, он прислонился к ней спиной и медленно закрыл глаза. Сердце колотилось так сильно, словно пыталось вырваться из груди. Перед внутренним взглядом вставали картины пылающего города, искорёженного металла, завалов и людей, которые всего несколько минут назад ещё жили своей обычной жизнью.
Он глубоко вдохнул и сжал кулаки. Сейчас ему было безразлично всё остальное.
Лишь бы Школьник остался жив.

                «КОРОНАЦИЯ»

С самого утра настроение у всех было на редкость бодрым. Мы мчались к складу в промышленной зоне, где должна была состояться сходка и коронация Мухина. Павел Игнатьевич выглядел так, будто собирался не на криминальное мероприятие, а на вручение государственной награды. Безупречный костюм сидел на нём как влитой, белоснежная рубашка буквально сияла чистотой, а лакированные туфли отражали солнечный свет.
От него исходил дорогой аромат парфюма, и этот запах неожиданно напомнил мне Рапиру. Моего друга, которого уже давно не было в живых. Он был настоящим фанатом ароматов, коллекционировал редкие духи и всегда пах дорого, стильно и уверенно. Казалось, запахи были частью его характера.
Мы шли колонной из трёх машин и на хорошей скорости влетели на территорию промбазы. Когда впереди показался нужный ангар, я попросил Лёлика остановиться. Мы с Мухиным вышли из автомобиля и демонстративно закурили.
Остальные машины, не сбавляя хода, въехали внутрь ангара.
Почти сразу кто-то из наших начал закрывать тяжёлые металлические ворота.
— Что ты задумал, Федя? Почему мы вышли? Что вообще происходит? — начал нервничать Муха.
Я спокойно сделал ещё несколько затяжек. Сигарета догорела почти до самого фильтра. Выбросив окурок на бетон, я коротко сказал:
— Пошли.
Мы вошли внутрь ангара. Собравшихся было много.
Я даже не стал тратить время на объяснения.
— У нас меньше десяти минут! Погнали! Быстро!
Слова подействовали мгновенно.
Люди сорвались с мест, словно по тревоге. Началась организованная суета. Кто-то хватал вещи, кто-то отдавал команды, кто-то уже бежал к выходу.
Все, кроме Мухина.
Он стоял посреди ангара и смотрел на меня с таким выражением лица, будто я устроил дешёвый спектакль, забыв предупредить главного героя об участии.
Через пару минут помещение практически опустело. Мы быстрым шагом вышли наружу.
Возле нас тут же остановилась старая «Ауди» с наглухо затонированными стёклами. Следом подъехала ещё одна машина. Потом третья.
Это прибыл экипаж сопровождения Миши Широбокова с пацанами.
По заранее подготовленному маршруту мы покинули ангар через другой выезд и, чтобы не привлекать лишнего внимания, остались на территории промбазы. Машины скрылись между производственными постройками.
Перед нами находились ворота. Оставалось только открыть их и уехать. Но мы ждали.
Мухин нервно ёрзал на сиденье. Лёлик курил одну сигарету за другой. Остальные время от времени косились в мою сторону, явно пытаясь понять, что происходит.
А потом мир взорвался.
За нашими спинами прогремел такой удар, что машины буквально подбросило и протащило вперёд на несколько метров. Металл застонал, стёкла задрожали, а ударная волна прокатилась по территории промбазы, словно невидимый таран.
На мгновение показалось, что сейчас мы просто вынесем ворота вместе с петлями.
Позади в небо уже поднимался густой столб дыма.
Я достал телефон.
Выждал несколько минут и набрал номер Миши.
— Открывай. Поехали.
Через минуту из машины сопровождения выскочил боец и распахнул ворота.
Мы стартовали практически одновременно.
— Гони, — сказал я Лёлику, назвав адрес.
Ещё ночью я попросил Широбокова организовать нам небольшую страховку. После нашего выезда его люди должны были перекрыть дорогу и устроить небольшое ДТП, заблокировав проезд всем желающим.
Пяти минут было более чем достаточно.
За это время нас уже никто бы не догнал.
— Это всё ты устроил? — наконец не выдержал Муха. — Обязательно было взрывать ангар? А если там люди остались? Если кто-то пострадал? И где наши «мерседесы»? Они тоже взлетели на воздух?
Вопросы посыпались один за другим.
— Павел Игнатьевич, скажу только одно. Всё это действительно организовал я. Кроме самого взрыва. О том, что ангар заминирован по приказу Кириллыча, я узнал только ночью. Кнопку нажимал не я. И не исключено, что её нажал лично Кириллыч.
Муха несколько секунд молчал.
— А сейчас мы куда едем?
Я усмехнулся.
— Как куда? На коронацию. Нас там со вчерашнего вечера ждут.
Через полчаса мы подъехали к нужному зданию.
По дороге навстречу то и дело проносились машины скорой помощи и пожарные расчёты.
Ничего себе шум поднялся из-за одного ангара.
— Лёлик, посигналь.
Тот нажал на клаксон.
Спустя минуту из КПП вышел боец в камуфляже с автоматом на плече. Ленивой походкой он приблизился к машине и заглянул в приоткрытое окно.
— Цель визита?
— Скажи, что мы к Тимофею Петровичу. Он нас ждёт.
Услышав имя начальника, солдат мгновенно оживился. Сонливость как рукой сняло.
Ворота открылись, и мы въехали внутрь.
— Федя, ты можешь объяснить, что происходит? — нахмурился Муха. — Я здесь когда-то сидел на предвариловке и суда ждал.
— Да ну на хер... Это что, зона? — испуганно спросил Лёлик.
Пока машина двигалась по территории СИЗО, Мухин устроил ему полноценный ликбез. Объяснил разницу между зоной, тюрьмой и следственным изолятором.
Лёлик слушал так внимательно, словно сдавал вступительные экзамены.
Когда мы подъехали к нужному корпусу, нас уже ждал сотрудник оперативной части в звании майора. Он стоял возле входа и курил, переступая с ноги на ногу.
Мы с Мухиным вышли из машины.
И тут нас окликнул Лёлик.
— Мужики, а можно мне с вами?
Мухин поднял руки на уровень головы и изобразил такое раздражение, что я не выдержал и расхохотался.
— Лёлик, «мужик» — это отдельная категория в уголовном мире. Такой же солдат этой армии, как рядовой в обычной. Нас с Павлом Игнатьевичем к этой категории относить не стоит. Особенно его. Он в высшей иерархии воровского мира.
Я усмехнулся.
— Вернее очень скоро будет.
Лёлик непонимающе заморгал.
— И отвечая на твой вопрос — нет. Лучше тебе вообще не переступать порог этого заведения. Оставайся в машине и следи за обстановкой.
По дороге я вкратце рассказал Мухину о договорённости с «хозяином» СИЗО.
О том, что за хорошие деньги нам выделили сразу несколько камер. Муха сначала посмотрел на меня как на сумасшедшего. Потом понял, что я не шучу.
— Не удивляйся, Павел Игнатьевич. Сейчас такие времена. За деньги можно купить практически всё. Даже место в камере следственного изолятора.
После этого я сообщил ему ещё одну новость.
Все воры, которые должны участвовать в коронации, прибыли сюда ещё вчера.
Идея провести церемонию именно в этих стенах им настолько понравилась, что они назвали её высшей степенью уважения.
Через некоторое время и после распития небольшой дозы свежезаваренного чифиря, началось таинство, атмосфера изменилась мгновенно. Даже воздух словно стал тяжелее.
Мухин стоял перед присутствующими авторитетами и твёрдым голосом произнёс:
— Я мёртв. У меня нет родных и близких. Для меня существует только воровской закон и братва. Я жил, живу и буду жить только по воровскому закону. Обязуюсь соблюдать воровской закон, гордо носить воровскую масть и работать на благо своей братвы.
После этого один из воров обратился к присутствующим и спросил, известно ли кому-нибудь о причинах, препятствующих принятию Мухина в воровскую семью.
Ответом стала тишина.
Тогда было объявлено, что отныне Павел Игнатьевич, он же Муха, является вором в законе.
Мне позволили присутствовать на церемонии, хотя подобное категорически запрещалось традициями.
Но Мухин настоял. Никто из воров не возражал.
Более того, некоторые из них открыто говорили, что ему повезло иметь такого преемника.
Только вот сам Мухин не стал рассказывать собравшимся одну важную деталь о том, что я уже принял решение уйти из криминального мира и начать совсем другую жизнь.

                Глава № 10 «ПРОВЕРКА НА ВЕРНОСТЬ»

Мы ехали по городу вместе с Лёликом, и я не находил себе места. Нервы были натянуты до предела. Пока мы с Мухиным ехали в СИЗО, город словно накрыла волна безумия — прогремели ещё три взрыва. И хуже всего было то, что произошли они именно там, где незадолго до этого появлялся я сам. В тех самых местах, где бронировал рестораны и загородный дом для фальшивой сходки.
Когда Мухин узнал адреса и быстро сопоставил факты, его будто сорвало с цепи. Такой разнос мне не устраивали уже давно. В какой-то момент хотелось просто исчезнуть, провалиться сквозь землю и больше никого не видеть. Он орал так, что дрожали стекла в машине, а Лёлик испугано оборачивался. По его словам, именно я оставил следы, по которым этот обезумевший ублюдок Кириллыч без труда вышел на нужные точки. А дальше сделал то, что умел лучше всего — ударил без предупреждения.
Все три взрыва произошли практически одновременно. Огненные вспышки, искорёженные здания, кровь, крики, дым и десятки случайных людей, которые вообще не имели отношения к нашим делам. Но для Кириллыча это не имело никакого значения. Его рука не дрогнула ни на секунду. Он отправил на тот свет невиновных так же спокойно, как кто-то выключает свет в комнате. И от мысли, что именно мои действия помогли ему найти эти места, внутри становилось мерзко и тяжело.
Под горячую руку Мухина попал и Лёлик. Будто мало нам было проблем. На полном ходу он влетел в глубокую яму, которую невозможно было заметить в потоке машин. Удар получился такой силы, что диск смяло, словно жестяную банку. Через несколько секунд колесо начало стремительно спускать. Машину повело по дороге, заднюю часть бросило в сторону, и лишь каким-то чудом Лёлик сумел удержать её. Нас мотнуло так, что ещё немного — и мы бы несколько раз перевернулись через крышу.
Но даже это не смогло отвлечь Мухина. Вместо того чтобы радоваться своему новому положению и праздновать победу, он продолжал бесноваться. Курил сигарету за сигаретой, швырял окурки под ноги и орал так, словно хотел перекричать весь город.
Я стоял рядом, молча опустив голову, и всё больше понимал, какую ошибку допустил. Я рассчитывал на хитрого, жестокого и опасного противника, но не учёл самого главного — передо мной был человек, у которого давно поехала крыша. Человек, для которого человеческие жизни ничего не значили.
И всё же одна мысль не давала мне покоя.
Почему во время нашей встречи Шенг Ли ничего не сказал?
Он ведь прекрасно знал Кириллыча. Знал лучше многих. Если бы ему было известно о готовящихся взрывах, он обязательно нашёл бы способ меня предупредить. Пусть намекнул бы, сказал пару слов между делом, дал понять, что надвигается беда.
Нет. Здесь было что-то другое.
Похоже, самого Шенг Ли использовали вслепую. Им играли так же, как и всеми остальными. Иначе объяснить его молчание я просто не мог.
— Слушай, нам бы пар выпустить, а то после разговора с шефом ощущение такое, будто нас обоих через мясорубку прокрутили. Может, по пивку? — предложил Лёлик.
Идея показалась мне на редкость здравой. Голова гудела от последних событий, мысли путались, а напряжение скопилось такое, что его хоть ломом отбивай. Нужно было хоть ненадолго отключиться от происходящего и дать мозгам передышку.
— Пиво без водки — деньги на ветер, — ответил я.
Лёлик тут же расхохотался и, пока мы ехали, начал сыпать цитатами из «Особенностей национальной рыбалки». Оказалось, этот прохиндей знал фильм едва ли не наизусть. Впрочем, не только его. Почти всю отечественную классику он мог пересказывать часами, причём с такой интонацией, будто сам снимался в каждом эпизоде.
Я же был занят другим. Достав телефон, написал Шенг Ли, что нам необходимо встретиться. Сообщил адрес пивного ресторана и предупредил, что буду там около трёх часов.
Ответ пришёл быстро.
«Ок».
К тому моменту, когда Шенг Ли должен был появиться, мы с Лёликом уже успели осушить по две здоровенные кружки пива. На сцене как раз проходил конкурс караоке. Участники сначала исполняли любимую песню, а потом тянули случайную композицию и пытались справиться с тем, что выпадет. Зрелище получилось неожиданно весёлым.
Кто-то фальшивил так, что хотелось вызвать санитаров, кто-то, наоборот, удивлял вполне приличным вокалом. Публика смеялась, свистела, подбадривала конкурсантов и азартно поднимала бокалы.
Я сидел в кепке, надвинув её пониже на глаза. Светиться лишний раз не хотелось, поэтому мы заняли самый дальний и неприметный столик в углу зала. Отсюда отлично просматривалась сцена, а вот нас самих почти никто не замечал.
Я как раз наблюдал за очередным любителем караоке, который пытался уничтожить бессмертный хит девяностых, когда услышал голос Лёлика.
— Слышь, Брюс Ли Джеки Чанович, ты столиком не ошибся? Твои братья сегодня на кухне посуду моют. Быстро съебись отсюда на хер.
Я повернул голову.
За нашим столом сидел Шенг Ли.
Появился он настолько тихо, словно материализовался из воздуха. Китаец сохранял абсолютно невозмутимое выражение лица и смотрел на Лёлика так, будто мысленно уже выбирал наиболее болезненный способ его устранения.
— Ты что, шаолиньский монах, по-русски не понимаешь? — продолжал разогретый пивом Лёлик.
Честно говоря, мне стало любопытно, что будет дальше.
Шенг Ли я знал слишком мало, чтобы предугадать его реакцию. Но даже слепому было понятно, что каждое новое слово Лёлика падает на раскалённую сковородку. Китаец внешне оставался спокойным, однако в его взгляде уже появилось что-то нехорошее.
Я решил не вмешиваться раньше времени и посмотреть, насколько далеко Лёлик сможет зайти. Ли медленно положил руку на стол. Пальцы сжались в кулак. Разжались. Снова сжались.
А затем рука сорвалась вперёд.
Удар был настолько быстрым, что обычный человек даже не успел бы понять, что произошло. Кулак летел точно в переносицу Лёлика.
Но я оказался быстрее.
Моя ладонь встретила предплечье Шенг Ли и резко увела его руку в сторону.
Со стороны всё выглядело довольно нелепо. Будто китаец внезапно решил поправить Лёлику волосы или дотянуться до его уха, а я зачем-то хлопнул его по руке.
После этого Ли медленно повернул голову ко мне.
— Я так понимаю, это и есть твой друг Лёлик? — спокойно произнёс он на русском.
От пива и абсурдности происходящего меня окончательно разобрало. Я расхохотался.
— Я же предупреждал тебя, что при встрече ты захочешь его убить.
Лёлик тоже заржал.
Причём вместо того, чтобы остановиться, почувствовал новый прилив вдохновения и решил продолжить издевательства.
— Слышь, китаеза, а ты вообще смеёшься? По тебе ведь ничего не видно. Вас же бог наградил такими маленькими глазками, что непонятно, открыты они или нет. Ты хоть через них нормально видишь? А если тебя неожиданно напугать, они круглыми станут?
На лице Шенг Ли не дрогнул ни один мускул. Лишь желваки заходили на скулах.
Он посмотрел на меня и перешёл на английский:
— Я закипаю. Ещё немного — и я точно его убью.
Сказано это было настолько спокойно, что звучало куда страшнее любого крика.
Я только сильнее рассмеялся.
Ли покачал головой и наконец позволил себе едва заметную усмешку.
— Но я действительно рад, что ты и твой дебильный друг живы и здоровы. Хотя насчёт твоего друга я не до конца уверен. Думаю, для окружающих было бы лучше, если бы он всё-таки умер.
От услышанного меня снова разобрал смех.
Лёлик, не понимавший ни слова по-английски, переводил взгляд то на меня, то на Шенг Ли и явно чувствовал себя человеком, о котором говорят в его присутствии.
— Ли, может, выпьешь с нами пива? — предложил я. — Нам всем сейчас не помешает небольшая перезагрузка. А потом спокойно обсудим, что будем делать дальше.
Усмешка мгновенно исчезла с лица китайца.
Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом и медленно покачал головой.
— Никакого «дальше» не будет.
Веселье за нашим столом сразу стало тише.
Со сцены доносились пьяные попытки кого-то попасть в ноты, официанты сновали между столиками, публика шумела и смеялась, но для меня всё это вдруг отошло на второй план.
— Что-то случилось?
— Меня отправили в морг, чтобы я подтвердил факт вашей смерти, — спокойно ответил Ли. — Как ты думаешь, что будет, когда я сообщу, что вы оба живы?
Я задумчиво покрутил кружку в руках.
— Ли, не думаю, что для него это станет новостью. Коронация моего босса прошла успешно, а такие новости по Дальнему Востоку разносятся быстрее лесного пожара. Учитывая его возможности и агентурную сеть, уверен, он уже всё знает.
Шенг Ли молча слушал.
— Более того, — продолжил я, — не удивлюсь, если тебя специально отправили в Хабаровск. Просто посмотреть, куда ты пойдёшь, с кем встретишься и о чём будешь говорить.
Лицо Ли осталось невозмутимым, но в глазах что-то изменилось.
Похоже, эта мысль уже приходила ему в голову.
— Поэтому, — сказал я, наклонившись ближе, — тебе нужно как можно быстрее обезопасить своих родных в Китае. Я дам телефон и адрес одного знакомого в Малайзии. Человек надёжный. У него можно будет пересидеть какое-то время, пока мы не убьем эту гниду.
Шенг Ли внимательно смотрел на меня.
— Я очень надеюсь, что ошибаюсь и ты по-прежнему вне подозрений. Но, как говорят у нас в России: — бережёного Бог бережёт.
Лёлик, услышав знакомую поговорку, тут же оживился.
— А не бережёного конвой стережёт, — с важным видом добавил он.
Несколько секунд мы молчали.
Потом я не выдержал и засмеялся первым. Следом рассмеялся Лёлик.
Даже на лице Шенг Ли мелькнуло что-то похожее на улыбку, но длилось это всего мгновение.
Потому что каждый из нас прекрасно понимал, что где-то далеко уже начал двигаться механизм, который очень скоро попытается перемолоть всех троих.

