Девушка с торшером на обочине

- Да и старая ты… - резко выдохнул, оглянувшись на прощание, Бусков и захлопнул дверь.

Он не увидел, как Любаша, всегда его преданная и верная Любаша, словно от сильного толчка, ударилась о стену затылком, глаза ее остановились и она медленно сползла на пол.

Там, в прихожей, ее и нашли – подруга Алевтина и дети – Макс и Марианна. Приехала скорая, отвезли в больницу.

- Она в коме, - поставили врачи перед фактом.

Они звонили Бускову, тот не брал трубку – был вне зоны досягаемости или сбрасывал звонок.

Находясь в коме, Любаша получила освобождение. От плена иллюзий, ложных надежд, розовых очков и тщеславия, что она спасает заблудшего, что это ее призвание, что вот-вот у нее получится вытянуть тирана и деспота из им же  созданной ямы погибели. Оказалось, падала, в беде была  она.

… Их встреча казалась скорее забавным случаем, чем  роковым, фатальным событием. Она стояла у трассы на перекресте дорог с большой спортивной сумкой и торшером. Она сняла квартиру в городе и перевозила некоторые вещи от родителей, которые жили в пригороде. Маршрутное такси повернуло в другую сторону, и она ловила попутку. День был пасмурным, небо задумчиво, как-то сонно и грустно, моросило  капельками  дождя.

Остановилась машина – сияющий даже среди моросящего дня дороговизной джип, и женщина с доброжелательным лицом, сидящая рядом с водителем, опустила стекло и  предложила довезти девушку до метро, если им по пути. Женщина была красивая, ухоженная, с несколько театральной жестикуляцией и манерами примы, привыкшей играть на публику. Девушка смутилась – и от такой дорогой машины и от ее внимания. Она ожидала  чего-то попроще, как обычно, но посмотрела вверх, увидела серое, до горизонта небо, зябко повела  плечами и кивнула головой. Торшер  положили в багажник, где к пакетах лежала свежая огородная зелень, а из коробок пахло яблоками, клубникой – люди возвращались с загородного дома. Девушка села на заднее сидение – и машина легко, почти безшумно двинулась с места. «Да уж, роскошь все-таки приятна,» - пронеслось в голове у девушки, и лицо ее приняло печальное выражение.

За рулем был седовласый мужчина,  который время от времени с прищуром, внимательно смотрел на нее в зеркальце заднего вида. Женщина, видимо его жена, мягко, с комфортом, откинулась на спинку кресла, казалось, она сразу забыла о девушке. Кожаные сидения, лакированное дерево, мягко мигают индикаторы на панелях и звучит легкая музыка… «роскошь все-таки приятна» - опять пронеслось в голове…А рядом с Любой на заднем сидении в наушниках,  отделившись от мира и слушая свою музыку, отвернувшись к окну,  сидел парень, на пару лет, видимо, ее старше. Эпатаж. Люба мельком бросала на парня любопытствующие взгляды. Мужчина и женщина были одеты в одежды выходного дня, но явно дорого и презентабельно. Парень – нет. Вызывающе неряшливо, вызывающе безвкусно и дешево, вероятно, из секондхенда. Правда, холеное лицо,  стрижка от руки явно дорогого мастера, выдавали его «золотой» статус . Он революционировал, хипповал, вероятно, против неких правил, уставов. Но было нечто, от чего он отказаться не мог. Слабости есть и у революционеров, - улыбнулась про себя Любаша и начала рассматривать мелькающие пригородные пейзажи за окном. Ничего там не было интересного – все серо и зябко, как мокрое пятно от пролитой воды на промокашку.

Какое-то время все молчали… Вдруг седовласый мужчина кашлянул, привлекая внимание других, и заговорил:

- А вы, незнакомка,  имеете какое-то отношение к университету  им. Б-ко?

Люба испуганно сжалась,  ресницы нервно затрепетали:

- Д-да, я учусь на втором курсе литературоведческого факультета.

- У меня хорошая память на лица. Я вас точно там видел.

Люба пристально посмотрела на мужчину:

- Василий Викторович? Наш ректор?

- Да… я он и есть, вот, едем с загородного семейного отдыха. Это моя жена – Саломея Аркадьевна, а это наш сын – Витольд, студент четвертого курса нашего университета. И все мы, как вы понимаете, Бусковы, - и он подмигнул Любе, глядя на нее в зеркало.