                «ТОЧКА НЕВОЗВРАТА»

На следующий день меня вызвал к себе Мухин.
В отличие от меня, выглядел он так, будто ночь провёл в санатории. Свежий, выспавшийся, гладко выбритый. От него пахло дорогим парфюмом и уверенностью человека, который держит ситуацию под контролем.
Я же чувствовал себя так, словно по мне всю ночь катался танк. Голова гудела, во рту стоял привкус вчерашнего караоке, а перегар наверняка мог разъедать краску на стенах.
Мухин внимательно посмотрел на мою помятую физиономию, усмехнулся, но никаких комментариев отпускать не стал.
— Ну что, какие планы? — спросил он, откручивая крышку бутылки минералки.
Подойдя ко мне, он протянул её через стол.
Я буквально вырвал бутылку из его рук и жадно припал к горлышку.
— План прежний. Уничтожить Кириллыча.
— Это я уже понял, — спокойно ответил Мухин. — А есть что-нибудь более конкретное, чем громкий заголовок «План по уничтожению Кириллыча»?
Я сделал ещё несколько больших глотков и поставил бутылку на стол.
— Я рассказывал тебе про минирование ангара. Так вот, мне удалось завербовать человека из его ближайшего окружения. Судя по всему, он не просто имеет доступ к Кириллычу. Он начальник службы безопасности и одновременно его личный телохранитель.
Мухин присвистнул.
— Ничего себе расклад. И Кириллыч лично отправил такого человека минировать ангар? Что-то здесь не сходится. Либо твой источник врёт, либо его самого используют втёмную.
— У меня были те же мысли. Да и сейчас они никуда не делись. Но в одном я уверен — он не врёт. Благодаря ему я знаю о Кириллыче практически всё. Вплоть до места, где тот базировался ещё вчера.
Сказав это, я выразительно посмотрел на стоящую на столе вторую бутылку минералки.
Мухин заметил взгляд, улыбнулся и молча подвинул её ко мне.
— Если ты про Комсомольск-на-Амуре, то это для меня не новость, а также про китайца.
Я удивлённо поднял глаза.
— А откуда ты вообще знаешь, что он китаец?
Мухин откинулся на спинку кресла.
— Федя, это мой город. А в своём городе я обязан знать всё. Мне доложили, что вчера вы с Лёликом заливали горе в караоке-клубе. Позже к вам подсел какой-то китаец.
Он сделал паузу.
— Двигался профессионально. Очень профессионально. Перед входом в бар несколько раз проверялся на наружку. Работал грамотно, без суеты. Моих людей он так и не вычислил. После этого его тоже никто не сопровождал. Мы проверили. Так что твой китаец чист. По крайней мере пока.
Я кивнул.
— Вчера он должен был вернуться в Комсомольск и доложить Кириллычу, что операция провалилась. Что город не взлетел на воздух. Что из всей этой бойни пострадали только случайные люди, а нужные цели остались живы.
— Он и вернулся, — спокойно ответил Мухин. — Мои люди довели его до самого Комсомольска. Теперь мы знаем, где находится бизнес-центр, который использует Кириллыч. За зданием установлено постоянное наблюдение. Любое движение фиксируется и сразу передаётся мне.
Я покачал головой.
— Поздно. Там уже нет Кириллыча.
— Думаешь?
— А зачем тогда он отправил своего личного телохранителя выяснять, чей труп лежит в морге после взрыва ангара? Он уже что-то заподозрил. Поэтому и отодвинул китайца от себя. Неужели ты считаешь, что вчера он ещё не знал, что ты жив, здоров и тебя уже короновали?
Мухин задумчиво промолчал.
— Знал, — продолжил я. — Конечно знал. Но всё равно отправил Шенг Ли подальше от себя. А это о многом говорит.
— Не сходится, — возразил Мухин. — После того как китаец вошёл в бизнес-центр, оттуда никто не выходил. Вообще никто. Даже он сам. Если возвращаешься после задания и не находишь босса на месте, разве не начнёшь его искать?
— Начну. И звонить начну. Если только мне заранее не передадут привет от босса.
Я сделал очередной глоток минералки.
— В случае Шенг Ли этот привет мог оказаться последним.
В кабинете на несколько секунд повисла тишина.
— Думаешь, засада? — спросил Мухин.
— Почти уверен. К его приезду готовились. Кириллыч не прощает предательства. Особенно если подозревает его у людей из своего ближайшего круга.
Мухин внимательно посмотрел на меня.
— Хочешь сказать, что китаец уже мёртв?
— Не знаю. Не уверен.
Я пожал плечами.
— Шенг Ли — мастер кунг-фу экстра класса. Очень опасный человек. Но против автоматной очереди никакое мастерство не работает. Особенно когда стреляют сразу с нескольких направлений.
Перед глазами невольно возникла картина.
Тёмные коридоры бизнес-центра. Вспышки выстрелов. Пули, рвущие стены и мебель. Кровь на кафеле. Люди, падающие друг на друга.
— Думаю, он сумел пережить засаду, — продолжил я. — Возможно, перебил часть нападавших и сейчас сидит где-нибудь в подсобке, истекая кровью и пытаясь не отключиться. Такой вариант я бы тоже не исключал.
— И что ты предлагаешь?
— Дай своим людям команду проверить.
Мухин несколько секунд размышлял, после чего отрицательно покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что если я сейчас отправлю туда своих людей, а китайца действительно решили проверить на верность, то мы всё испортим.
Он поднялся из-за стола и подошёл к окну.
— Представь, что он ещё жив. Представь, что сейчас за ним наблюдают. Стоит только появиться моим людям — и для него всё закончится.
Я молчал.
Мухин ещё некоторое время смотрел на улицу, затем обернулся.
— Нет, Федя. Пусть сам выбирается из этой мясорубки. Если он действительно тот боец, за которого ты его принимаешь, то справится. А если нет — значит, судьба уже вынесла ему свой приговор.
— Так делать то, что Павел Игнатьевич? – сказал я жалобным голосом. — Мы когда-нибудь прижмем эту гадину? Как же я устал от всего этого, от бесконечных вздрагиваний. Я уже собирался закончить фразу, когда в кармане завибрировал мобильный телефон. Достав его, я увидел на экране знакомое имя — Шенг Ли.
Повернув дисплей к Мухину, я невольно усмехнулся.
— Живучим оказался китаец.
После этого нажал кнопку приема вызова и сразу включил громкую связь, чтобы Павел Игнатьевич тоже слышал разговор.
— Слушаю.
— Привет, Федя.
— Шенг Ли, рад тебя слышать. У тебя всё нормально?
На другом конце линии раздался тяжелый вздох.
— Нет, Федя. Ничего у меня не нормально. Кириллыча в офисе не оказалось, зато этот нехороший человек решил устроить мне засаду. Хорошо, что я заранее завербовал горничную. Именно она подсказала, что в моем номере почему-то никто не убирался.
Я переглянулся с Мухиным.
— Главное, что ты жив. Есть мысли, где сейчас может находиться Кириллыч?
— Есть. Именно поэтому и звоню. Когда-то давно, чтобы обезопасить наши перелеты, я установил под обшивкой его вертолета маячок слежения.
От услышанного Мухин не удержался и с такой силой хлопнул в ладоши, что по кабинету прокатился звонкий удар.
В трубке повисла пауза.
— У тебя там всё нормально? — насторожился Шенг Ли.
— Продолжай. Это я от радости в ладоши хлопнул.
— Ты пока сильно не радуйся. Туда, куда он летит, добраться до него будет очень непросто. Кириллыч направляется на свою секретную базу в тайге. Там расположен один из его тренировочных лагерей. Не знаю, слышал ты об этом месте или нет, но именно там он готовит киллеров. Я был там однажды. Охрана круглосуточная, людей хватает, оружия столько, что можно небольшую войну начать.
Я задумчиво потер подбородок.
— Про этот лагерь я знаю. Раньше подразделение называлось «Ковчег». После исчезновения Лоскута о них практически перестали говорить.
Шенг Ли усмехнулся.
— Лоскут не исчез.
— В смысле?
— Он мертв. И убил его лично Кириллыч у себя в кабинете. Я тогда уже находился рядом с ним.
Даже Мухин перестал дышать на несколько секунд.
— Очень интересная история. И за что же он убил собственного подельника?
— Из-за тебя, Федя. Лоскут начал вести двойную игру. Именно он сдал тебе Кириллыча, которого ты тогда считал давно погибшим.
Несколько секунд я молчал, переваривая услышанное.
— А ты сам что собираешься делать?
— Вообще-то звоню именно по этому поводу. Как у тебя сейчас с прогулками по тайге? Не забыл ещё основы партизанской войны?
Я невольно усмехнулся.
— После недавней пробежки по удмуртским лесам, наоборот, кое-чему научился.
— Отлично. Тогда вопрос простой. Где встречаемся?
В этот момент Мухин поднял руку и жестом показал, что дальше разговор будет вести он.
Я молча кивнул.
— Приветствую тебя, Шенг Ли. С тобой говорит Мухин Павел Игнатьевич.
На том конце линии повисла тишина. Судя по всему, китайцу было совершенно безразлично, кто такой этот Павел Игнатьевич и почему он вдруг вмешался в разговор.
Выждав несколько секунд, Мухин продолжил:
— Скажи, ты когда-нибудь прыгал с парашютом?
— Нет. Ни разу.
— Тогда настоятельно рекомендую тебе пока отсидеться в безопасном месте и дождаться Фёдора.
Спустя пять часов — именно столько заняла дорога от Хабаровска до Комсомольска-на-Амуре — мы с Лёликом добрались до места встречи.
Ещё через некоторое время я и Шенг Ли уже сидели внутри старенького Ан-2, знаменитого «Кукурузника», который начинал разбег по полосе аэродрома Хурба.
Аэропорт выглядел так, словно его забыли где-то между девяностыми и концом света. Обшарпанные строения, потрескавшийся бетон и ощущение полного запустения. Здесь летала только малая авиация. Если человеку требовалось попасть, например, в Москву, ему сначала приходилось ехать в Хабаровск.
Мухин давно хотел привести этот аэродром в порядок, но существовала одна проблема — объект считался полувоенным, а у Министерства обороны на него имелись какие-то собственные планы. Какие именно, не знал никто. Впрочем, одно было очевидно, ремонт в эти планы точно не входил.
К счастью, Павел Игнатьевич вовремя вспомнил о своем старом приятеле, организовавшем здесь местный ДОСААФ. Тот катал туристов над бескрайними дальневосточными просторами и проводил прыжки с парашютом.
Перед взлетом нас наскоро проинструктировали. Рассказали, как покидать самолет, как вести себя под куполом и каким образом правильно встречать землю, чтобы после приземления не пришлось собирать себя по частям.
Теперь же самолет уверенно набирал высоту.
Я посмотрел на Шенг Ли и не удержался от смеха.
Китаец сидел неподвижно, вцепившись в лавку. Его лицо приобрело такой зеленоватый оттенок, словно организм уже начал готовиться к худшему исходу.
Летный шлем добавлял картине особый колорит.
— Тебе бы ещё белую повязку с красным кругом на лоб повязать. Был бы вылитый японский камикадзе.
Шенг Ли понял шутку сразу.
Он показал мне кулак и мрачно произнес:
— Если выживем, я тебе потом покажу камикадзе.
С пилотами мы заранее договорились, что нас выбросят примерно за десять километров до базы Кириллыча.
Вскоре внутри самолета раздался резкий звуковой сигнал. Красная лампа над дверью погасла и сменилась зеленой.
Пора.
Высота была всего триста пятьдесят метров. Для полноценного десантирования это немного, но характеристики самолета и необходимость остаться незамеченными не позволяли подниматься выше. Хотя сам Ан-2 без особых проблем способен забираться на несколько тысяч метров, сейчас шел скрытный разведывательный заход с немедленным отходом.
Никто не знал, чем располагает база внизу. Возможно, у них имелось что-нибудь способное подпортить жизнь низколетящему самолету. Проверять это на собственной шкуре никто не собирался.
— Я пошел! — крикнул я китайцу.
Он посмотрел на меня так, словно окончательно убедился в моем сумасшествии.
Парашюты у нас были с системой принудительного раскрытия. Зацепившись карабином за фал самолета, я шагнул в ревущий поток воздуха.
Мир мгновенно перевернулся.
Ветер ударил в лицо с такой силой, что перехватило дыхание.
Через мгновение над головой с громким хлопком раскрылся огромный купол десантного парашюта.
Скорость падения резко уменьшилась.
Подо мной раскинулась бесконечная тайга, прорезанная редкими просеками и болотистыми участками. Где-то впереди пряталась база Кириллыча.
Земля приближалась слишком быстро и приземление получилось жестким.
Едва коснувшись поверхности, я потерял равновесие, несколько раз перекувырнулся и покатился по высокой траве вслед за натянутыми стропами. Лишь отцепив подвесную систему, сумел остановиться.
Поднявшись на ноги, я сразу начал искать взглядом Шенг Ли.
Ему повезло гораздо меньше.
Китаец завис на высокой сосне метрах в десяти над землей.
Когда я подбежал ближе, он уже успел достать нож и перерезать стропы.
Со стороны всё выглядело так, будто он решил покончить с собой максимально экзотическим способом.
Однако в последний момент этот юркий черт умудрился оттолкнуться от ствола дерева, погасить скорость падения и относительно мягко рухнуть на землю.
Поднявшись на ноги, он стряхнул с одежды иголки и листья, словно подобные вещи происходили с ним каждое утро.
Я покачал головой.
Ну ниндзя, ей-богу.

                «ТАМ, ГДЕ КОНЧАЕТСЯ СТРАХ»

До предполагаемого места, где располагалась база, оставалось меньше километра. Метка, которую Шенг Ли когда-то незаметно установил на вертолёт Кириллыча, исправно передавала сигнал. Точка на экране застыла и не двигалась уже довольно давно. Для нас это был хороший знак. Похоже, Кириллыч действительно считал, что забрался в такую глушь, где его никто и никогда не сможет достать.
Мы продвигались вперёд медленно и осторожно. Солнце светило нам в спины, окрашивая тайгу тёплым золотистым светом. Еловый лес постепенно сменялся участками сосняка и редкими берёзовыми островками. Густые ветви переплетались над головой и по сторонам, образуя естественный занавес, скрывавший нас от посторонних глаз.
В какой-то момент я заметил вдали короткую вспышку света. Что-то блеснуло среди деревьев и тут же исчезло.
Я мгновенно остановился.
Буквально в двадцати метрах впереди лес заканчивался. Дальше начиналась просторная поляна, которая просматривалась на сотни метров во все стороны. Я поднял руку, останавливая бодро шагавшего следом китайца. Шенг Ли от неожиданности едва не налетел на меня, недовольно поморщился, но тут же замер и вопросительно посмотрел в мою сторону.
— Я только что заметил солнечный зайчик вон за тем кустом. Случайно увидел.
— Думаешь, снайпер? — едва слышно спросил Шенг Ли.
Мы одновременно присели и укрылись за стволом огромной сосны. Дерево было таким старым и массивным, что за ним можно было спрятать не только нас двоих, но и небольшой автомобиль.
Я осторожно выглянул из-за коры.
— Да кто его знает. На снайпера не очень похоже. Помню, читал в какой-то военной книге про так называемые секреты. Некоторые базы заранее выставляют скрытые наблюдательные посты. Сидят себе тихо, не высовываются и никак не выдают своё присутствие. Они могут заметить нас ещё за километр, но тревогу поднимать не станут. Просто дождутся, пока мы пройдём, а потом спокойно передадут на базу всю информацию. Сколько человек, куда направляются, чем вооружены.
Шенг Ли задумчиво кивнул.
— Серьёзный подход. Если отсюда нас действительно не видно, а я почти уверен, что не видно, то есть шанс, что мы ещё не засветились. Можно попробовать подкрасться ближе или вообще обойти их стороной.
— Сколько времени до темноты? — спросил я.
Китаец взглянул на часы.
— Часа четыре.
Я немного подумал и покачал головой.
— Тогда, может быть, стоит дождаться ночи и попробовать обойти поляну. Если мы сейчас уберём этих ребят, неизвестно, как у них организована связь. Вдруг они обязаны выходить на связь каждый час. Не ответят — на базе сразу поднимут тревогу.
— А если таких секретов вокруг поляны несколько? — возразил Шенг Ли. — И не факт, что мы не наткнёмся на другой. А если у них есть тепловизоры или приборы ночного видения, то ночью ты даже шага сделать не успеешь.
Замечание было разумным.
Я посмотрел на него самым серьёзным взглядом.
— Не ори. Ты чего так разорался?
На несколько секунд между нами повисла тишина.
Потом мы оба беззвучно рассмеялись.
Шутка была особенно хороша потому, что Шенг Ли говорил настолько тихо, что его голос едва шелестел громче ветра в хвое.
Мы пролежали до самых сумерек, не предпринимая никаких действий. За это время секрет выдал себя ещё дважды. Один раз боец ненадолго поднялся размять ноги, второй раз получил короткий сигнал по рации и что-то тихо ответил.
— Теперь понятно, — прошептал я. — Они не просто сидят здесь. Их регулярно проверяют.
— Значит, трогать нельзя, — согласился Шенг Ли.
С наступлением темноты мы начали отползать назад. Медленно, сантиметр за сантиметром, стараясь не шелохнуть ни одной ветки.
Через полчаса поляна осталась позади.
Ещё через час мы сделали широкий крюк и начали обходить её с восточной стороны.
Тайга здесь была совсем другой. Бурелом становился гуще, деревья росли плотнее, а под ногами хлюпала заболоченная почва. Несколько раз приходилось буквально ползти под поваленными стволами.
Люди всегда охраняют удобные подходы. И почти никогда не верят, что кто-то полезет через такую дрянь. Ближе к полуночи мы увидели первый след присутствия базы. Между деревьями мелькнула тонкая металлическая проволока.
Затем ещё одна.
А потом в темноте начали медленно проступать очертания замаскированного периметра. Сначала я заметил едва различимую линию колючей проволоки, затем темные силуэты маскировочных сетей и вкопанных заграждений, сливающихся с ночным лесом.
— Постой. «Подожди минутку», — сказал я китайцу, прежде чем лезть дальше через колючку.
Шенг Ли остановился и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде не было ни раздражения, ни удивления. Он терпеливо ждал вопроса.
— Вот скажи мне, ты ведь с Кириллычем довольно долго был рядом. Неужели он действительно не хочет спокойной жизни? Без всей этой войны, крови и беготни?
Китаец усмехнулся одними уголками губ.
— Очень хороший вопрос. Ты спросил, и я сразу вспомнил один из наших разговоров. Тогда он сказал, что получил заказ на вас. Причем не только на вас. Сообщение пришло от людей с самого верха политической пирамиды. Ему дали понять, что вас необходимо устранить любыми способами. Ваше руководство не видит вариантов сотрудничества с криминальными структурами.
Я даже остановился.
— Чем конкретно я и Мухин так не угодили этим людям? Что мы вообще им сделали?
— Запомни мои слова, Федя. Пройдет несколько лет, и привычный вам криминальный мир почти исчезнет. Таких, как вы, останется увидеть разве что в тюрьмах или старых хрониках. Воры в законе превратятся в уважаемых бизнесменов, депутатов, общественных деятелей. Людей будут выбирать, показывать по телевизору и приглашать на официальные мероприятия. Не останется ни крыш, ни привычных понятий.
Я хмыкнул.
— Да ладно. А кто тогда будет защищать этих самых предпринимателей?
Шенг Ли пожал плечами.
— От кого защищать, Федя? От самих себя? Государство постепенно заберет эту функцию себе. Любому бизнесмену будет проще заключить официальный договор с охранной структурой или группой быстрого реагирования. Люди в бронежилетах и с автоматами приедут по вызову быстрее и дешевле, чем постоянно отстегивать долю вашему брату.
Я внимательно посмотрел на китайца.
— Смотрю, время, проведенное рядом с Кириллычем, не прошло для тебя даром. Ты стал настоящим прагматиком. Да еще и начал неплохо разбираться в политике чужой страны.
— Я слишком долго молчал и слишком внимательно слушал, — спокойно ответил Шенг Ли. — Кириллыч любил рассуждать о будущем. Особенно когда думал, что рядом нет никого, кто способен понять его мысли.
Мы двинулись дальше вдоль колючки.
— Тогда объясни мне другое, — не унимался я. — Если у него была такая поддержка наверху, почему он сейчас не сидит где-нибудь за границей? Почему не пьет коктейли на собственном острове, наслаждаясь жизнью?
На этот раз Шенг Ли ответил не сразу.
— Потому что все не так просто, Федя. Он получил заказ на вас и не выполнил его. Для людей наверху это гораздо важнее любых прошлых заслуг. И я думаю, что боится он сейчас вовсе не тебя и не Мухина.
— А кого?
— Тех, кто стоит над всеми остальными. Тех, кого никто никогда не показывает по телевизору. Он прекрасно понимает, что не выберется из этой истории, пока не закончит начатое. Пока вы живы, его собственная жизнь висит на волоске.
Я молча смотрел вперед, туда, где за проволокой скрывался темный объект.
— И потом, — продолжил Шенг Ли, — ему перекрыли выезд из страны. Полностью. Поэтому он и сидит здесь, как загнанный зверь в норе. Снаружи кажется, что он охотник. Но на самом деле охота уже давно идет на него самого.
Мы продолжили пробираться к хорошо замаскированной базе и спустя некоторое время заметили впереди тусклый свет фар. Сразу за полосой колючей проволоки проходила дорога, по которой медленно курсировал небольшой джип с вооружённым патрулём. Охрана объекта была организована настолько грамотно, что проскочить внутрь незамеченным казалось невозможным.
За проволокой тянулась широкая полоса рыхлого песка, точь-в-точь как на государственной границе. Следом шла накатанная колея, по которой двигалась патрульная машина. Во время объезда бойцы внимательно осматривали именно эту песчаную полосу. Перепрыгнуть её было невозможно, проползти незаметно — тем более. Любой след сразу бросался бы в глаза.
Мы с Шенг Ли, сами того не понимая, угодили в идеально устроенную ловушку. Машина медленно приближалась, а времени на размышления почти не оставалось. Возвращаться назад было поздно, идти вперёд — опасно. Одно было ясно совершенно точно, что наши следы на песке заметят в любом случае.
Шенг Ли мгновенно оценил ситуацию. Не сказав ни слова, он лёг у самой обочины дороги, выбрав место, куда практически не доставал свет фар. Его расчёт оказался простым и одновременно рискованным. Патруль должен увидеть следы, но не успеть передать сообщение о проникновении на базу.
Я укрылся в ближайших кустах и стал ждать.
Когда джип поравнялся со мной, я бесшумно выбрался из укрытия и медленно направился к машине, стараясь не издать ни единого звука. Всё произошло именно так, как рассчитывал Шенг Ли. Водитель и наблюдатель заметили следы и остановились.
Водитель остался за рулём, продолжая осматривать темноту через лобовое стекло, а его напарник вышел из машины и направился к песчаной полосе. Судя по всему, он решил, что здесь мог пройти какой-нибудь зверь, и поэтому не стал сразу выходить в эфир. Эта ошибка стала для него последней и стоила ему жизни.
Я сидел возле водительской двери, пригнувшись настолько низко, насколько позволяла высокая трава. В любой момент я был готов рвануть дверь на себя и устранить бойца. Оставалось только дождаться сигнала.
В темноте раздался короткий хрип.
Шенг Ли остался верен себе. Его кунай, выпущенный почти без замаха, точно вошёл в горло патрульному. Боец успел лишь судорожно схватиться за шею и рухнул на землю. Для меня это стало сигналом.
Я резко открыл дверь автомобиля. Водитель успел поднять голову и посмотреть прямо мне в глаза. В его взгляде смешались испуг, непонимание и запоздалое осознание того, что происходит. Это было последнее, что он увидел.
Рисковать я не собирался. Нож вошёл ему прямо в грудь, пробивая сердце. Я провернул клинок, ощущая, как тело противника сначала напряглось, а затем мгновенно потеряло силу. Голова бойца бессильно откинулась назад, а руки медленно соскользнули с руля.
На задних сиденьях никого не оказалось.
Мы быстро вытащили тела и уложили их в багажник. Работали молча, стараясь не терять ни секунды. Время играло против нас.
Шенг Ли обнаружил в машине небольшие грабли, которыми патрульные выравнивали песок и убирали старые следы. Он тут же принялся заметать наши отпечатки, аккуратно разравнивая поверхность так, словно здесь никто никогда не проходил.
Через некоторое время мы снова двинулись вперёд, но уже за рулём патрульного автомобиля. Двигатель негромко урчал в ночной тишине, а впереди всё отчётливее проступали очертания базы.
Теперь у нас появилась возможность подобраться к ней практически вплотную, используя чужую машину как пропуск в самое сердце хорошо охраняемого объекта.
Форма убитых патрульных сидела на нас плохо. Куртка Шенг Ли оказалась слишком широкой, а мой воротник постоянно натирал шею, но в темноте такие мелочи уже не имели значения. Главное — силуэты, походка и уверенность. На подобных объектах люди чаще смотрят на шевроны и оружие, чем в лица.
Мы подъехали почти к самой базе.
За сеткой и прожекторами медленно дышал лагерь. Где-то работал генератор, в стороне слышались голоса, изредка хлопали двери модульных зданий. Над площадкой возвышался вертолёт. Его лопасти неподвижно застыли в темноте, словно огромный паук расправил свои лапы и приготовился к прыжку.
Я смотрел на машину и понимал, что именно она станет главной проблемой. Если начнётся стрельба и Кириллыч сумеет добраться до площадки, вся операция рассыплется за несколько минут. Он слишком хорошо умел исчезать.
Мы оставили джип между хозяйственными постройками и двинулись дальше пешком.
Самое важное теперь — понять, где именно находится Кириллыч. База была небольшой, но строений оказалось больше, чем мы рассчитывали. Несколько бараков, склады, штабной модуль, технические помещения и охрана возле центрального здания.
Пока нам везло.
В секрет на подходе мы не попали, следы на песке были уничтожены, а значит, никто даже не подозревал, что на территории уже находятся чужие люди. Лагерь жил своей обычной жизнью. Именно это спокойствие и давало нам преимущество.
Мы заняли место между двумя контейнерами неподалёку от освещённой дорожки и стали ждать.
Ветер таскал по земле сухую пыль. Где-то гремела металлическая дверь. Шенг Ли сидел неподвижно, словно вырезанный из камня. Иногда мне казалось, что он вообще не дышит. Только глаза медленно следили за каждым движением на территории.
Минуты тянулись мучительно долго.
Из столовой вышли несколько бойцов, закурили и направились к казармам. Потом прошла пара техников. Затем территория снова опустела.
Наконец из административного здания появился человек в куртке без оружия. Он явно куда-то спешил, постоянно оглядывался и держал в руке пачку сигарет. Свет прожектора несколько раз выхватил его лицо.
Шенг Ли слегка коснулся моего плеча.
— Я его знаю. Это тот, кто нам нужен, — тихо произнёс он.
Я посмотрел на человека ещё раз. В его походке чувствовалась нервозность. Такие люди обычно много слышат и слишком мало спят.
Он свернул к тёмной части территории, где находились склады.
Мы двинулись следом.
Каждый шаг отдавался внутри тяжёлым ударом сердца. База оставалась спокойной, прожекторы продолжали вращаться по своим секторам, а вертолёт по-прежнему стоял на площадке, будто ждал своего часа.
В какой-то момент я поймал себя на мысли, что вся эта тишина гораздо страшнее будущей перестрелки. Пока никто не стрелял, никто не бежал и не кричал. Но воздух уже был наполнен ощущением надвигающейся беды.
Кириллыч находился где-то совсем рядом. Он ещё не знал, что для него охота уже закончилась.
Шенг Ли остановился возле стены склада и медленно поднял взгляд на окна административного корпуса.
— Когда начнётся, — сказал он едва слышно, — он побежит к вертолёту.
Я кивнул.
Потому что именно так поступил бы и я. Ветер снова прошёлся по территории базы. Где-то вдали залаяла собака, а затем всё вокруг снова погрузилось в тяжёлую, вязкую тишину.
— Займись вертолётом. Сделай так, чтобы он не взлетел, — тихо сказал я китайцу.
Шенг Ли посмотрел на меня вопросительно и одновременно раздражённо. В темноте его глаза сверкнули недовольством.
— Что значит «займись»? — прошипел он.
— Ну сломай ему что-нибудь. Закидай своими кунаями, пробей бак, проткни колесо, в конце концов.
Мы оба едва сдержались и бесшумно рассмеялись. Даже в такой ситуации шутка оказалась сильнее напряжения.
— А я пока займусь твоим знакомым. Задержу его и допрошу с пристрастием.
Китаец молча кивнул. Получив его согласие, я обогнул модульное строение и снова увидел нервного мужчину. Он быстро поднялся по ступеням, вошёл внутрь одного из блоков, после чего дверь за ним закрылась.
Постройку никто не охранял. Видимо, объект не считался особо важным, хотя попасть внутрь можно было только по электронным пропускам. Я машинально проверил карманы формы, снятой с патрульного, и в нагрудном кармане обнаружил пластиковую карту.
Теперь прятаться уже не имело смысла.
Я натянул кепку пониже, расправил плечи и спокойно направился к модулю. Замок поддался сразу. Индикатор мигнул зелёным, разрешая вход.
— Чего тебе, боец? — спросил человек, за которым я пришёл.
В помещении он находился один. Вдоль стен стояли столы с компьютерами, горели мониторы, мигали индикаторы оборудования. Судя по всему, это был местный штаб.
Я ничего не ответил и медленно направился к нему.
Он сидел за столом и быстро печатал что-то на клавиатуре, почти не обращая на меня внимания. Видимо, появление людей в форме в такое время суток здесь никого особенно не удивляло. Если подозрения и появились, то совсем слабые.
Когда между нами осталось несколько шагов, он наконец поднял глаза. Несколько секунд мужчина смотрел на меня непонимающим взглядом, а потом в его голове будто что-то щёлкнуло. Он резко потянулся к рации.
Но опоздал.
Я ударил его в челюсть.
Здесь главное не перестараться. Вложишь всю силу — и человек уже никогда не очнётся. Удар получился точным. Нервный слетел со стула и тяжело рухнул на пол.
Я поднял его, усадил обратно, нашёл лежавший на столе скотч и быстро связал ему руки за спиной. Затем сделал кляп, чтобы он не начал орать на весь штаб.
Очнулся он через несколько минут.
В аптечке, которая оказалась на удивление богатой, быстро нашёлся нашатырный спирт. Я поднёс пузырёк к его носу.
Мужчина поморщился, дёрнулся и открыл глаза.
Сначала взгляд его бессмысленно блуждал по помещению, но потом он увидел меня. Зрачки расширились, лицо побледнело, и он начал приглушённо мычать через кляп.
— Если я вытащу его изо рта, ты не станешь орать?
Он замолчал.
Во взгляде появилось что-то другое. Страх никуда не исчез, но теперь к нему примешался расчёт. Он быстро сообразил, что раз жив, значит пока нужен. А значит, время у него ещё есть.
Он отрицательно покачал головой.
Я резко сорвал скотч и вытащил кляп.
— Я знаю, кто ты, — сразу заговорил он. — Как ты сюда попал? Это невозможно. База охраняется со всех сторон.
— Ты что, дурачок? Если я здесь, значит твоя хвалёная оборона уже дала трещину.
Он некоторое время молчал.
— Что ты хочешь? — наконец спокойно спросил он.
— Скажи, в каком из строений находится Кириллыч, и я оставлю тебе жизнь.
Он отвернул голову.
— Не знаю я никаких Кириллычей.
Жест получился слишком демонстративным. Мол, разговор окончен.
Я достал нож, снятый с патрульного, и положил его себе на ладонь.
— Мне что, действительно придётся тебя убеждать? Будет больно.
Он посмотрел на меня с откровенной насмешкой и даже усмехнулся.
— Ну как знаешь. Я предлагал решить всё спокойно.
Я снова попытался затолкать ему кляп, но он сжал зубы и упрямо сопротивлялся. Тогда я коротко ударил его в солнечное сплетение.
Воздух со свистом вышел из его лёгких. Рот непроизвольно открылся. Я приблизил нож к его лицу. Он всё ещё не боялся. Или очень старался этого не показывать.
Я резко оттянул его правое ухо и одним движением срезал его.
Крик получился страшным.
Кровь мгновенно потекла по шее и плечу, капая на пол и воротник куртки. Мужчина забился на стуле, захрипел и попытался вырваться, но скотч держал крепко.
Я показал ему окровавленный кусок плоти.
— У тебя осталось ещё одно ухо. И поверь, я могу заниматься этим очень долго. Мне не надоест. Будешь говорить?
Он сразу закивал.
На лице появилась такая жалкая гримаса, будто передо мной сидел актёр дешёвого театра.
— Он меня убьёт, — простонал он.
Я схватил его за ворот и встряхнул.
— Ты что, действительно решил, что я спрашиваю про Кириллыча, чтобы поздороваться? Когда я до него доберусь, он про тебя уже не вспомнит.
Он судорожно сглотнул.
— Все модули имеют номера... Он в седьмом.
Он посмотрел на меня снизу вверх.
— Что ты собираешься делать? Ты обещал оставить меня в живых.
Я несколько секунд молчал.
— Живи.
После этого я ударил его кулаком в челюсть.
Голова мужчины резко дёрнулась, глаза закатились, и он снова ушёл в глубокий нокаут. Тело обмякло, а голова бессильно опустилась на грудь. В штабе вновь воцарилась тишина.
Где-то снаружи продолжал глухо тарахтеть генератор, ветер хлопал стенками модулей, словно кто-то ходил между ними и проверял, не заснул ли лагерь. А впереди меня уже ждал седьмой блок и человек, ради которого мы вообще проникли на эту базу.
Я выключил свет в штабе, ещё раз посмотрел на отключившегося пленника и вышел наружу.
Шенг Ли сидел возле вертолёта на каком-то металлическом ящике и выглядел настолько довольным, будто только что получил золотую медаль на международной олимпиаде по вредительству. В темноте поблёскивали его зубы, а сам он напоминал кота, который стащил со стола килограмм колбасы, съел его целиком и теперь искренне не понимает, почему хозяева ругаются.
Я подошёл ближе, и мы оба скрылись в тени вертолета.
— Ну что? Как дела?
Китаец медленно поднялся и расправил плечи с таким видом, словно лично победил военно-воздушные силы нескольких государств.
— Вертолёт не должен полететь.
Он задумался.
— Но это не точно.
Несколько секунд я просто смотрел на него.
— В каком смысле не точно?
Шенг Ли развёл руками.
— Я не инженер, я не разбираюсь в вертолетах.
— А что ты вообще сделал?
Он принялся загибать пальцы.
— Я перерезал все шланги.
— Какие именно?
— Все.
Он пожал плечами так, будто я спрашивал его о квантовой физике.
— Там их очень много. Они все одинаковые. Чёрные. Одни толстые, другие тонкие. Некоторые уходят вверх, некоторые вниз. Я подумал, что если перерезать все, то хотя бы один точно нужен.
Я перевёл взгляд на вертолёт.
В темноте машина выглядела так, словно её попытался вскрыть очень злой сантехник.
— То есть ты просто отрезал всё, что увидел?
— Да.
— И что с ним будет?
Шенг Ли серьёзно задумался.
— Или не полетит. Или взорвётся. Или ничего.
— Зашибись.
Я поднял глаза к небу. Где-то наверху были звёзды. Наверное, они тоже сейчас смотрели на китайца и пытались понять, что он натворил.
Но на этом его доклад не закончился.
— А еще я проколол все колёса.
Я повернулся.
— У вертолёта?
— Да.
— Зачем?
Он удивлённо посмотрел на меня.
— Ты сам мне сказал.
— Я же пошутил.
Подойдя ближе, я увидел, что три колеса действительно были исколоты так, словно их допрашивали с применением холодного оружия.
— Это было трудно, — серьёзно сообщил Шенг Ли. — Очень крепкая резина. Я сначала думал, что они делают колёса из камня.
— И как ты их проколол?
— Ножом, - спокойно ответил китайский диверсант.
Несколько секунд мы молчали.
Где-то вдали залаяла собака. Генератор продолжал гудеть. А передо мной стоял человек, который либо вывел из строя вертолёт, либо провёл ему крайне агрессивное техническое обслуживание.
— Шенг, ты вообще хоть немного разбираешься в технике?
Китаец отрицательно покачал головой.
— В Китае техникой занимался мой отец.
— А ты чем занимался?
— Дрался.
— Это очень заметно.
Он важно кивнул.
— Но, если вертолёт всё-таки взлетит, пилоту будет очень грустно.
Я уже в открытую смеялся.
— Почему? Ты на панели приборов нарисовал ему грустный смайлик?
Шенг Ли посмотрел на машину с выражением опытного техника, который двадцать лет ремонтировал вертолеты.
— Потому что внутри теперь много деталей лежат не там, где должны.
— Ты что, ещё и разобрал его?
Китаец задумался.
— Немного. Я снял все круглые часы со стрелками.
Я медленно выдохнул.
— ****ец, полный.
Возможно, за всю историю диверсионных операций никто ещё не выводил из строя вертолёт методом тотального недоверия ко всем его деталям. Шенг Ли не знал, как работает двигатель, не понимал назначения шлангов, не отличал гидравлику от системы охлаждения и был абсолютно уверен, что любое устройство можно победить, если достаточно долго бить его ножом.
Но, глядя на довольное лицо китайца, я вдруг понял, что пилоту этого вертолёта действительно будет очень грустно.
Особенно если машина всё-таки взлетит в прямом и переносном смыслах этого слова.
— Твой нервный знакомый говорил, что Кириллыч находится в седьмом модуле. Только я одного понять не могу - если это действительно тренировочная база, то, где все бойцы? «У них ведь должна быть казарма или что-то вроде того», — тихо спросил я у китайца, который бывал здесь всего один раз.
Шенг Ли прислушался к ночи. Где-то впереди глухо и зло лаяла собака.
— Скорее всего, казарма есть. И, скорее всего, находится там, откуда слышен лай.
Я посмотрел на номера модулей. Металлические стены тускло поблескивали в свете прожекторов.
— Если у них нумерация идет по порядку, то до седьмого модуля недалеко. Вот пятнадцатый, рядом четырнадцатый. Значит, нам налево.
Мы двинулись вдоль строений, стараясь держаться в полосах тени. Сделать это оказалось гораздо сложнее, чем казалось сначала. Прожекторы заливали территорию почти полностью, превращая базу в огромную освещенную клетку. Между модулями оставались лишь узкие темные участки, где можно было безопасно укрыться в невидимости.
Мы перебегали от стены к стене, прижимались к холодному металлу и выжидали моменты, когда лучи уходили в сторону. Казалось, сама база наблюдает за нами сотнями белых глаз.
Именно тогда из-за угла неожиданно появился патрульный.
— Стоять! Замерли на месте и медленно поворачивайтесь ко мне лицом!
Он передернул затвор автомата, и металлический щелчок прозвучал громче сирены.
Мы начали медленно разворачиваться. Время будто растянулось. Я уже видел, как палец бойца ложится на спусковой крючок, когда Шенг Ли внезапно взмахнул рукой.
Кунай сверкнул в воздухе и ударил патрульного.
Но даже падая, тот успел нажать на спуск.
Автомат взревел длинной очередью, и пули, уходя вверх, вспороли ночное небо. Грохот раскатился по всей территории базы.
Через несколько секунд из громкоговорителей ударила сирена. Красные сигнальные лампы вспыхнули на модулях, а со всех сторон послышались крики, топот и лязг оружия.
База проснулась мгновенно.
— Ну вот и все, — спокойно сказал китаец. — Режим скрытности провален.
Я быстро огляделся.
— Шенг, постарайся поводить их по базе и отвлечь внимание. Главное — останься жив.
Китаец лишь коротко кивнул.
А потом сделал то, чего я от него совершенно не ожидал.
Он выпрямился во весь рост и бросился вперед прямо навстречу приближающимся бойцам. На бегу Шенг Ли метнул очередной кунай, и один из патрульных рухнул на землю. Китаец мгновенно подхватил выпавший автомат и открыл огонь.
Вспышки выстрелов осветили его лицо.
Он двигался невероятно быстро. Отталкивался ногами от стен, перепрыгивал металлические контейнеры, взлетал на ограждения и снова исчезал в темноте. Казалось, что по территории базы носится не человек, а призрак.
Очереди гремели одна за другой.
Бойцы кричали, стреляли наугад и бросались за ним целыми группами. Шенг Ли специально уводил их все дальше, заставляя преследователей растекаться по всей базе.
В итоге почти вся толпа рванула за китайцем.
А я получил то, что было мне необходимо.
Путь к седьмому модулю.
Я спокойно двинулся вперед, стараясь не думать о том, сколько времени сможет продержаться Шенг Ли. Где-то вдали продолжалась стрельба, раздавались команды и короткие автоматные очереди.
Через некоторое время над базой послышался знакомый звук запускающегося вертолета.
Двигатель захрипел, лопасти начали медленно раскручиваться, набирая обороты.
Несколько секунд двигатель работал на пределе, лопасти уже разрезали воздух с нужной скоростью.
Потом наступила короткая тишина. И через мгновение ночной воздух разорвал мощный взрыв.
Огненный шар поднялся над базой, осветив модули, вышки и бегущих людей. Ударная волна докатилась даже до меня, а в небо полетели обломки и горящие куски металла.
Я невольно усмехнулся.
Значит, китайский диверсант все-таки успел повредить топливную систему.
Шенг Ли снова сделал то, что казалось невозможным.
Перед седьмым модулем никого не оказалось. Я достал электронную карточку, которую снял с убитого бойца, приложил её к считывателю и услышал короткий сигнал. Замок щёлкнул так громко, будто выстрелил у самого уха.
Пальцы сами крепче сжали оружие.
В голове одна за другой проносились мысли. Сейчас я наконец увижу его. Человека, из-за которого погибли люди, из-за которого столько лет превратились в бесконечную охоту. Все дороги, кровь, погони и могилы вели именно сюда, к этой двери.
Я уже представлял его лицо.
Представлял, как он поймёт, что бежать больше некуда.
На этот раз всё должно было закончиться. Никаких разговоров, никаких сделок, никаких ошибок.
Второго такого подарка он не получит.
Я медленно нажал на ручку, чувствуя, как под бронежилетом колотится сердце. Внутри не осталось ни злости, ни ненависти — только холодная, тяжёлая уверенность. Всё, что происходило до этого момента, было лишь дорогой к седьмому модулю.
И если Кириллыч находился за этой дверью, то для него эта дорога заканчивалась именно здесь.
Раз и навсегда.
                Глава № 11 «ЛИЦОМ К ЛИЦУ»