Было видно, что настроение у него было хорошее, ему хотелось поговорить.

- А вас как величать, наша тихая попутчица? Ты обратила внимание, Саломея, - он бросил взгляд на жену, - какая тихая у нас попутчица?

Саломея Аркадьевна слегка кивнула головой с красиво уложенной в витиеватый узел тяжелой косой. Узел этот оттягивал ее голову назад и вниз, придавая ей горделивый и высокомерный вид.

Люба еще больше сжалась:

-  Я Люба. Люба Ветрикова…

- Ну, Ветрикова не надолго же? – оглянулась красивая женщина. Взгляд ее был быстрым, оценивающим, точным, как бросок щучки на мелкую рыбешку среди водорослей  Ее голос был обьемным,  протяжным, певучим, бархатным…

- Почему? – не поняла Люба.

- Ну, женихи, ухажеры…

- Нет, нет, я учиться хочу, аспирантура…

- Зачем юной фее аспирантура? – посмотрел с хитринкой на нее Василий Викторович в зеркальце.

Люба понимала, что они шутят, но ей было не комфортно от этих шуток и такого внимания к своей персоне, и она решила перевести разговор на другую тему:

- А почему вы меня феей  назвали? – с ее точки зрения там, на обочине дороги с торшером под дождем, она больше  походила на мокрую гусыню.

Витольд, наконец, сняв наушники, повернулся к ней всем телом и развязно сказал:

- Увидев вас вдали, мы заспорили, кто вы – проститутка на обочине, которая жалостливым видом и торшером завлекает клиентов. Или невинное дитя, как сказал мой папа, ставшее жертвой непогоды и социальной несправедливости.

Люба резко выпрямила спину и блеснула глазами:

- Я ни то, ни другое – я просто стояла там, где и должна была стоять. Ни на миг раньше или позже, ни на сантиметр ближе или дальше.

- А девушка с характером и философским складом ума, - кивнул одобрительно Василий Викторович. – Может, возьмем ее к себе в невестки, а, жена?

Все вдруг замолчали. Образовался какой-то провал  в пространстве, как будто было сказано что-то непристойное, неприличное, с дурным запахом.

- Ну, ладно, я пошутил, - сказал он. – Не люблю, когда молчат… А оперу Вы любите, Любаша? Можно к вам так обращаться?

-  Можно… А оперу не люблю. Я литературу люблю.

- Как хорошо… Простите, серебряным веком увлекаетесь?

- Средневековьем…

- Рыцари и прекрасные дамы?.. Очаровательно, все таки… Романтическая любовь, роза и шпага, самопожертвование… Жаль, жаль…

Люба ничего не поняла из того, что он говорил, о чем жаль, почему очаровательно, зачем опера…

- Ты совсем девушку смутил, дорогой, -  опять певуче, с бархатными грудными нотками, проговорила красивая женщина. Любе нравилось вслушиваться в эти ее певучие переливы, будто легким перышком кто-то касался ее кожи.

- Феи не могут смущаться… Феи все понимают… Тем более, феи с торшером. Надеюсь, он является антиквариатом, вашей семейной реликвией? А то столько чести…

Люба засмеялась на шутку, ей вдруг стало легко,  и она подхватила шутливый тон:

- Когда фея к чему-то прикасается, все становится реликвией! Даже  на дороге, под дождем, и когда крылышки ее намокли…

Рассмеялись все, даже отстраненный Витольд хмыкнул…

- Интересно, интересно, какая замечательная фея нам попалась, - проговорил задумчиво Василий Викторович и они переглянулись с женой. - Сын, а попроси у девушки телефончик?  Любаша, оставите свой номер этому юному джентельмену? Он скромен, молод, многого не понимает, но на то она и молодость…  А вдруг, эта встреча не случайна?

Люба искоса посмотрела на парня – фигура спортивная, холеный, глаза немного запавшие, грустные и злые одновременно. Сердце екнуло от жалости, что так присуще романтическим представительницам женского пола – вероятно, он пережил серьезную жизненную драму – мелькнула мысль. Люба почувствовала себя очень неудобно, будто вышла на сцену, где играли пьесу, сюжета которой она не знала, но участвовать требовалось правилами судьбы. Это ни чему не обязывало ее… Она продиктовала номер телефона, Витольд забегал пальцами по экрану айфона. Затем каждый безразлично отвернулся в сторону своего окна…

Дождь хлынул в полную мощь, гулко забарабанил по крыше автомобиля, ожили «дворники» и Василий Викторович сосредоточился на дороге…

Дальше ехали молча… В городе дождя совсем не было – сухо и по-летнему жарко… У первой же станции метро Люба попрощалась с ними, поблагодарила, и с  сумкой и торшером спустилась в подземку…

«»»

Дальше случилось неожиданное совсем.