Кириллыч перестал доверять Шенг Ли сразу после его возвращения из Хабаровска, куда тот ездил выполнять поручение по минированию ангара, в котором должна была состояться воровская сходка. Что-то в китайце изменилось, и это ощущалось почти физически. Внешне он оставался прежним и не стал рассеянным, не прятался в телефоне, не уходил на бесконечные разговоры и не совершал никаких ошибок, способных броситься в глаза. Но Кириллыч слишком долго прожил среди людей, которые улыбались перед тем, как всадить нож в спину. Его нутро подсказывало, что что-то произошло, и Шенг Ли это тщательно скрывает.
Мысль отправить китайца обратно в Хабаровск, появилась у Кириллыча в ту самую секунду, когда он нажал кнопку детонатора и привёл в действие взрывное устройство. Тогда он внимательно наблюдал за своим телохранителем и видел, как тот нервничает, переживает и словно мысленно находится совсем в других местах — на остальных заминированных адресах, где, по его убеждению, никаких встреч и сходок быть не должно было.
Подозрение пустило корни. Оно медленно прорастало внутри, пока не превратилось в уверенность.
Через несколько часов после взрыва Кириллычу доложили, что все фигуранты остались живы, а сама коронация, которую он так старательно пытался сорвать, состоялась совершенно в другом месте. Теперь сомнений не осталось. Кто-то предупредил людей заранее, и круг подозреваемых оказался слишком узким.
Факт предательства был косвенно подтверждён и этого было достаточно.
Кириллыч отдал распоряжение, чтобы после возвращения Шенг Ли из Хабаровска его ждал неприятный сюрприз в виде вооружённой засады прямо в кабинете. Предательство нельзя прощать никому, а близким людям — особенно. Они слишком многое прошли вместе. Шенг Ли долгие годы оставался ему верен, закрывал спину, выполнял самые грязные поручения и никогда не задавал лишних вопросов. Именно поэтому удар оказался настолько болезненным.
Кириллыч сделал для китайца всё, что мог. Он никогда не причинял ему вреда, наоборот — помогал, вытаскивал из проблем, поддерживал и относился почти как к родному человеку. И вот теперь всё рухнуло.
Он никак не мог поверить, что Шенг Ли самостоятельно дошёл до подобного решения. Кто-то обязательно открыл ему глаза, но показал лишь ту сторону правды, которая была выгодна именно им. А Шенг Ли всегда отличался впечатлительностью, болезненным чувством справедливости и чрезмерной ответственностью. Такие люди легко становятся оружием в чужих руках.
«Ладно, — подумал Кириллыч. — Свой выбор он сделал. Значит, дальше уже без него».
Он вызвал помощника и приказал немедленно подготовить вертолёт. Времени оставалось всё меньше. Поднявшись из-за стола, он уже собирался выходить из кабинета, когда в кармане завибрировал телефон.
— Ну что, Матвей Кириллович, — раздался спокойный мужской голос. — Судя по имеющимся у нас данным, вы не справились с поставленной задачей. Мы крайне недовольны результатом вашей работы. Денежные средства, переведённые вам ранее, необходимо вернуть по имеющимся реквизитам. Кроме того, сумма возврата увеличивается вдвое.
— Послушайте, мы с вами так не договаривались, — раздражённо ответил Кириллыч.
— Нет, это вы послушайте, — холодно перебил его собеседник. — У меня имеется чёткое распоряжение больше не иметь с вами никаких дел. Надеюсь, вы понимаете, что это означает? Вас списали в утиль. Вы нам больше не нужны. Тем не менее я советую вернуть деньги и на время укрыться на своей тренировочной базе. Да, Матвей Кириллович, мы знаем о вас гораздо больше, чем вы думаете.
Кириллыч замолчал. За окнами уже слышался нарастающий гул винтов.
— Хорошо, — наконец произнёс он спокойно. — Но мне нужны гарантии, что после возврата денег ко мне не прилетит спецназ и меня не отправят в тот самый утиль, о котором вы говорите.
— Можете рассчитывать на моё слово. Я и так рискую, разговаривая с вами. После поступления денег я доложу руководству, что вопрос закрыт. Поэтому советую обзавестись новыми документами и исчезнуть где-нибудь в странах, где отсутствует экстрадиция.
— Даже так? Всё настолько серьёзно? «Других вариантов нет?» — спросил Кириллыч.
— Матвей Кириллович, вам поручили элементарную задачу, с которой вы не справились. Ни о каком дальнейшем сотрудничестве речи быть не может. Как и о какой-либо защите с нашей стороны. Жду перевод до конца дня. Прощайте. Надеюсь, мы больше не увидимся.
Связь оборвалась.
Несколько секунд Кириллыч смотрел на погасший экран телефона, после чего ярость наконец прорвалась наружу.
— Да пошёл ты на хер, мудак грёбаный! Мне не нужна твоя протекция!
Он уже кричал в пустую трубку.
— Хрен тебе на постном масле, а не деньги! Ни копейки ты от меня не получишь!
Сотовый телефон с грохотом ударился о пол кабинета, разлетелся на части и скользнул под стол. В помещении снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым гулом вертолётных лопастей.
Кириллыч шумно выдохнул.
Он прекрасно понимал, что ситуация превратилась в настоящую катастрофу. За спиной остались проваленное задание, потерянные деньги, предательство самого близкого человека и люди, которые уже поставили на нём крест. По всем правилам это был конец.
Но Кириллыч не был бы Кириллычем, если бы не умел выбираться именно из таких, самых безнадёжных и смердящих могилой ситуаций. Когда вокруг оставалась одна лишь жопа, он обычно находил выход даже из неё.
Вертолёт уверенно резал небо, оставляя позади огни города, а Кириллыч молча сидел у иллюминатора и смотрел вниз. Гул турбин заполнял салон, вибрация проходила через корпус машины и отдавалась где-то глубоко в груди, но сейчас он почти не замечал этого шума.
Мысли были гораздо громче.
Он прекрасно понимал, что ситуация, в которую загнал себя собственными руками, оказалась куда серьёзнее, чем ему казалось ещё несколько часов назад. С одной стороны его списали люди, которые ещё недавно обещали покровительство и поддержку. Политическая верхушка, привыкшая решать проблемы чужими руками, быстро вычеркнула его из списка полезных людей и теперь рассматривала лишь как неудобный хвост, который желательно отрубить как можно скорее.
С другой стороны оставались те, кого он сам пытался уничтожить. Люди из криминального мира, пережившие покушение и прекрасно понимавшие, кто именно стоял за происходящим. Если раньше между ними ещё существовали какие-то правила, договорённости и старые связи, то теперь всё это сгорело вместе с провалившейся операцией. Для одних он стал ненужным исполнителем, для других — смертельным врагом.
Кириллыч медленно провёл ладонью по лицу и вновь посмотрел в иллюминатор. Внизу тянулась бесконечная территория тайги, а где-то впереди находилась база, которую он много лет создавал именно на такой случай.
Это была не просто тренировочная площадка и не обычный лагерь. Территория представляла собой настоящий укреплённый объект, скрытый от посторонних глаз. По всему периметру тянулись несколько линий заграждений, колючая проволока, системы наблюдения и многочисленные посты. На подступах находились секреты и скрытые наблюдательные позиции, позволявшие обнаружить любого незваного гостя задолго до его появления у ворот.
Особое место занимали обученные собаки, постоянно патрулировавшие внешние рубежи вместе с дежурными группами, как пешком, так и на машинах. Любое движение в лесу замечалось практически сразу.
На самой базе постоянно находилось около полусотни бывших и действующих сотрудников различных силовых структур, которых Кириллыч продолжал обеспечивать работой, деньгами и всем необходимым. Многие из них были обязаны ему слишком многим, чтобы задавать лишние вопросы. Они умели воевать, знали своё дело и понимали, что в случае опасности церемониться никто не станет.
Охраной объекта и постоянным патрулированием занималась отдельная структура, не связанная напрямую с самим Кириллычем. Именно поэтому любой человек, решивший появиться на этой территории без приглашения, рисковал столкнуться с крайне неприятным сюрпризом.
За забором его ждала небольшая армия хорошо подготовленных людей, оснащённых современным оборудованием и готовых защищать объект до последнего. И если кто-то всё же решит прийти за ним, то эта прогулка обещала оказаться для незваных гостей очень короткой.
Впервые за последние несколько часов Кириллыч почувствовал, как внутри появляется хоть какая-то уверенность. Мир вокруг рушился, союзники исчезали один за другим, а враги множились с каждым часом, но впереди у него всё ещё оставалась крепость, способная дать ему время.
Автоматная очередь распорола ночную тишину. Звук ударил по ушам сильнее любого будильника, заставляя людей вскакивать с постелей в холодном поту. Кириллыч открыл глаза мгновенно. Сон слетел с него, словно его никогда и не было. Несколько секунд он лежал неподвижно, прислушиваясь к происходящему, а затем где-то в стороне седьмого модуля прогремели новые очереди.
На базе началось что-то очень плохое.
В дверь его модуля торопливо постучали.
— Входите, — хрипло произнес Кириллыч. — Я не сплю.
Дверь открылась, и внутрь быстро вошел коротко стриженный молодой человек.
— Разрешите, Матвей Кириллыч?
— Заходи, Василий. Что происходит? Почему на территории стрельба? Неужели кто-то сумел подойти так близко?
Василий выглядел напряженным. На лбу выступил пот, хотя в помещении было прохладно.
— Пока не понимаю, как они смогли пройти секрет в лесу и остаться незамеченными. Один из мобильных патрулей не выходит на связь. Боюсь, ваши предположения подтвердились. Они уже здесь.
Кириллыч медленно поднялся с кровати.
— Кто именно?
— По рации сообщили, что охрана преследует какого-то человека. Он передвигается по территории и метает ножи. Нескольких бойцов он уже убил.
Кириллыч замер.
— Что?
Он медленно потер ладонями лицо, а затем неожиданно рассмеялся. Смех получился нервным, ломаным и каким-то болезненным.
— Это Шенг Ли. Мой бывший телохранитель. Ты должен его помнить. Я привозил его сюда.
Василий нахмурился.
— Так это он? Тогда у нашей охраны большие проблемы.
— Да брось ты, Вась. Неужели вы с одним китайцем справиться не можете?
Василий посмотрел на него очень серьезно.
— А вам не кажется, что этот китаец просто отвлекает внимание? Пока все гоняются за ним, кто-то другой может подбираться к вам.
Кириллыч ничего не ответил. Он лишь пристально смотрел на Василия, и в этот момент снаружи раздался такой взрыв, что весь модуль содрогнулся. Окна задребезжали, стены будто качнулись, а с потолка посыпалась пыль.
Василий мгновенно напрягся.
— Спокойно, Матвей Кириллыч. Вы под надежной защитой.
— Вася, на улице уже война. Узнай, что там взорвалось. Хотя, кажется, я и сам понимаю. Сколько у нас людей?
— Все здесь. Полный состав. Все вооружены, подняты по тревоге и ждут приказов.
Кириллыч тяжело сглотнул.
— Приказ один. Защищать меня. Остальное не имеет значения.
Последние слова утонули в оглушительном грохоте автоматных очередей. Стрельба раздалась прямо возле дверей модуля. Настолько близко, что казалось, будто кто-то ведет бой уже внутри здания.
Василий рванулся к выходу, но Кириллыч резко поднял руку.
— Останься здесь. Закрой двери.
Теперь страх уже невозможно было скрыть. Лицо Кириллыча побледнело, а глаза беспокойно метались по комнате.
Снаружи продолжали стрелять. Кто-то кричал. Раздался глухой удар, потом еще один. И вдруг весь модуль погрузился во тьму.
Электричество исчезло мгновенно. Темнота навалилась тяжелым одеялом.
В следующую секунду автоматная очередь прошила стену, отделявшую охранников от комнаты Кириллыча. Пули с сухим треском пробивали панели, разбрасывая щепки и куски утеплителя. Кириллыч и Василий инстинктивно рухнули на пол. Несколько секунд никто не двигался.
Слышалось только собственное дыхание.
Постепенно стрельба начала удаляться, откатываясь все дальше по коридорам базы. Автоматные очереди уже не били рядом, а глухо перекатывались где-то в глубине бетонного модуля.
Иногда за стенами раздавались стоны раненых. Кто-то тяжело дышал, кто-то хрипел, пытаясь вдохнуть воздух, наполненный гарью и пылью. Несколько раз послышались приглушенные крики, но они быстро обрывались, будто темнота сама душила любой звук.
Потом наступила тишина.
Такая плотная и тяжелая, что она казалась страшнее любой перестрелки. Помещение словно замерло. Не работала вентиляция, не гудели генераторы, не слышались команды. Лишь где-то капала вода, отсчитывая секунды в этой мертвой тишине.
И вдруг в кромешной темноте снова стали слышны автоматные очереди.
Короткие и совсем рядом с дверью кабинета Кириллыча.
Кто-то закричал. Кто-то выругался. Несколько голосов слились в один дикий вопль, а затем все снова стихло. Через секунду вспыхнул свет.
Лампы под потолком моргнули и загорелись неравномерно, оставляя часть помещений в полумраке.
Новая серия выстрелов разрезала наступившую тишину. Очереди грохотали несколько секунд, отражаясь от бетонных стен и металлических перекрытий. А потом все закончилось.
Наступила абсолютная тишина.
За дверью послышались быстрые шаги. Кто-то шел уверенно, не скрываясь. Затем раздались одиночные пистолетные выстрелы. Каждый из них звучал отчетливо и спокойно, будто человек не участвовал в бою, а просто ставил точки в давно написанном приговоре.
Выстрел, потом еще один и еще. Небольшая пауза. Еще один выстрел.
И снова опять тишина. А затем раздался голос. Грубый. Хриплый. Спокойный.
— Кириллыч, сука… Я иду тебя искать. Где ты спрятался, мерзкий ублюдок?
У Кириллыча внутри словно что-то оборвалось.
Пальцы непроизвольно сжались, дыхание стало тяжелым, а сердце вдруг ударило где-то в горле. Этот голос нельзя было перепутать ни с чьим другим. Он слышал его слишком много раз, чтобы ошибиться.
Фёдор.
Школьник.

                «НОЧЬ РАСПЛАТЫ»

Когда я открыл дверь модуля и шагнул внутрь, передо мной открылась такая картина, от которой любой нормальный человек на моем месте либо потерял бы сознание, либо обоссался от страха.
На меня смотрели десятки глаз.
Не меньше полусотни вооруженных людей стояли в две ровные шеренги, держа автоматы на ремнях. Они напоминали не охранников, а парадный строй перед каким-то торжественным построением. Я был одет в форму бойца базы, поэтому большинство присутствующих скользнули по мне равнодушными взглядами, принимая за своего.
Только один человек смотрел внимательно.
Он стоял отдельно, перед выстроенным подразделением, словно командир на плацу. Старые знакомые. Краповые береты из «Ковчега», когда-то подчинявшиеся ныне покойному Лоскуту. Значит, после его смерти Кириллыч не свернул проект и продолжал содержать собственную маленькую армию.
— Чего тебе, боец? «Как ты сюда попал?» — спросил стоявший впереди мужчина.
Я усмехнулся, одновременно осматривая помещение. Мне нужен был распределительный щит или хотя бы трансформаторный ящик.
— Шел через лес. Смотрю — база стоит. Думаю, дай зайду, поздороваюсь с хозяевами.
Несколько человек хмыкнули. Остальные продолжали молча наблюдать.
— Ты чего несешь? Ты вообще кто такой?
Мужик еще несколько секунд пытался понять, что происходит, и вдруг его лицо изменилось. Глаза расширились, будто в голове наконец сложились все куски головоломки.
— К бою!
Команда ударила по помещению не хуже взрыва.
Только вот выполнять ее организованно у них получалось куда хуже, чем красиво стоять в строю. Бойцы бросились в стороны, сталкиваясь плечами и цепляясь друг за друга. В помещении раздались металлические щелчки. Один за другим передергивались затворы автоматов и пистолетов.
Но никто не стрелял. Каждый ждал, что первым начнет кто-то другой.
Именно это промедление и спасло мне жизнь.
В дальнем углу я заметил распределительный ящик с желтым треугольником и молнией. До него было несколько метров. Я сделал первый шаг.
Время будто замедлилось.
Ближайший ко мне боец вскинул автомат, но я уже оказался рядом. Отведя ствол в сторону, я резко развернул его корпусом к себе, перехватил оружие и использовал его как живой щит.
Только тогда помещение взорвалось выстрелами.
Пули ударили в стены, рвали перегородки, выбивали искры из металлических конструкций. Люди наконец поняли, что перед ними не свой.
Автомат в моих руках заработал короткими очередями. Несколько человек рухнули почти одновременно. Остальные начали беспорядочно стрелять в ответ.
Весь этот огонь доставался бойцу, которого я удерживал перед собой. Его тело вздрагивало от попаданий, а я медленно отходил назад, шаг за шагом приближаясь к распределительному ящику.
В помещении стоял оглушительный грохот. Пороховая гарь мгновенно смешалась с запахом раскаленного металла, пыли и горящей изоляции. Кто-то кричал, кто-то отдавал команды, но они тонули в треске автоматных очередей.
Мне нужен был всего один рывок. Отключить электричество. Потому что у меня имелся сюрприз.
У одного из убитых патрульных я обнаружил прибор ночного видения. Не тяжелый армейский шлем и не громоздкие очки, а компактный монокуляр с единственным окуляром, который крепился перед глазом.
И если модуль погрузится во тьму, то для всех остальных она станет могилой.
А для меня — преимуществом.
Я уже не двигался — я бежал.
Автоматные очереди буквально гнали меня по модулю, прошивая стены, колонны и все укрытия, за которыми я пытался спрятаться. Пули с треском врезались в деревянные перегородки, выбивали щепки, крошили мебель и рвали обшивку стен. Воздух наполнился запахом пороха и древесной пыли.
Добравшись до распределительного щита, я резко присел. До него оставалось всего несколько сантиметров, но открыть металлическую дверцу и дотянуться до рубильника под таким огнем было практически невозможно.
Пули ложились плотной полосой прямо над моей головой. Они превращали тумбочки, шкафы и висевшие на стенах полки в груду обломков. Осколки дерева и пластика сыпались мне на плечи, а металл звенел так, словно по нему били молотками.
— Нет. «Так дело не пойдет», — сказал я мысленно сам себе.
Я дождался того короткого мгновения, когда несколько автоматов одновременно замолчали на перезарядке. Этого оказалось достаточно.
Выскочив из укрытия, я стремительно сократил расстояние до ближайшего бойца и тяжелым ударом отправил его на пол. Даже сквозь общий грохот я услышал хруст челюсти. Не останавливаясь, я перекатился дальше, оказался возле второго краповика и, схватив его, развернул перед собой.
И снова стал отходить спиной к распределительному щиту.
По нам тут же ударил новый шквал огня.
Создавалось ощущение, будто им приказали уничтожить всех без разбора — своих, чужих, раненых и живых. Второй человек погибал у меня на руках только потому, что оказался между мной и своими товарищами.
Никто даже не пытался его спасти. Никто не прекратил стрелять.
К тому моменту, когда я наконец добрался до щита, боец уже был мертв. Его тело обмякло, и мне приходилось буквально тащить его за собой, продолжая прикрываться им настолько, насколько это вообще было возможно.
Одной рукой я удерживал труп, другой пытался нащупать дверцу распределительного шкафа.
Пули продолжали бить по нам.
Я отчетливо чувствовал удары по бронежилету. Каждый попадание отдавалось в груди тяжелым молотом, выбивая воздух из легких. Если бы не тело передо мной, которое принимало на себя большую часть энергии пуль, эта перестрелка закончилась бы для меня еще несколько секунд назад.
Пальцы наконец нащупали рубильник. Я резко опустил его вниз.
Модуль мгновенно погрузился во тьму. В ту же секунду я отпустил тело и перекатился в сторону.
По инерции краповики еще несколько секунд продолжали вести огонь в то место, где, как им казалось, находился я. Автоматные очереди рвали уже мертвое тело и крушили стену за ним, но меня там больше не было.
Еще секунду назад воздух дрожал от вспышек и автоматных очередей, а теперь все вокруг утонуло в густом мраке, наполненном гарью, пылью и запахом раскаленного металла.
И именно в этот момент над общим грохотом раздался чей-то голос.
— Не стрелять! Отставить огонь мать вашу, придурки сраные!
Команда прозвучала резко и властно. Несколько очередей еще прорезали темноту по инерции, но постепенно стрельба начала стихать. Где-то звякнул упавший магазин, кто-то выругался, кто-то тяжело дышал, пытаясь понять, что вообще происходит.
— Всем замереть! Тишину поймали, дебилы! Никому не двигаться и не дышать!
Голос звучал громко и уверенно, хотя в нем отчетливо чувствовалось напряжение. Человек старался удержать ситуацию под контролем, но даже сквозь командные интонации пробивался страх. Никто не понимал, где свои, где чужие и сколько противников находится в помещении.
— Быстро дали мне автомат. Да куда ты тычешь придурок? Тут я!
Послышалась возня, тяжелые шаги и лязг оружия. Через мгновение в темноте резко щелкнул затвор. Металлический звук прозвучал неожиданно громко, словно удар молотка по рельсе.
Следом грянули выстрелы.
Автомат ударил короткими очередями не над головами бойцов, а практически у меня над самой головой. Пули с визгом прошли где-то в нескольких сантиметрах, выбивая из потолка бетонную крошку и осыпая меня пылью. Каждая вспышка из дула на доли секунды озаряла помещение резким бело-оранжевым светом, вырывая из темноты лица, оружие, испуганные глаза и перекошенные силуэты.
Этих мгновений оказалось достаточно.
В одной из вспышек мой силуэт вынырнул из мрака. Кто-то заметил меня первым.
— Вон он!
И в следующую секунду помещение снова взорвалось стрельбой. Бойцы мгновенно среагировали и открыли огонь по месту, где только что увидели человека. Автоматные очереди ударили в стену, разнесли остатки мебели, выбили щепки и куски штукатурки. Пули с визгом рикошетили от металла, а пространство вокруг меня буквально вскипело от свинца, дыма и летящих во все стороны осколков.
Очереди полосовали темноту так густо, что казалось, воздух внутри помещения превратился в раскаленную металлическую сетку. Пули били по стенам, выбивали искры из стальных балок, разносили остатки мебели и крошили бетон, а я вжался в пол, чувствуя, как над самой головой проносятся горячие потоки свинца.
Вспышки продолжали выхватывать из темноты отдельные лица, перекошенные напряжением. Кто-то орал команды, кто-то ругался, кто-то уже палил просто в черноту перед собой, опасаясь, что следующая секунда окажется последней.
Свет ударил неожиданно. Кто-то включил электричество.
Лампы под потолком моргнули, зажужжали и залили помещение тусклым желтым светом. На секунду все замерли. Люди, привыкшие стрелять в темноте, внезапно увидели друг друга. Увидели разбитые стены, перевернутые столы, дым, висящий под потолком, и меня, стоящего с двумя автоматами в обеих руках.
Этой секунды оказалось достаточно, и я открыл огонь первым.
Автомат ударил короткими очередями, и ближайшие бойцы рухнули на пол, даже не успев понять, что происходит. Остальные бросились искать укрытия, но тесное помещение сыграло против них. Они мешали друг другу, сталкивались, перекрывали линии огня и снова начинали стрелять вслепую.
Кто-то попытался обойти меня справа, перебегая между металлическими шкафами, но споткнулся о перевернутый стул и растянулся на полу. Команды тонули в грохоте, а дым делал воздух густым и тяжелым.
Лампочки под потолком одна за другой лопались от случайных попаданий. Свет мигал, то погружая помещение в полумрак, то вновь выхватывая из дыма силуэты людей.
Оставшиеся бойцы пытались организовать оборону, но каждый новый приказ опаздывал на несколько секунд. Кто-то кричал, чтобы отходить к выходу, кто-то требовал удерживать позиции, а кто-то просто молча стрелял, надеясь выбраться живым.
Помещение постепенно превращалось в искореженную коробку из бетона, металла и дыма. Повсюду валялись разбитые стулья, выбитые двери, искрящиеся провода и разбросанные магазины.
Когда стрельба окончательно стихла, в помещении остались лишь клубы дыма, потрескивание поврежденной проводки и тяжелое эхо недавнего боя, которое еще долго перекатывалось под потолком модуля. Воздух был пропитан гарью и пылью, а в наступившей тишине особенно отчетливо слышались капли воды, падавшие из пробитых бутылей, сваленных в одном из углов.
Я медленно поднялся из-за своего укрытия и оглядел разгромленный зал. Еще несколько минут назад здесь находился вооруженный отряд, уверенный в собственном превосходстве. Теперь вокруг царило молчание, нарушаемое лишь редкими стонами раненых и мерным стуком падающих капель.
— Ну что? Кто живой остался — выходи биться врукопашную.
Сказав это, я вышел из-за укрытия и остановился посреди помещения.
В разных концах модуля осторожно показывались головы бойцов. Они выглядывали на меня, оценивая ситуацию, и тут же снова прятались за перевернутыми столами, шкафами и разбитыми перегородками. На полу лежали раненые и погибшие, кто-то еще пытался подняться, кто-то тяжело дышал, а кто-то уже навсегда остался неподвижным среди обломков и дыма.
— Взять его.
Тот самый мужчина, который командовал боем, наконец вышел из своего укрытия. Вместе с ним вперед двинулись пятеро бойцов. Остальные уже не могли продолжать бой.
Первым бросился тот, кто оказался ближе остальных. Он сразу начал наносить быстрые боковые удары, стараясь достать меня в голову. Я спокойно уходил с линии атаки, подныривал под его руки и наблюдал, как все его усилия уходят в пустоту. В его глазах постепенно появлялось недоумение. Он бил все быстрее, а попадал только по воздуху.
Видя это, в схватку вступили остальные. Они пытались окружить меня, наносили удары с разных сторон, старались перекрыть пути отхода, но именно это и мешало им. Каждый стремился атаковать первым и постоянно перекрывал действия других.
На мгновение мне вспомнилась Малайзия. Тогда четверо опытных бойцов буквально уничтожили меня, и я ничего не мог им противопоставить. Я был молод, не понимал собственных возможностей и не умел управлять своим телом. За прошедшие годы многое изменилось.
Теперь движения противников казались предсказуемыми. Я успевал видеть начало атаки еще до того, как она завершалась. Перемещаясь между ними, я заставлял их мешать друг другу.
В какой-то момент все пятеро одновременно попытались достать меня, но именно тогда появилась возможность закончить бой. Несколько точных ударов, быстрые смещения и короткие контратаки сделали свое дело. Один за другим противники оказались на полу, не сумев продолжить поединок.
В помещении остался только их командир.
Он стоял неподвижно и молча смотрел на лежавших бойцов. Затем медленно поднял пистолет и открыл огонь с дальнего конца модуля. В его движениях чувствовалась уверенность человека, привыкшего действовать по инструкции. Он занял устойчивую позицию и методично нажимал на спуск, словно выполнял давно назначенный приговор.
Я начал сокращать расстояние, постоянно смещаясь и не задерживаясь ни на секунду в одной точке. Его выстрелы уходили мимо, а между нами оставалось все меньше метров.
На последнем выстреле его лицо изменилось. Самоуверенность исчезла, уступив место растерянности. Он явно не ожидал, что кто-то сумеет так быстро преодолеть дистанцию.
Когда я оказался рядом, схватка закончилась уже через несколько секунд. Я уже был на вытянутой руке к нему и с большим удовольствием, продолжая смещаться от выстрелов полоснул ему лезвием ножа по горлу. Он бросил свой пистолет и схватился обеими руками за горло и стал хрипеть. Все было закончено, когда я всадил свой нож ему в ярёмную ямку и резко вытащил. Кровь под давлением и быстрым фонтаном ударила в потолок и тут же служивый опустился на колени и ничком упал на пол, продолжая держать руки у своего горла.
В модуле снова наступила тишина.
Я медленно провел лезвием по одежде только что убитого противника, стирая с ножа темную кровь. Металл снова блеснул в тусклом свете ламп. Я поднял голову и прислушался.
Модуль словно вымер. Несколько минут назад здесь гремела перестрелка, звучали голос командира и крики, а теперь бетонные коридоры поглотила тишина.
Набрав в грудь воздуха, я громко крикнул, и мой голос эхом покатился по пустым помещениям:
— Кириллыч, сука… Я иду тебя искать. Где ты спрятался, мерзкий ублюдок?
Эхо несколько раз ударилось о стены и ушло куда-то в глубину.
Ответа не последовало.
Только где-то далеко что-то металлически звякнуло, словно кто-то случайно задел трубу или опрокинул пустую гильзу. Я стоял неподвижно, крепко сжимая нож, и чувствовал, как напряжение разливается по всему телу.
Я подошел к одной из дверей и начал проверять их одну за другой. Большинство оказались открытыми, но одна дверь не поддалась. Замок был заперт изнутри.
Я несколько раз постучал по металлу.
— Ну что же ты прячешься, мерзкий ублюдок? Выходи. Я пришел за тобой.
За дверью по-прежнему стояла тишина.
Я осторожно приблизился к двери и, задержав дыхание, прижал ухо к холодному металлу. Несколько секунд я просто слушал, стараясь выловить хоть малейший шум за перегородкой.
И услышал.
Четкий, узнаваемый до дрожи звук — передергивание затвора пистолета.
Кто-то был там. И этот кто-то явно уже стоял наготове, держа оружие на уровне двери, ожидая, когда я сделаю следующий шаг.
Я медленно отстранился, не спеша и без лишних движений. Внутри даже мелькнуло короткое удовлетворение — интуиция сработала вовремя. Если бы я просто дернул ручку и вошел вслепую, все могло закончиться очень быстро и совсем не в мою пользу.
Теперь картина была ясной.
За дверью меня ждали. Не просто прятались — именно ждали, с оружием, с напряженными пальцами на спуске и с тем самым нервным ожиданием, когда жертва сама сделает шаг в ловушку.
Я чуть наклонил голову, оценивая толщину двери и расстояние до замка, и понял, что сюрпризов там больше не будет.

                «ВОТ ЭТО ПОВОРОТ»

Когда Школьник вместе со своим новым китайским товарищем улетел в сторону тренировочной базы, Мухин не стал терять времени. Едва шум винтов растворился в небе, он собрал всех своих людей, включая тех, кого привез с собой из Ижевска.
Совещание получилось коротким. Мухин никогда не любил долгих разговоров и тем более не нуждался в чужих советах. Обычно именно он принимал решения и объяснял остальным, что необходимо делать. Если Мухин собрал всех сразу, значит ситуация действительно серьезная.
Он медленно обвел присутствующих взглядом и сразу перешел к делу.
Мухин заявил, что не собирается сидеть сложа руки, пока его друг Школьник в одиночку лезет в самое пекло. Решение было принято окончательно — они отправляются на помощь.
Собираться приказали быстро. Полная выкладка, боекомплект, оружие и все необходимое для тяжелого боя. По имеющейся у Мухина информации, противостоять им предстояло не обычным бандитам, а хорошо подготовленным бойцам «Ковчега» — людям, которые были вооружены до зубов и прекрасно знали свое дело.
С этими ребятами Мухин уже сталкивался в Санкт-Петербурге и прекрасно понимал, на что они способны. Он видел их работу собственными глазами и не питал никаких иллюзий. Эти люди действовали жестко, хладнокровно и редко оставляли противнику шанс.
Возглавлять автомобильную колонну должен был Игорь — тот самый мастер рукопашного боя, который когда-то под Иркутском в одиночку разобрался с компанией кавказцев на заправке. Замыкать колонну поручили Мише Широбокову, спокойному и надежному человеку, которому Мухин доверял уже без лишних вопросов.
Люди быстро расходились по машинам, проверяли оружие, застегивали разгрузки и перебрасывались короткими фразами. В воздухе чувствовалось напряжение. Каждый понимал, что впереди их ждет не просто поездка, а серьезный бой.
Мухин хлопнул в ладони, привлекая внимание.
— Все. По машинам. Координаты тренировочной базы есть у Миши Широбокова.
После этих слов разговоры закончились. Один за другим заработали двигатели, свет фар прорезал темноту, и колонна начала готовиться к выезду навстречу неизвестности.
Лёлик смотрел на Мухина с плохо скрываемым удивлением и даже не решался открыть рот. Он прекрасно понимал, что перед ним стоит вор в законе, человек, имя которого произносили с уважением, но в то же время это был всё тот же Павел Игнатьевич, которого он успел узнать совсем с другой стороны. За это время он привык видеть в нём не только авторитета, но и человека, рядом с которым чувствовал себя уверенно. Именно поэтому сейчас он лишь неловко переминался с ноги на ногу, не находя в себе смелости спросить, что будет дальше и какая роль отведена ему во всей этой истории. Если его не отправили вместе с основной колонной, где сейчас ехали ребята, которых он уже почти считал своими братьями, значит, Мухин приготовил для него что-то совсем особенное.
— Ну что ты мнёшься, как первокурсник перед экзаменом? — спокойно произнёс Мухин, внимательно наблюдая за ним. — Вижу же, любопытство тебя изнутри жрёт. Всё думаешь, почему не поехал вместе с остальными?
— Да не то слово, Павел Игнатьевич, — Лёлик шумно выдохнул и виновато почесал затылок. — Меня так от любопытства колбасит, что уже дым из ушей скоро пойдёт. И курить хочется так, что, как говорится, даже переночевать негде.
Сказав очередную ахинею в своём фирменном стиле, он сам на мгновение задумался, что именно сейчас сморозил.
Мухин плотно сжал губы и отвернулся в сторону. Уголки его рта предательски дрогнули, а в груди уже поднимался знакомый приступ смеха. Лишь огромным усилием воли он сумел удержаться и не заржать в голос. Потом он подошел к автомобилю и раскрыл карту местности прямо на капоте автомобиля. Долго на нее смотрел, а потом ткнул пальцам в точку.
— Вот оно, это место. Если верить карте, до него нашей колонне пилить по лесу часа два, не меньше. А вот Кириллыч... стоит ему только почуять опасность, как он тут же запрыгнет в свой вертолет и исчезнет отсюда быстрее собственного эха. И внимание, вопрос: куда он полетит?
— Знаете, о чем я сейчас думаю, Павел Игнатьевич? — с загадочным видом спросил Лёлик.
— Ну не тяни кота за промежности.
— Особенно если он кастрированный, — невозмутимо добавил Лёлик.
Мухин в очередной раз едва удержался, чтобы не расхохотаться.
— Насколько я успел узнать Школьника и его китайского Шаолиня, первым делом они выведут из строя средство передвижения. Федя ведь прямо говорил, что больше бегать за этим уродом не собирается.
— Твой ум способен затмить только свет торшера, — усмехнулся Мухин.
Лёлик шутку не уловил. Медленно поднялся, посмотрел на Мухина совершенно серьезным взглядом и после короткой паузы невозмутимо ответил:
— Я бы с вами согласился... но тогда мы оба оказались бы неправы.
Теперь уже Мухин молча уставился на него. Потом тряхнул головой, словно пытался избавиться от какого-то наваждения, снова перевел взгляд на карту и задумчиво провел пальцем по маршруту.
— Допустим, ты прав. Допустим, они первым делом сожгут вертолет. А если нет? Если Кириллычу все-таки удастся вырваться? Куда он рванет?
— Да сюда, конечно. Куда же еще? Посмотрите сами. Кругом тайга, сплошная зеленка на сотни километров. Это ближайший аэродром. Единственное место, откуда можно быстро уйти и потом раствориться так, что никто не найдет.
Мухин довольно кивнул.
— Вот... начинаешь соображать. Теперь понял, к чему я веду? Второго шанса взять этого ублюдка у нас уже не будет. Не хочу, чтобы по моей земле и дальше ходила такая мразь. Пошли в диспетчерскую. Посидим там. Может, кто-нибудь и прилетит.
Вечер накрыл аэродром неожиданно быстро. Темнота сгустилась так плотно, что из диспетчерской вышки невозможно было разглядеть ничего, кроме освещенного периметра и редких огней короткой взлетной полосы. Казалось, весь остальной мир растворился в бесконечной черной тайге.
И вдруг ожил пульт.
Скучающий диспетчер по прозвищу Серый, который по совместительству был владельцем этой крохотной авиакомпании, мгновенно выпрямился и прибавил громкость.
Из динамика доносился хриплый, забитый помехами голос. Человек явно уже не надеялся, что его вообще кто-нибудь услышит. Он передавал координаты тренировочной базы, захлебываясь сообщал, что объект подвергся вооруженному нападению, что вертолет уничтожен, а нападавшие буквально вырезают всех, кто попадается им на пути.

Потом в голосе исчезли остатки самообладания.
Он уже не передавал информацию — он умолял. Просил прислать помощь. Обещал тому, кто спасет его, несметные богатства, безбедную жизнь до конца дней, все, что только пожелают. Лишь бы кто-нибудь прилетел.
Мухин спокойно посмотрел на диспетчера.
— Ответь. Прими вызов, пока этого не сделал кто-нибудь другой.
Диспетчер взял микрофон и подтвердил прием.
Мухин повернулся к своему знакомому.
— Ну что, Серый... теперь твой выход. Собственно, именно этого вызова мы и ждали. Нам нужно спасти этого пассажира.
Он специально не стал говорить всей правды. Серый не должен был знать, что человек, которого они якобы собирались спасать, являлся главной целью и должен был умереть сразу после посадки.
— Понял вас, Павел Игнатьевич. Через полчаса будем в воздухе. Вертолет полностью заправлен, пойду готовиться. Только мне понадобится второй пилот. Ночь все-таки. Лишняя пара глаз в кабине никогда не бывает лишней.
Мухин перевел взгляд на дремавшего на диване Лёлика и гаркнул так, что стекла едва не задрожали:
— Рота, подъем!
Лёлик подскочил так, будто его ошпарили кипятком. Несколько секунд ошалело крутил головой, пытаясь понять, где находится, потом увидел Мухина, облегченно выдохнул и протянул:
— Ну неееет... Мне бы сначала ванну принять... потом чашечку кофе...
— Будет тебе и ванна, и кофе, и какава с чаем. Собирайся. Полетишь вторым пилотом.
Лицо Лёлика мгновенно вытянулось. Он состроил такую беспомощную физиономию, что Мухину сразу вспомнился Савелий Крамаров с его знаменитым: «Мертвые с косами стоять...» Сходство оказалось настолько неожиданным, что он невольно усмехнулся, снова поражаясь тому, каких удивительных персонажей умудряется притягивать к себе Школьник.
— Вторым пилотом? — недоверчиво переспросил Лёлик. — Вы серьезно думаете, что пока я спал, успел научиться летать на вертолете? Не страшно вам со мной подниматься в воздух?
— Нет. Летать я не боюсь. Но если ты будешь управлять вертолетом так же, как водишь машину, то запасной комплект белья нам всем точно пригодится.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, а потом одновременно расхохотались.
Пока Серый ушел готовить машину к вылету, Лёлик обреченно поплелся вслед за Мухиным.
— Павел Игнатьевич, а если честно... Вы меня сейчас зачем с собой берете? Чтобы я помогал или чтобы, если что, первым погиб?
— Не льсти себе, — спокойно ответил Мухин. — Если бы мне нужен был смертник, я бы кого-нибудь помоложе нашел.
— Спасибо... Успокоили.
Они вышли на летное поле. Ночной воздух пах керосином, сырой травой и хвойным лесом. Где-то за темной стеной тайги надрывались сверчки и ухала сова.
Возле вертолета Серый уже заканчивал предполетный осмотр.
— Так, — сказал он, — кто у нас второй пилот?
Лёлик неуверенно поднял руку.
Серый несколько секунд молча смотрел на него.
— А летать умеешь?
— Нет.
— Приборы знаешь?
— Нет.
— Радиосвязью пользоваться?
— Тоже нет.
Серый перевел взгляд на Мухина и тот пожал плечами и сказал:
— Чтобы ты не заснул, ну и лишняя пара глаз.
Серый хмыкнул:
— Тогда вопросов больше нет.
Лёлик оскорбленно фыркнул.
— Вообще-то у меня есть очень много полезных качеств.
— Например? — одновременно спросили оба, предвкушая, что сейчас будет полный бред.
— Я... могу морально поддерживать экипаж.
— Это как? – спросил Серый.
— Ну... если будем падать, я первый закричу, чтобы вы понимали, что ситуация действительно серьезная и мы все умрем.
Серый согнулся пополам от смеха.
Даже Мухин не выдержал.
— Знаешь, Лёлик, — вытирая выступившую слезу, сказал он, — у тебя удивительный талант.
— Какой?
— Любой нормальный человек сначала думает, потом говорит. А у тебя эти процессы живут отдельно друг от друга и даже не здороваются.
— Зато я честный.
Они поднялись в кабину вертолета Ми -2.
Серый занял свое место, начал запуск двигателей, а Лёлик долго рассматривал огромное количество приборов, лампочек и тумблеров.
— Слушайте... А если я случайно вот эту красную кнопку нажму?
Серый даже не обернулся в сторону Лёлика и сказал:
— Лучше не надо.
— Почему?
— Потому что я не знаю, что она делает.
Лёлик медленно убрал руку.
— Вот теперь и мне нужен запасной комплект нижнего белья, - сказал Лёлик.

                Глава № 12 «ШАГИ ЗА ЧЕРТОЙ»

Дверь в помещение открывалась внутрь, поэтому я легко выбил ее одним ударом и отступил в сторону, чтобы не заходить внутрь. Я поступил правильно, так как в этот момент прозвучали пистолетные выстрелы. Их было всего два, что означало, что до перезарядки в магазине еще оставалось шесть патронов. Времени на раздумья не было, поэтому я начал провокационно перебегать от одной стены к другой рядом с проемом. Снова раздались два выстрела. Я не успел разглядеть, кто стреляет, но очень надеялся, что это Кириллыч. Вдруг из помещения выкатился кто-то, распрямился на ногах и направил на меня пистолет. Это был не Кириллыч, а какой-то боец в краповом берете, который даже во время своих кульбитов не потерял головной убор. Он рассчитывал на эффект неожиданности и был крайне самоуверен. Каково же было его удивление, когда оставшиеся четыре патрона не смогли причинить мне вреда. Его лицо преобразилось, и он мельком взглянул на свой пистолет, который сигнализировал о том, что патроны закончились. Теперь настал мой момент. Я показал бойцу свои кулаки и поманил его к себе, подавая сигнал, чтобы сразиться в рукопашном бою. Мне было интересно наблюдать, как подготовленный боец отреагирует на это предложение, и я внутренне приказал себе не включать замедленный режим с повышенной реакцией. К сожалению, я не супермен и не робот, мои способности не активировались по желанию, а только при выбросе адреналина, поэтому я попытался успокоиться, глубоко дышал и концентрировался на предстоящей драке. Я хотел подраться без всех этих своих заморочек и тяжелых кулаков, которые фактически были оружием с разрушительной силой.
Я начал немного смещаться по дуге, не спуская глаз с противника, который тоже не проявлял агрессии. Он откинул в сторону свое оружие, встал в боевую стойку и сосредоточился на мне, как будто ожидая удара. Мы оба понимали, что являемся врагами в этой нешуточной схватке. Я был к этому готов — преодолел множество трудностей. Однако, какие испытания прошел мой противник, мне было неизвестно.
Бой начался с его стороны, так как я не торопился, но осознавал, что нужно взять инициативу в свои руки. Он провел короткий джеб, но не дотянулся до меня, не рассчитав дистанцию. Чтобы помочь ему, я сделал шаг вперед, и он, вместо того чтобы ударить своей ближней рукой, решил попробовать ногой. На счастье, он не ударил меня с боку — вместо этого он попытался пробить удар в корпус, известный как «мае-гири». Я сгруппировался и напряг пресс, удар пришелся мне в солнечное сплетение. Я заранее почувствовал движение и не стал отступать, давая противнику возможность на мгновение почувствовать уверенность в победе. Удар оттолкнул меня назад, и я болезненно ударился спиной о бетонную балку, которая поддерживала крышу модуля. Боец, увидев, что я на секунду потерял равновесие, сразу же начал атаковать, подойдя ближе. Но на моей стороне был опыт, и я не сводил с него глаз, даже когда испытывал боль.
Он нанес боковой удар левой рукой, затем правой, и все его движения я прекрасно видел. Я поднырнул под левую руку, не дожидаясь следующего удара, и, словно пружина, распрямившись, нанес ему легкий удар в голову. Я не целился в челюсть, чтобы не отключить его раньше времени. Моя цель заключалась в том, чтобы заставить его на мгновение потерять ориентацию, и это сработало. Я быстро воспользовался моментом, обошел его сзади и обхватил за горло. Я немного душил его и одновременно ударил под заднюю часть его ноги, заставив его упасть на колени — он оказался под полным контролем.
— Где Кириллыч? — прошептал я в ухо краповому берету. Он никак не отреагировал и начал дергаться. — Я повторяю вопрос. Я не хочу тебя убивать. Оглянись вокруг — ты поймешь, что убить тебя мне не составит труда, — снова прошептал я в ухо, надеясь, что угроза заставит его говорить. Я развернул его в сторону, где было больше трупов, рядом со стонущими ранеными, которым срочно нужна была медицинская помощь. Моя демонстрация подействовала, и боец начал говорить.
— Он был со мной. Но когда ты подал голос, я помог ему выбраться через окно.
Это показалось правдой, и у меня было мало времени на его поиски, пока он не спрятался в каком-то укрытии, куда мне не добраться. Тем более, вокруг все еще слышались автоматные очереди, а Шенг Ли водил охрану по территории базы. Могло случиться, что он случайно наткнется на Кириллыча, и тогда мне будет его не достать. Этот преданный китаец никогда не допустит, чтобы его босс был убит в его присутствии. Следовательно, мне нужно было действовать быстрее и решить вопрос с Кириллычем раз и навсегда. Я не хотел убивать краповика, но не мог оставить опасного противника в живых, поэтому быстро свернул ему шею и оттолкнул труп от себя.
Я проверил ту комнату, где находился Кириллыч, и увидел распахнутое окно, а также стационарную рацию — целую станцию, способную настраивать любую волну. Вдруг рация зашипела, и раздался голос:
— База. Говорит вертолет. Расчетное время прибытия — около пяти минут. Нужна информация о месте посадки — ничего не видно.
Ответным обращением зазвучал голос Кириллыча, вероятно, с переносной рацией.
— Вертолет, говорит база. Ожидаем вас. Место посадки — остатки горящего вертолета. Рядом достаточно места для безопасной посадки.
Ага, не в этот день. Не отпущу я тебя с базы, — подумал я, перепрыгнул через подоконник, пригнувшись, и направился к месту падения вертолета. Кириллыч должен быть рядом, и мне было необходимо его найти.
Звук приближающегося вертолета нарастал, и через несколько минут он завис над поляной с обломками вертолета, медленно снижаясь к земле, пока колеса не коснулись поверхности. Я внимательно осматривал поляну и готовился к неожиданностям: Кириллыч вряд ли подошел бы один и обязательно привел бы с собой автоматчиков, охранявших периметр, если только их не перебил Шенг Ли. Так и случилось: к вертолету из одного из модульных строений приближалась делегация из четырех человек, среди которых был и Кириллыч. Его охраняли со всех сторон, направив автоматы на вертолет. Дверь открылась, но никто не спешил выходить, до тех пор, пока пилот не остановил двигатель и лопасти начали вращаться от инерции. Вдруг кто-то из вертолета выпрыгнул и начал бесстрашно расстреливать приближающуюся делегацию. Это стало полной неожиданностью для охраны Кириллыча, и они не успели понять, что их спасительный вертолет может стрелять. Точными выстрелами бойцы были уничтожены, кроме одного — Кириллыча, который в панике озирался по сторонам в поисках укрытия.
Я, уже не прячась, вышел из-за укрытия и направился к Кириллычу. По мере приближения я пристально смотрел на него. В этот момент мир вокруг замер, ничто не могло отвлечь меня от этой гнусной твари, которую я хотел уничтожить уже девять лет. Эта тварь убила моих родных и мою девушку Катю, которой суждено было жить. Смерть Кати была для меня настоящей трагедией, и чувства опять накатывали, словно волны. Глаза наполнились яростью, и я больше не видел ничего, кроме этого человека, который стоял в растерянности. Когда он наконец увидел меня, выхватил пистолет и направил в мою сторону. Я отчетливо заметил вспышку в дуле, но мне было все равно, даже в какую часть тела попадет пуля. Я был на таком уровне адреналина, что, теперь понимая, как чувствовали себя спартанцы, измочаленные стрелами, продолжали сражаться и одерживали победу.
Выстрел прозвучал, но Кириллыч, взвизгнув от боли, понял, что его рука пронзена кунаем. Мы подошли к нему с разных сторон: справа — Шенг Ли, слева от вертолета — Лелик и Мухин, а по центру — я. Кириллыч, осознав, что все кончено, опустился на колени и начал держаться за травмированную руку, не дотрагиваясь до пистолета. Когда мы окружили его, он неожиданно начал не просить о пощаде, а оскорблять и угрожать.
— Ты, — произнес он с ненавистью, глядя на Мухина, — никогда не возглавишь регион. Твоя песенка спета. Государство объявило охоту на таких, как ты, а твое место в тюрьме. Помяни мое слово, вор недоделанный.
После таких слов к Мухину уже можно было бы осуществить казнь этого человека, но никто не поднимал оружие, и он продолжал:
— А ты, узкоглазая гнида, сколько я для тебя сделал — и вот тебе благодарность? — произнес Кириллыч на английском, обращаясь к Шенг Ли.
— Гнида — это ты, старый козел, — четко на хорошем русском ответил ему Шенг Ли. Кириллыч остолбенел от удивления, как будто уронил свою челюсть.
— Ты говоришь по-русски? И как давно?
— Я начал изучать язык с тех пор, как наши с тобой пути пересеклись. Я не хотел, чтобы от меня что-либо скрывали.
Шенг Ли больше не интересовал его, и Кириллыч с ненавистью посмотрел на меня.
— Как же я тебя ненавижу, сучонок. Из-за тебя моя жизнь пошла под откос. С каким же удовольствием я всадил бы тебе пулю в сердце.
— Ну так вот он я. Давай, стреляй. Тебе никто мешать не будет, — повысил я голос.
— А, пытаешься применить свои «читерские» способности? Знали ли вы, что он читер? Что он всегда и был таковым и дерется не по правилам?
Муха и Лёлик удивленно уставились на меня, ожидая комментариев.
— Что ты зациклился на этом «читере»? Не забывай, что чтобы скрыть эту информацию обо мне, ты убил двух докторов в Якутии и моего тренера, Евгения Сергеевича.
Не успев договорить, мы услышав грохот со стороны главных ворот. Мы не могли видеть, что там произошло, так как жилые модули закрывали обзоры, но судя по тому, что после взрыва началась какая-то стрельба, ждало нас ничего хорошего.
— Миша Широбоков подъехал, — сказал Мухин. — Лёлик, смотайся и проверь, он ли это?
Лёлик без раздумий ринулся к местам взрывов и автоматной стрельбы.
Кириллыч, сидя на земле, смотрел на нас с оскорбленным выражением, как загнанный волк.
— Ну что, Кириллыч, вот и закончилась твоя никчемная жизнь. Есть еще что-то сказать в наш адрес? «Или на этом все?» — произнес спокойно Мухин.
Кириллыч молча смотрел на нас и задерживал взгляд на каждом из нас.
— Горите в аду, желательно все вместе. Ненавижу вас всех. Пусть вас проклянут, сволочи, — стал сыпать оскорблениями Кириллыч, не стесняясь в выражениях.
Мухин передернул затвор пистолета и протянул его рукояткой ко мне.
— Нет. Это неправильно. Его должны судить, — начал свой старый спор Шенг Ли.
— Шенг, не начинай. Мы об этом говорили много раз. Ты можешь пока сбегать к Лёлику и помочь ему, раз не можешь смотреть на то, как я с удовольствием убью твоего бывшего боса.
— Федя, я не дам тебе этого сделать, — сказал Шенг Ли и развернулся спиной к Кириллычу, загораживая его своим телом.
Очевидно, Кириллыч ждал этого момента и вскоре схватил пистолет, приставив его к голове китайца.
— Быстро отпустил пистолет гнида, иначе я убью его! — закричал Кириллыч.
— А убивай. Этот китаец настолько малодушен, что повернулся спиной к опасному противнику, чем сам и подверг свою жизнь опасности, — произнес я.
Кириллычу было трудно удерживать пистолет правой, поврежденной рукой, из которой торчал кунай. Он прижал ее к горлу Шенг Ли острием, но в этот момент раздался выстрел. Молниеносно среагировав, Шенг Ли отбил руку Кириллыча и быстро скатился в сторону, одновременно бросая в него кунай.
Пробив ему спину, первый выстрел произвел Лёлик, попав точно в сердце Кириллыча. Кунай Шенг Ли заколол его в горло, и я, не теряя времени, нажал на спусковой крючок, не дожидаясь, пока тело упадет на землю. Я продолжал стрелять, пока не услышал щелчок — пустой магазин. По инерции, я продолжал нажимать на спуск, пока ко мне не подошел Мухин и не забрал у меня пистолет.
— Все, всё закончилось. «Он мертв», — сказал он.
— Нет, Павел Игнатьевич, я не могу на этом успокоиться. Дайте мне еще один пистолет, я должен его добить.
— Мертв он, Федя. Мертв. Лёлик, дай мне свой пистолет, — сказал он и, когда Лёлик подал ему оружие, Мухин произвел контрольный выстрел в голову Кириллыча.
Шенг Ли стоял и молча смотрел на трагическую сцену, в которой он чувствовал себя предателем.
— Шенг, не стоит грустить о нем. «Он был плохим человеком», — сказал ему Мухин, единственный, кто смог совладать с собой и контролировать все происходящее.
Через несколько минут к нам подбежали бойцы, во главе с Миха Широбоковым.
— Босс. Периметр зачищен. Наши бойцы продолжают уборку на базе. Что делать с ранеными и с теми, кто сдался в плен? — спросил Миша.
— Всех в расход. Никто не должен остаться в живых. На территории я заметил морской контейнер, поэтому все трупы поместите в него и утопите в болоте. Оно здесь рядом, как раз вертолетом можно контейнер туда и доставить. Жилые постройки нужно зачистить, чтобы не осталось ни следа присутствия людей, ни отпечатков пальцев.
— Все сделаем, босс, — отрапортовал Миша и пошел в сторону вертолета.
Я, не говоря ни слова, направился к жилому модулю и там взял канистру с бензином. На глазах у Мухина и Шенг Ли я облил тело Кириллыча и поджег. Огонь вспыхнул ярким пламенем и быстро охватил все его тело.
— Ну или так. Может, после этого ты наконец успокоишься, — сказал Мухин и закурил сигарету.

                «ДЕЛА, ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ»

    Мухин сдержал слово. Когда грифели карандашей в Министерстве Внутренних Дел России наконец перестали скрипеть по моему новому имени — Теодор Абдул-Хакк, подданный Малайзии, — и папка с делом об убийстве вора в законе Головни легла на самую дальнюю полку архива. Также было приостановлено дело о моем побеге из Владимирского централа, который организовал уже покойный Лоскут. После всех событий мы разошлись и каждый нырнул в свою нору. Павел Игнатьевич остался рулить Дальневосточным регионом, Миша Широбоков остался при Мухе. Лёлик рвался со мной, готовый лезть хоть к черту на рога, но я осадил его жестко: ближайшие пару лет мне светит только тень от пальм в Малайзии или китайский Харбин. Мой малайзийский паспорт пока еще открывал границы, которые для гражданина России были заколочены ржавыми гвоздями, и я пообещал Лёлику звонить и позвать на первый же бой, как только освоюсь и обоснуюсь на каком-то месте.
Шенг Ли не отходил от меня ни на шаг. Этот спокойный, как гранитная скала, китаец уже все решил за нас обоих. Мы замахнулись на титул чемпиона мира в тяжелом весе. Где-то там, на вершине цепочки бокса, этот пояс сейчас грел живот латиноамериканца Хуана Гонзы Мучачо по прозвищу «Гонза». Но до него мне еще топать и топать. То, что я кандидат в мастера спорта не мешает мне получить лицензию профессионального бойца. Дело в том, что в профессиональном боксе не действует система государственных спортивных разрядов и званий. Там ценятся рейтинги, рекорды и титулы, которые присваивают промоутерские организации. Поэтому мне необходимо первым делом получить лицензию профессионального боксера, тут в Малайзии и отсюда пробивать себе дорогу в сторону чемпиона.
Первым пунктом стал Харбин. Десять лет в розыске атрофируют чувство безопасности. Здесь, среди суетливых улиц, где воздух пах жареной лапшой и углем, я чувствовал себя голым и нищим. Деньги у меня были и на первое время их должно было хватить, но по сравнению с богатствами моего китайского друга, я курил в сторонке. Дом Шенга прятался за высоким забором в престижном районе. Первым делом он потащил меня знакомиться с родителями. Большой круглый стол, две младшие сестры хозяина, тихое звяканье фарфора. Мать сама стояла у плиты полдня — приезд важного гостя для них событие государственного масштаба. За черепаховым супом Шенг вводил семью в курс дела, говорил, что бизнес остается на доверенных лицах, теперь вся его жизнь — это мои спарринги и тренировки. Отец, привыкший к тому, что сын меняет свою судьбу мановением руки, лишь сложил ладони перед грудью и поклонился мне так низко, словно я был реинкарнацией какого-то божества, которому непременно надо поклоняться. 
Сестры Шенга оказались очень глазастыми. Позже, когда мы вышли на террасу глотнуть свежего воздуха, они прижали брата к стенке. На старых подпольных аренах Харбина мое лицо мелькало слишком часто. Худой, заросший, с глазами загнанного волка, перемолотого безжалостным тотализатором. Тогда сам покойный Кириллыч предоставлял мои фоки для постеров. Сестры узнали во мне того самого мясника, который отправил в могилу несколько элитных бойцов, в том числе и Дю Ханя. Шенг цыкнул на них так, что девчонки побледнели.
— Это дела давно минувших дней, — отрезал он на родном диалекте. — И, если вы хотите дожить до старости, эта информация умрет здесь. Для вас чемпион подпольного Харбина мертв. Иначе те, кто потерял деньги на смерти бойцов экстра-класса, придут за вами раньше, чем за мной.
Дорога в Куала-Лумпур заняла почти сутки с пересадками в душных аэропортах. Еще час на арендованном катере сквозь соленую взвесь Южно-Китайского моря, и голова привычно кружится от многочасовой качки. Остров изменился. Десять лет назад это была дыра с гнилыми пирсами, а теперь берег ощетинился аккуратными бунгало, спутниковыми тарелками и ровным асфальтом. Пришедшая цивилизация стерла мою юность, но запах остался тем же — тяжелый, йодистый дух океана, выброшенных на песок водорослей и прелых листьев.
Я вдохнул этот воздух полной грудью, чувствуя, как отпускает вечное напряжение затылка.
— Знаешь, — сказал я Шенгу, глядя на зеленеющие холмы, — продай ты свой пентхаус в Харбине. К черту каменные джунгли. Я бы променял их вот на это все не задумываясь.
Китаец усмехнулся уголком рта:
— Значит, место для релаксации найдено. Будем тут строить базу. Если хочешь, конечно.
— Хочу Шенг. Очень хочу. Поставим ринг прямо на песке, навес от солнца, нормальные мешки. Бесплатную секцию для местных пацанов откроем. Пусть лучше кулаками машут, чем кайфуют по подворотням.
Знакомый дом Арифа и Авы встретил нас тишиной. Краска на ставнях облупилась чуть больше, дикий виноград оплел крыльцо до самой крыши, но фундамент стоял крепко. Я постучал костяшками пальцев по рассохшемуся дереву. Ждать пришлось минут пять. Дверь приоткрылась, и на пороге показалась Ава. Она превратилась в маленькую седую старушку. Эти годы спрессовали ее плечи в некоторое подобие сутулости, но глаза вспыхнули мгновенно. Старушка вскрикнула на малазийском, бросилась вперед и буквально повисла у меня на шее, содрогаясь в беззвучных рыданиях. От нее пахло кардамоном и старой тканью от одежды.
— Теперь я от вас никуда не уеду, — пробормотал я, гладя ее по седой голове. — А где Ариф?
— Дома. Спит.
Мы прошли вглубь. В спальне, куда едва проникал дневной свет, на широкой кровати лежал скелет, обтянутый желтой кожей. Ариф исхудал до состояния музейного экспоната. Рядом сиротливо стояла у стены дешевая инвалидная коляска на маленьких колесиках.
— Год назад спину прихватило, да так и не отпустило, — тихо сказала Ава, поправляя мужу одеяло. — Ноги отказали. Совсем.
Ава тронула мужа за плечо. Он медленно, словно ворочая тяжелые жернова, повернул голову. Мутные старческие глаза сфокусировались на моем лице, расширились от шока, и сухонькое тело затряслось в истерике. Я рухнул перед кроватью на колени, сгребая его в охапку. От него пахло лекарствами.
— Надолго? — просипел он, пытаясь шутить сквозь слезы.
— Надолго, старик. Навсегда. Больше я никуда не уеду.
Он прищурился, разглядывая маячившего за моей спиной Шенга, и выдал ту самую шутку, за которую я всегда любил этого старого черта:
— А я смотрю, ты все-таки привез свою русскую девушку Катю. Только бледновата она какая-то, да и стрижка мужская…и ты не говорил, что она узкоглазая.
Я уткнулся лбом в его ключицу, чтобы скрыть смех. Шенг Ли, стоявший истуканом у двери, естественно, ни слова не понял.
— Ариф. Какая Катя. Это мой китайский брат, Шенг Ли, - сквозь смех говорил я и вытирал выступившие слезы.
Я представил их друг другу. Китаец почтительно склонил голову, соблюдая ритуал уважения к старшим, которому его учили с самых китайских пеленок.
— Так, когда твоя Катя приедет? — не унималась Ава, хлопотавшая вокруг чашек с травяным отваром. — Ты нам столько про нее рассказывал десять лет назад. Выгнал, что ли, шалаву?
— Расскажу-расскажу, — кивнул я. — Ариф, что с ногами? Почему врачи ничего не делают?
— Делали, — поморщился он. — Сначала спина горела огнем. Потом поясница. А потом однажды утром встал — и упал. Связки спеклись.
— Понятно. — Я поднялся. Голова работала холодно, четко, отсекая панику. — Ава, собирай старика. Зубную щетку, документы. Мы едем в госпиталь. Прямо сейчас.
— Куда тебя несет, дурной! — заворчала она, но в голосе слышалось облегчение. — Были мы там, смотрели. Денег таких нет, чтобы лечить.
— Так. Закончили все разговоры, — мягко, но властно оборвал я. — Бегом.
Шенг выслушал меня молча. Спустя тридцать минут мы уже тормозили у частного госпиталя, наняв автомобиль для перевозки лежачих больны. Еще через час Ариф лежал в стерильной палате под капельницей, а датчики мониторов пищали ровно и успокаивающе. Впервые за долгое время я выдохнул. Тыл закрыт. Можно снова подумать о себе и о предстоящем пути к успеху.
Полгода пролетели незаметно. Остров принял меня обратно. Шенг мотался в Харбин и другие китайские города, разруливать вопросы своего бизнеса, возвращаясь с новыми контрактами и синяками под глазами от недосыпа. Ариф пошел на поправку удивительно быстро — видимо, ждал именно моего пинка. Сначала сел, потом встал, держась за раму, а теперь уже самостоятельно нарезал круги по коридору на кресле. Чтобы старушка не жила в больничном коридоре, мы сняли ей уютную однушку напротив клиники. Она расцвела, перестала кутаться в старые шали и даже начала печь свои знаменитые лепешки с зеленым луком для медсестер.
Я же эти полгода жил в их доме и тренировался. Восстанавливал нейронные связи, вбивал мышечную память ударами о тяжелый мешок до кровавых мозолей. Прошел медицину, которая вынесла вердикт: здоров. Лицензия профессионального боксера Федерации Малайзии легла в карман. Дело осталось за малым — найти акулу, которая схватила бы меня как жертву и никуда не отпускала. Когда я найду промоутера, то он должен будет зубами выгрызать тебе сетку боев, договариваться о боях, а нанятый агент должен считать доли процента. Такие люди не висят на столбах с объявлениями «Ищу работу» и на их поиски мы с Шенг Ли вылетели в Мексику.

                «МЕКСИКАНСКАЯ СИЛА»

    Мексика ударила по нам невыносимой жарой и липкой духотой сразу за раздвижными дверями терминала. Дорога сюда сожрала почти сутки: мы выгребли два изнурительных перелета с пересадками, намертво запертые в узких креслах эконом-класса, где невозможно было даже толком сменить позу. Суставы ломило так, словно нас пропустили через мясорубку, а во рту стоял привкус пережженного кофе и пластиковой блевотины самолетного завтрака. Зато теперь мы стояли на родине шоколада и текилы. Я еще с детства помнил школьные картинки о том, как именно здесь майя начали перетирать какао-бобы в горькую пену для своих ритуалов, ну а про выжатый из голубой агавы самогон говорить вообще не стоило — сейчас любая мысль об алкоголе вызывала лишь тошноту.
Деньги Шенга Ли решили всё. С отелем нам подфартило по-крупному, и парень не привык считать купюры, соря ими на удобства так легко, словно покупал сигареты в ларьке. Мне казалось, что у него их столько, что он мог бы выкупить весь этаж и даже не заметить дыры в бюджете, а сам давно должен был сидеть не в стандартном номере с белоснежными полотенцами, а на собственной вилле с бассейном прямо на скале над океаном.
Мы проспали почти сутки — мертвым сном людей, чьи внутренние часы сожрал перелет через полмира. Спустились вниз уже ближе к обеду, механически затолкали в себя омлет с острыми перцами и крепкий кофе. Мозги наконец-то включились, и мы начали строить план. Сначала сунулись во все крупные промоушены подряд. Логика была простая и наглая, а вдруг кто-то захочет рискнуть деньгами ради бойца, который замахнулся не на абстрактного чемпиона, а на их местного золотого мальчика, любимчика публики.
Почему точкой входа стала именно Мексика, я понятия не имел. Это знал только Шенг. Он божился, что лучшие боксерские воротилы сидят именно здесь, где кровь до сих пор пахнет потом и песком, и я не стал с ним спорить. Мое дело маленькое — перебирать ногами внутри канатов и вырубать тех, кого поставят напротив. Я готов бить, Шенг считать деньги.
Полдня поездок по этим стеклянным конторам выжали нас досуха. Выгребли похлеще, чем за те сутки в самолете. Более унизительного чувства я, наверное, не испытывал со времен своего нахождения в яме, куда меня запихнул Кириллыч. Как же это было давно вот и сейчас нас принимали за пустое место. За биомусор. Мы были для них хламом, ветошью, о которую менеджеры спешили вытереть свои лакированные туфли, прежде чем нажать кнопку вызова охраны, чтобы выпроводить побыстрее.
Нами заинтересовался лишь один мексиканец. Сухой старик в дешевом костюме минут десять подробно расспрашивал, кто мы, откуда вылезли и какого черта забыли в его стране. Но когда узнал, что я из России, а в моем профайле нет ни одного официального боя в профессионалах — просто ноль, чистый лист, — он вежливо улыбнулся и отказал. Просто махнул рукой, решив не тратить свое драгоценное время на темную лошадку без послужного списка. Однако визитку он всё же оставил. На ней значилось имя человека, который как раз искал вот таких голодных волков, как я. Старик говорил на чистом английском, поэтому я вытряс из него каждую деталь маршрута к таинственному человеку. Звали этого парня Руис Варгас.
Теперь мы тряслись в желтой консервной банке такси, направляясь прямиком к нему. Чем дальше водитель увозил нас от зеркального центра города, тем быстрее сползал лоск цивилизации. Бетон сменялся потрескавшимся асфальтом, затем грязью, а небоскребы уступили место глухим бетонным заборам с колючей проволокой поверху. Когда таксист увидел адрес, который мы назвали, и приземистый куб здания впереди, он напрягся. Уточнил еще раз название улицы, получил кивок, резко прижался к обочине и, едва мы открыли дверь, стартанул так, что завизжала резина. Кажется, оставлять нас здесь ему было страшнее, чем везти обратно через фавелы.
Это оказался боксерский клуб. Старая кирпичная коробка без вывесок, если не считать криво намалеванную черной краской надпись на стене: «Fuerza Mexicana». По-нашему — «Мексиканская сила».
Прежде чем пересечь невидимую границу и шагнуть внутрь клуба, я придержал Шенга за рукав куртки.
— А хочешь расскажу, как оно сейчас будет? — Я поймал взгляд китайца. Тот едва заметно кивнул, и его правая бровь дернулась вверх в привычном жесте профессионального игрока.
— Сейчас мы начнем мяться в дверях, уговаривать этого Руиса, чтобы он соизволил нами заинтересоваться. Он, естественно, начнет ломаться и отказываться от всего на свете. Ему же плевать на наши белые лица. А потом я предложу ему спарринг с одним из его лучших воспитанников. И вот тут начнется, как в кино. Он, конечно, сделает круглые глаза, минут пять будет изображать оскорбленную невинность, а потом неохотно согласится нас продвигать. Потому что поймет, что, когда я стану чемпионом, этот старый лис озолотится просто на наших процентах.
Шенг скривил губы в усмешке.
— Ну и откуда ты такой умный нарисовался?
— В одном голливудском фильме такую сцену показывали.
— Спорим? Или так, для адреналина забьёмся? — Азарт вспыхнул в глазах китайца быстрее пороха. Он уже прикидывал часть выигрыша, который мог с меня поиметь.
— На интерес, — отрезал я. — У меня пока нет ни песо, но они у меня обязательно будут.
Я оттолкнулся плечом от косяка. Тяжелая дверь боксерского клуба «Fuerza Mexicana» поддалась с трудом, пропуская нас в полумрак, пахнущий хлоркой, старой кожей и застарелым мужским потом.
Я поймал за плечо одного из тренирующихся на снаряде бойцов. Парень дернулся, но я уже навис над ним в полумраке зала.
— Руис, — бросил я по-английски, чеканя каждый слог. — Где мне искать Варгаса?
Боец выпучил глаза от неожиданности, с шумом втянул воздух через капу и ткнул мозолистым пальцем куда-то во тьму зала, в сторону одинокого пятна света — боксерского ринга.
Руис стоял у самых канатов. Невысокий, плотно сбитый старик лет шестидесяти. Полностью лысый череп венчала нелепая соломенная шляпа-сомбреро. Он услышал свое имя, мазнул по нам тяжелым взглядом и отвернулся к рингу, даже не пытаясь скрыть раздражения.
— Ты кто такой? Что тебе надо в моем зале?
— Дымов Федор. Профессиональный боец.
— Да ладно? — он даже не повернул головы, продолжая гипнотизировать спаррингующих на ринге. — И сколько боев? Сколько нокаутировал?
— Ноль. Я начинающий.
Старик издал сухой смешок, похожий на кашель курильщика со стажем.
— А не староват ли ты для новичка, русский? Тебе сколько лет?
— Двадцать девять полных.
Варгас никак не отреагировал на цифры. Вместо этого он резко выбросил руку вперед и что-то гортанно выкрикнул на испанском одному из парней в ринге. Тот мгновенно разорвал дистанцию. Только после этого мексиканец соизволил посмотреть прямо на меня.
— Почему ты решил, что мне это интересно?
— Потому что я готов драться с вашим чемпионом «Гонзой» прямо сейчас. «Без подготовки», —сказал я и едва заметно подмигнул Шенг Ли. Мой китайский друг стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и внимательно сканировал каждое движение местных боксеров.
Как и ожидалось, Варгас расхохотался. Громко, раскатисто, запрокинув голову так, что поля сомбреро почти коснулись его сутулой спины. Смех был настолько искренним, что старик бросил несколько фраз своим парням на ринге. Сквозь гул вентиляции до нас долетело имя «Гонза», и теперь заржал уже весь боксерский зал. Бойцы хрипели от смеха прямо в капы, их плечи тряслись под защитой шлемов. Когда они отсмеялись, вытирая выступившие слезы, Руис спрыгнул с края ринга. Деревянный настил тяжело ухнул под его весом. Он встал вплотную, обдав меня запахом дешевого табака и пота.
— Я не позволю тебе сделать это, Хьюшенг.
Мы с Шенг Ли окаменели. Воздух в зале вдруг стал густым и холодным. Варгас произнес слово «школьник» на китайском языке. Это прозвище орал Кириллыч всем зрителям в Харбине, чтобы оно намертво въелось в память толпы. Значит, он там был.
Когда первичный ступор сошел, я заставил голос звучать ровно:
— Вам жалко своего чемпиона?
— Представь себе, да. Очень жалко. «Гонза» — славный парень. Хороший технарь, который выгрызал этот пояс зубами. Я не дам тебе убить его ради красивой картинки.
— Странный разговор получается, — подал голос Шенг Ли. В его тоне зазвенел холодный металл. — Вы не единственный промоутер в Мехико. Мы найдем того, кому плевать на ваши сантименты. Рынок всегда голоден до крови.
— Сильно сомневаюсь, — отрезал Руис. — На сегодняшний день, ты ноль. Пустышка. Но дело даже не в этом. Дело в том, что я знаю, на что ты способен. Мне довелось быть свидетелем твоего последнего чемпионского боя.
— Неужели? — я позволил себе усмешку. — И вы так хорошо запомнили лицо заросшего бородой доходяги?
— Таких бойцов, как ты, в мире единицы. Их нужно знать в лицо. Твоя техника… она никуда не делась, ее видно даже в твоей стойке.
— Ладно, — выдохнул я, сбрасывая напускную наглость. — Раз уж я оказался Вам знаком, может, что-то посоветуете? С чего начать карьеру?
Руис отвернулся. Он снова уставился на своих ребят в ринге. Прошел тягучий раунд. Потом второй. Около трех минут тишины, прерываемой лишь глухими шлепками ударов и тяжелым дыханием спортсменов. Мне уже начало казаться, что старик списал меня со счетов, потерял интерес и просто забыл о нашем существовании посреди запаха пота.
— Хорошо, — наконец сказал он, не поворачиваясь. — Я помогу тебе. Подпишу с тобой контракт. Дам телевизионное время и организую бой, но при одном условии.
Он развернулся. Взгляд у него был цепким, оценивающим, совсем не старческим.
— Ты уходишь из тяжелого веса. Прямо сейчас. Выбирай сам, либо вверх, в супертяжи, где тебя будут ломать настоящие горы мяса, либо вниз, сгоняй воду и жри салаты, становись полутяжем.
Я переглянулся с Шенгом. Выбор был паршивым. Набирать массу долго и опасно для скорости, гонять вес после полугода жесткой сушки — угробить почки. Но выбора действительно не было.
— Решу. Как вас искать? Есть телефон или почта?
— Телефон? — Варгас фыркнул. — Я с утра до ночи здесь. Этот зал мой. Я тут живу, на втором этаже, над раздевалкой. Надумаешь стать чемпионом — приезжай сюда. Будем делать из тебя нового монстра.
— Делать из меня ничего не нужно, — качнул головой я. — Тренироваться я буду у себя. По первому вашему звонку буду вылетать на бой.
— А подготовка? Я ведь не просто бумажный червь, мальчик. Я тренер по боксу с сорокалетним стажем.
— Последние полгода я только и делал, что тренировался. Выгонял дурь из суставов и приводил тушу в форму. Я готов выходить хоть завтра.
После этих слов Руис окончательно потерял ко мне интерес. Он молча развернулся спиной и пошел обратно к рингу отдавать команды.
Я посмотрел на Шенг Ли и медленно подмигнул ему, мол смотри, старая лиса проглотила наживку целиком, даже не поперхнувшись. Сейчас он решит проверить меня на прочность, спустит кого-нибудь из своей своры. Но Варгас никак не отреагировал на мою недвусмысленную провокацию. Он спокойно, словно дирижер перед сложным концертом, смотрел за тем, как двигаются по квадрату его молодые бойцы.
В этом зале до нас не было никакого дела. Мы с Шенгом развернулись синхронно, словно отработали этот маневр на спаррингах тысячу раз, и двинулись к выходу, плечом к плечу, раздвигая плечами сгрудившихся у ринга мексиканцев.
Улица ударила по лицу влажной духотой Мехико. Рев клаксонов, запах жареных лепешек из соседней палатки и выхлопных газов показались после подвала настоящим озоном. Шенг, не проронив ни слова, выудил из кармана смартфон. Короткий взмах пальцем по экрану, и через минуту прямо к бордюру прижался желтый седан местного такси.
На заднем сиденье кондиционер гнал ледяной воздух, но мне все равно было жарко. Я смотрел сквозь тонированное стекло на пролетающие мимо неоновые вывески и круглосуточных аптек.
— Ну и что ты думаешь по поводу всего этого? — голос Шенга прозвучал глухо, перекрывая шум дороги. Он полуобернулся ко мне, уперев локоть в спинку сиденья.
— Завтра я вернусь к нему, — ответил я, глядя на свое отражение в стекле. Лицо казалось серым и осунувшимся. — Подпишу свой первый контракт. На полутяжа. Не хочу набирать вес и зарастать мышцами, превращаясь в неповоротливого медведя. Тем более согнать около пяти килограммов при твоем чутком контроле над моей диетой, не составит никакого труда. Это просто вода.
Шенг вдруг ожил. До этого он сидел расслабленно, почти дремал от усталости, а теперь буквально подскочил на потертом кожаном диване. Его глаза азартно блеснули в полумраке салона.
— Да легко! Сгонка веса — это моя любимая часть работы, Федя. Знаю я пару старых китайских фишек на эту тему. Будешь бегать в термокостюме по пляжу, пока колени не начнут плавиться, зато войдешь в категорию сухим, как мумия. — От возбуждения он принялся елозить по сиденью, потирая ладони.
На следующий день я снова поднимался по узкой деревянной лестнице на второй этаж. Скрип ступеней под ногами звучал слишком громко в утренней тишине зала. Руис Варгас ждал меня. Старый пройдоха стоял спиной к двери, опираясь костяшками пальцев о стол, и курил тонкую черную сигарету. Сизый дым кольцами уходил под потолочный вентилятор. Рядом с его локтем лежала аккуратная стопка бумаг, придавленная тяжелой бронзовой пепельницей в виде боксерской перчатки. Старик прекрасно знал, что я вернусь. Более того — он подготовил документы заранее.
Я сел в скрипучее кресло напротив. Контракт был отпечатан на плотной бумаге. Буквы плыли перед глазами, но суть я считывал мгновенно - тридцать процентов. Тридцать гребаных процентов со всех моих гонораров, включая рекламу и спонсорские контракты.
Руис заметил мой взгляд, усмехнулся краем рта и тут же включил свою шарманку про «тяжелую долю промоутера». Он бубнил о том, как трудно ему будет пробить мою кандидатуру, обойти бюрократию местной федерации, найти бойца-оппонента, который согласится биться с русским пустышкой, и вклиниться в жесткий регламент титульных боев.
Я молчал. Спорить о цифрах сейчас было бессмысленно — без него я вообще останусь сидеть на малазийском острове до конца дней, тренируя местную детвору на пляже. Когда старик выдохся и замолк, переводя дух, я взял протянутую им ручку. Чернила легли на бумагу жирно, с легким металлическим скрипом. Раз. Второй и два экземпляра подписаны.
— Телефон оставишь? — буркнул Варгас, когда я толкнул бумаги обратно через стол.
Я нацарапал номер на его экземпляре контракта, поднялся и пошел к лестнице.
— Жди звонка, русский, — бросил мне в спину Руис.
В этот же день, ближе к вечеру, едва успев принять душ и переодеться в отеле, мы с Шенг Ли уже мчались в аэропорт. Остров принял нас обратно той же липкой тропической жарой. В салоне самолета пахло разогретым пластиком и приятным освежителем воздуха, но впервые за последние полгода тяжесть неизвестности свалилась с плеч. Впереди была работа. Настоящая работа на ринге. Все то, о чем я мечтал с детства. А гонять эти чертовы пять килограммов воды придется уже завтра, потому что неизвестно, когда поступит звонок от Варгаса. Стоило держать себя в физической форме и быть готовым по первому зову вылететь на бой. 

                «ДИЕГО МОРАЛЕЗ»

Руис Варгас вышел на связь ровно через двадцать один день после того, как мы подписали контракт. Голос в трубке был сухим и ломким. Он не тратил время на приветствия. Бой через пять дней, сказал Руис. Билеты куплены, рейс до Мехико завтра утром, нужно срочно вылетать.
О моем противнике он обмолвился вскользь, словно о списанном инвентаре. Угасающая звездочка профи-бокса, дожимает свою карьеру. Согласился выйти со мной ради легких денег перед пенсией. Сидя в тесном кресле эконом-класса, пока Шенг листал экран планшета, я изучал профиль этого латиноамериканца. Диего Моралез по прозвищу «Опустошитель». Черт знает, кто придумывает эти пафосные клички для парней, которые скоро пойдут продавать буррито у заправок, но послужной список у парня был железный. Мы с Шенгом переглянулись без слов: - игра началась. Наконец-то.
Через пять дней было взвешивание. Никаких вспышек камер, никакой толпы репортеров за ленточкой — закрытый зал для своих. Пока что для своих. Лицом к лицу нас тоже не поставили, промоутеры берегли свои главные деньги. В финале вечера должен рубиться тот самый «Гонза» — местная легенда, которого они боготворят всем Мехико. Процедура прошла буднично. Ассистент рефери взял авторучку и зафиксировал мой вес в потрепанном журнале, где рядом уже стояли размашистые подписи судейской бригады.
— Полтора часа до выхода, — бросил проходящий мимо Варгас, даже не повернув головы. — Разминайся, бинтуй руки. Твой китайский друг хоть раз держал бинт?
Шенг Ли отрицательно качнул головой. Я почувствовал, как под ложечкой засосало холодком. Я забыл про второго секунданта, того, кто умеет туго тянуть марлю вокруг суставов и залеплять все это липким тейпингом. Я умел делать это сам, но учить Шенга прямо перед выходом, гиблое дело.
— Услуги профессионального ассистента вычту из твоего гонорара, — добил меня Руис, обернувшись. — И сними розовые очки. Сегодня ты здесь мясо. Если вдруг выиграешь, а я в этом абсолютно уверен, что так и будет, получишь три тысячи долларов. Наличными.
Я молча кивнул. Пусть резвится. Сейчас мне нужен этот ринг, нужны глаза публики. Мне нужна любовь этих людей. Соперник матерый, тридцать восемь лет мясорубки на профессиональном уровне. Меня, новичка, ставят всего на четыре раунда.
— Значит, план такой, — произнес я вслух на русском, глядя на свое отражение в темном экране выключенного телевизора. Приведенный Варгасом мексиканец сноровисто укладывал эластичный бинт на мои костяшки. — У меня есть двенадцать минут чистого времени. Я хочу дать им шоу.
— Что именно? — насторожился Шенг.
— Я сделаю так, чтобы «Опустошитель» в первом раунде ни разу по мне не попал. Буду нырять ему под руки, уходить корпусом, танцевать. Это должно выглядеть как цирк Дю Солей, только с кровью. Они должны запомнить мое лицо.
— То есть ты собрался прилюдно выпороть пенсионера бокса? — хмыкнул Шенг, хищно прищурившись. — Он пришел сюда красиво умереть, а ты решил плюнуть ему на надгробие?
— Кстати, партнер. «Ставки принимают?» — спросил я. — Ты ставишь, я танцую. Хоть билеты отобьем.
Китаец тут же оживился:
— О какой сумме речь?
— Обо всей наличности, которая у нас осталась. Но светить крупными купюрами нельзя, привлечем внимание букмекеров. Нам шум не нужен.
Шенг молча кивнул, доставая телефон. Мексиканец закончил с бинтами. В раздевалку заглянул ассистент рефери. Процедура осмотра рук напоминала личный досмотр в тюрьме строгого режима — пальцы лезли между перчатками и кожей, искали спрятанные металлические пластины, кастеты, стилеты. Чист. Рефери достал черный маркер и жирно перечеркнул каждую мою ладонь поверх бинтов. Только после этого начали шнуровать перчатки. Кожаные, тяжелые, на шнуровке. Отвратительная процедура, которую давно пора сменить на липучку, но традиции превыше здравого смысла. Поверх узла с шнуровкой, намотали водонепроницаемую ленту.  Назывался он боксерским тейпом, и чтобы концы шнурков не вспороли сопернику лицо, наматывали его тщательно. На клейкой ленте ассистенты оставили еще пару закорючек. Готов. Ладонь двенадцать унций, перчатки казались размером с голову, два огромных воздушных шарика, привязанных к запястьям.
Когда я шагнул в полумрак зала, то он был заполнен едва ли наполовину. Местные подтягивались медленно, экономили силы и пиво на главного зверя вечера — финал с участием «Гонзы», который снова защищал свой титул чемпиона мира в тяжелом весе.
Мы прошли к канатам в сопровождении ассистента. Я перешагнул сквозь натянутые канаты ринга. Запах канифоли, дешевого парфюма и старой кожи ударил в ноздри. Непередаваемое чувство, когда ноги касается настоящего профессионального настила. На верхнем кубе вспыхнуло мое лицо, и следом побежала строка на английском: Теодор Абдул-Хакк. Да, выступать буду под своим малазийским именем. Имею полное право.
Диего Моралез появился чуть позже. Его угол утопал в свете софитов. Белые брюки, поло, какие-то важные усатые люди хлопали его по плечу, фотографировались. Один из гостей попытался затащить в их круг и меня, жестом приглашая подойти и сфотографироваться. Я вежливо улыбнулся и мотнул головой. Через минуту охрана оттеснила посторонних подальше от ринга. Ринг-анонсер пробубнил наши рекорды. Зал встретил фамилию Моралеза ревом оваций. Двадцать девять боев, двадцать нокаутов. Юбилейный, прощальный выход на бой. Мою, неизвестную никому фамилию встретили свистом, потому что ноль боев, ноль побед и сейчас состоялся дебют на профессиональном ринге.
Удар гонга полоснул по ушам.
Моралез сорвался с места так, будто хотел пробежать сквозь меня. Он отрезал путь к центру ринга, загнал меня в угол и начал вбивать кулаки в воздух там, где секунду назад была моя голова. Я видел каждое его движение — плечи выдают прямой удар задолго до того, как рука коснется цели. Поднырнул под левый боковой, ушел вниз, выскальзывая из капкана.
Он начал звереть. Старик думал, что выйдет размять кости перед пивом, а вместо этого машет руками впустую. В очередном сближении он наступил мне на стопу своей боксеркой. Рефери смотрел в другую сторону. Боль прострелила лодыжку. Я скривился, и Диего, скалясь, повторил трюк, припечатав левую ногу своей пяткой. Воздух выбило из легких от возмущения. Я вскинул руки, крикнул сквозь капу рефери, требуя остановки боя и как минимуму предупреждения в адрес Диего Моралеза.
— Бокс! — равнодушно рыкнул тот, махнув, между нами, белой перчаткой.
Этой заминки хватило Моралезу. Три удара — двоечка в голову и боковой. Я не стал уворачиваться, принял блоком, чувствуя, как содрогаются кости предплечий. Гонг спас меня от третьего грязного приема со стороны Диего.
Шенг ловко просунул табуретку между канатами. Позвал жестом скучающего рефери.
— Почему Вы игнорируете грязное наступление на ноги? — ледяным тоном спросил Ли на безупречном английском.
— Я ничего не видел. Все в рамках правил, — судья даже не остановился, спеша уйти от нашего угла.
— Старый ублюдок уже меня бесит, — процедил я, сплевывая вязкую слюну.
— Не закипай, Федя, — Шенг сунул мне в рот свежую капу. — Они ждут твоей ошибки. У нас есть рисунок боя, придерживайся его. И теперь обращай внимание на ноги.
Я тряхнул кистями, сбрасывая напряжение. Китаец вылез наружу.
Второй раунд.
Моралез больше не бежал. Он встал в классическую стойку посреди ринга и начал работать джебом, контролируя дистанцию. Я продолжал танцевать. Уклонялся нарочито театрально, прогибаясь в пояснице, уходя от перчаток чисто миллиметрах в пяти. Зрительный зал, поначалу встречавший меня враждебным гулом, неуверенно захлопал после красивого ухода корпусом. Им понравилось зрелище.
Рефери вклинился, между нами, притормозив бой:
— Атакуйте, мистер Хакк! Вы ведете пассивный стиль боя! Первой предупреждение.
Ну все, подумал я, уклоняясь от очередного прямого. Третий раунд станет последним.
В момент моего нырка я краем глаза поймал блеск локтя. Моралез бил локтем и выставленным суставом навстречу. Прямо в бровь. Две твердые кости встретились с влажным хрустом. Сечка лопнула мгновенно, горячая кровь поползла на ресницы. Гонг прозвучал как спасение.
Ли и второй секундант работали быстро, заливая рану большим слоем вазелина и прижимая вату. Кровь остановилась, но опухоль росла на глазах. К нам подошел рефери с дежурным вопросом во взгляде.
— Разве вы не видели запрещенный удар локтем?! — возмутился Шенг.
— Я смотрю в центр ринга. Все в рамках правил.
— А это тогда откуда? — Ли ткнул пальцем в мое рассечение.
Судья нахмурился, подозвал врача. Седой мужчина в синем костюме посветил фонариком в глаз.
— Как самочувствие? Тошнота, звон в ушах? Сколько пальцев?
— Четырнадцать, док. Я готов продолжать, - пошутил я.
Мои секунданты прижгли края раны каким-то едким составом. Врач кивнул судье и подал знак, что все в порядке и можно продолжать.
Гонг. Третий раунд.
Моралез попер на меня танком, целя точно в раскрытую бровь, но я чувствовал его ритм. Пропустил финт, ушел вправо и выстрелил мощнейшим левым боковым ему в солнечное сплетение. Глубоко, под вздох. Звук выдоха получился похожим на шипение проколотой шины. Дыхание перехватило. Диего явно никогда не пропускал таких оплеух в корпус. Воспользовавшись его секундным параличом, я качнул маятник — влево, вправо, перенос веса — и всадил крюк левой в район печени. Идеально вложился. Наказал старого мерзавца за грязную игру. Надеюсь, если выживет, будет долго помнить эту ночь.
Диего сложился пополам, пытаясь сделать вдох, но легкие отказали. Он стоял на ногах, цепляясь за канаты, взгляд стеклянный. Выплюнул капу. Вместе с ней на синий настил упал густой сгусток крови. Рефери дернулся открывать счет, но увидел состояние боксера и развел руки и над своей головой показал крест.
Надо отдать должное «Опустошителю» — он пытался устоять на ногах, но через время его колени подогнулись, тело стало ватным, и он рухнул навзничь, глухо стукнув затылком о настил. На ринг взлетела бригада медиков. Искусственное дыхание, нажатия на грудную клетку. Я остался стоять в своем углу, делая скорбное лицо победителя. Публика замерла, сочувственно переводя взгляды то на меня, то на тело Моралеза лежащего на ринге. Когда на ринге стало тесно от непонятных людей, которые заполняли квадрат телами, мы с Шенгом поспешили в раздевалку. Ушли тихо, под трибуны, никем не замеченные.
Из-за рассечения, бровь опухла так, что левый глаз превратился в узкую щель. Нужно было ехать в клинику, накладывать швы. Пока горячая вода смывала с меня запах чужого пота и нервного напряжения, дверь раздевалки скрипнула. Руис Варгас. не говоря ни слова положил на стол конверт с тремя тысячами. Следом вошли двое незнакомцев в кожаных куртках и сказали Шенгу то, от чего у китайца побелели костяшки пальцев: - Диего Моралез скончался прямо на ринге. Эти люди сообщили Ли, что данное происшествие так не оставят, что я, якобы убил их человека намеренно, исподтишка, пока рефери отвлекся и вовремя не остановил бой.
Шенг взвился, пошел грудью на громил, крича что-то про правила комиссии, но те лишь оскалились и сказали, что вызвали полицию.
Я вышел из душа, обмотанный полотенцем. По бокам тут же встали двое в форме муниципальной полиции Мехико. Массивные парни с пустыми глазами, ждущие команды.
— Теодор Абдул-Хакк? — спросил тот, что постарше, демонстрируя жетон детектива полиции.
— Да, это я. В чем дело, офицеры?
— Вы задержаны по подозрению в умышленном убийстве Диего Моралеза, совершенном полчаса назад в ходе боксерского поединка. Вы имеете право хранить молчание...
Я не стал тратить энергию на возмущение. Просто поднял руки.
— Могу я одеться?
— Разумеется.
Пока я натягивал джинсы и футболку, попросил Шенга найти Руиса. Нужен адвокат, нужен залог, какая бы астрономическая сумма ни стояла в чеке.
— Держись, брат, — тихо сказал Ли, пряча страх за привычной деловой маской. — Это какой-то бред. Был честный поединок, экспертиза все покажет. Бой смотрели сотни человек в зале и тысячи по телевизору. Мы вытащим тебя.
Я молча кивнул и протянул руки вперед. Щелчок холодной стали на запястьях показался удивительно уютным.
Сидя на сиденье патрульной машины, везущей меня сквозь ночной Мехико, я позволил себе удовлетворенную улыбку. Никакого угрызения совести. Никакой вины. В большой спорт я пришел прямиком с улиц, бандитом с приличным стажем. У меня всегда было свое маленькое кладбище, одним трупом больше, одним меньше — статистика для небесной канцелярии. Я наказал человека, который дважды отдавил мне ноги и пытался драться нечестно. Справедливость восторжествовала.
Звучит как диагноз маньяка, но таким меня сделала жизнь. Сидя в вонючем салоне среди запаха оружейной смазки и блевотины, я понимал: скорее всего, эта поездка поставит точку в моей карьере. Пожизненная дисквалификация, аннулирование лицензии. Или камера в одной из тех отмороженных мексиканских тюрем, где борьба наркокартелей продолжается прямо в прогулочном дворе.
Что ж. Очередной поворот судьбы редко приносит хорошие новости. Главное, что сегодня на ринге победил я.
                ЭПИЛОГ

Пластиковое кресло под Монахом едва заметно поскрипывало, принимая форму его тяжелого тела. Отсюда, с самого верха галерки, залитый мертвенным светом неоновых ламп боксёрский ринг казался маленьким квадратом. Саму схватку отсюда было не разобрать и маленькие фигурки на ринге сливались в одно пестрое пятно, с мелькающими перчатками. Для таких, как он, организаторы смонтировали на стальных фермах четыре плазменных экрана размером с гаражные ворота.
Сейчас оба монитора транслировали только одного человека. Теодор Абдул-Хакк.
Монах смотрел на него не отрываясь, машинально поглаживая кончиками пальцев гладкую кожу черной пиратской повязки, скрывавшей пустую правую глазницу. Он следил за ним уже как месяц. Сначала зацепился за лицензию профессионального боксера, выданную где-то на задворках Куала-Лумпура, а неделю назад спортивные каналы вдруг взорвались коротким репортажем из Мехико, что никому не известный дебютант выходит против живой легенды Диего Моралеза. И там, среди потных мексиканцев, стоял Федор. Тот самый «Школьник».
На экране Теодор двигался тягуче. Каждое движение было выверено до миллиметра, каждый нырок под руку противника заставлял Монаха восхищенно цокать языком сквозь зубы. Реакция у парня была звериная. Но тут картинка смазалась. Моралез прижал его к канатам, понял, что проигрывает этот танец чистого бокса, и пошел на откровенную грязь. Запрещенный удар локтем сверху вниз рассек бровь Федора прямо над левым глазом. Кровь мгновенно залила лицо. Рефери сделал вид, что ослеп. Он даже не развел бойцов, лишь лениво махнул рукой, призывая продолжать.
Губы Монаха дрогнули в холодной усмешке. Он знал Школьника уже лучше, чем родная мать. Такие грязные выходки он не прощает. Третий раунд обещал стать очень интересным. Так и вышло. Школьник перестал танцевать. Он принял два удара защиты просто для вида, качнул корпус, проваливая соперника вперед, и левым боковым выстрелил навстречу. Первый удар был прямой в солнечное сплетение и выбил из старого мексиканца весь воздух. Второй удар также был с левой в печень, который и погасил свет Диего Моралеза окончательно.
Через некоторое время он рухнул на настил, выгнувшись дугой. Врачи суетились вокруг него минут десять, кололи адреналин, делали искусственное дыхание. Бесполезно. В итоге на арену вышли двое с носилками. Тело вынесли ногами вперед. Белоснежная простыня накрыла его с головой, оставив торчать наружу только одну руку с дорогой боксерской перчаткой. Зрительный зал молчал, переваривая увиденное убийство.
А в это время, человек, который был виновен в этом бардаке на ринге, уже сидел в патрульной машине с заведенными за спину руками. Наручники щелкнули на его запястьях, и он снова ускользнул. Монах прикрыл единственный зрячий глаз, собирая мысли воедино. Полгода охоты. Полгода грязи, перелетов и выжженных солнцем дорог после той их последней встречи в заповедных лесах Удмуртии. Тогда, среди вековых елей, Школьник разделал его под орех. Он остался живым только чудом божьим. Выстрелил контрольным в голову, но рука дрогнула или Господь отвел, и пуля прошла по касательной, снеся полчерепа, но не тронув мозг.
Если со Школьника сняли все обвинения и он чист перед законом настолько, что свободно пересекает границы Малайзии и Мексики, значит, его бывший заказчик Кириллыч кормит червей. Аванс возвращать некому, да это и не входило в планы. У Монаха теперь был открыт другой счет. Холодный, старый, покрытый плесенью полугодового ожидания. Ему мало было просто нажать на спусковой крючок. Пуля — это слишком быстрый подарок для того, кто превратил тебя в инвалида. Чтобы Федя начал страдать по-настоящему, нужно забрать у него самое дорогое. Его друга и соратника - Мухина. Его единственную привязанность, его прошлый якорь. Когда земля накроет гроб его друга, Школьник потеряет равновесие, а потерявший равновесие хищник совершает ошибки.
Экран электронной вывески моргнул, переключаясь на рекламу энергетических напитков. Монах уже сидел в арендованной машине и потягивался, разминая затекшую поясницу. Пора возвращаться в отель. Завтра утром первым рейсом вылет в Москву, а оттуда в Хабаровск.
Когда с Мухиным все будет закончено Федор наверняка заляжет на дно латать разбитую физиономию. О том, что его выпустят из тюрьмы и думать не стоит. А вот потом, там, на малазийском побережье, вдали от федералов и прессы, будет гораздо удобнее задавать ему вопросы и получать по своим, давно выставленным счетам.

Конец третьей книги.

Продолжение следует.

Книга написана в период времени: январь 2026 – август 2026. Россия, г. Москва.