Позвонила Саломея Аркадьевна и дрожащим голосом попросила приехать, потому что Витольду плохо. Было очень поздно, почти полночь, но Люба не смогла отказать этому бархатному голосу.

Когда она приехала, оказалось, Витольд лежал в постели с перебинтованными запястьями. Попытка суицида. Василий Викторович был в командировке, вызывать врачей Саломея Аркадьевна не хотела.

- Это уже второй раз… - грудной голос Саломеи Аркальевны дрожал. -  Его бросила девушка, начинающая певичка (это было сказано с нескрыавемым презрением) нашего театра. Уехала с каким-то итальянским продюсером. Он избалован. Он привык получать все лучшее. Он поздний у нас. Он капризен, где-то тираничен, вьет из нас с мужем веревки – но мы его любим. И вот – она, красавица, прекрасный контральто, карьера была обеспечена в нашем театре… Как могла?!!! –  женщина отрешенно посмотрела вокруг – по стенам висели фото с ее оперными ролями, ее великолепное прошлое. Она схватила девушку за руку и умоляюще произнесла. – Помоги мне.

Люба пыталась освободить руку:

- Но что я могу? Я не сиделка… Я ничего в этом не понимаю…

- Я и муж, - лихорадочно, сбивчиво заговорила женщина, -  да, я и муж… Для тебя все - карьера, диссертация, аспирантура, поездки на заграничные консилиумы и симпозиумы, прописка, квартира в центре или где ты скажешь…

У Любы закружилась голова… Вот так, сразу и все… Но как же, как же…Мысли наскакивали друг на дружку, ее залихорадило, она поднялась, потом снова села.

- Любаша, мне, нам, нужна такая, как ты… Ему нужна такая… Переводами литературными можно заниматься и дома… Ты не яркая… Извини, не то – ты другая, не она. ( Глупенькая – пронеслось в голове девушки). Тебе не нужны клубы, встречи с подругами, я думаю, у тебя их и нет ( одинокий синий чулок – опять в голове)… Такая ему нужна, чтобы дома, чтобы уют. ( Покупают… как жаль, как жаль – вдруг она вспомнила слова-намеки Василия Викторовича, и почувствовала себя мушкой, попавшей в липкую, сладкую паутину)

- И присмотр…  - кусая губы, сказала Люба. – Переводы и присмотр. Да, да, я мать. Я не хочу его в палату. Вы женитесь, несколько лет пусть… Он успокоится, забудет ее… Разведетесь тогда… - женщина, слабая, раздавленная горем, стояла перед ней на коленях посреди гостиной огромной квартиры с дорогой мебелью, картинами, купленными на западных аукционах Почему бы и нет? Всего то! И Люба согласилась…

«»»

Прошло несколько лет. Люба  так и осталась Любашей. О диссертации и аспирантуре пришлось забыть. Родился ребенок – мальчик, потом второй – девочка.

А Витольд не забыл… Несколько раз в год он уходил в запой, закрывался в своей комнате и две недели пил беспробудно. Люба выносила бутылки и приносила новые. Надежда еле тлела на дне ее ума – надежда на то, что этот кошмар скоро закончится, но увязала все глубже в заботы о детях, в его депрессии и истерики. Невропатологи, психологи, психиатры. 

- Наша фея, наш ангел, – говорили о ней Саломея Аркадьевна и Василий Викторович, приезжая несколько раз в год на дни рождения внуков и их сына – день Любашиных именин они так и не запомнили, а напоминать им Люба не хотела, сначала стеснялась, а потом из глухого неприятия. Первые годы она была горда и тешилась своей ролью спасительницы, велась на сладкие фразы  свекрови.

Витольд становился все деспотичнее, однажды ударил. Люба начала собирать вещи свои и детей. Приехали Саломея Аркадьевна и Василий Викторович, долго извинялись за сына и Любаша опять согласилась остаться.

Она подружилась с врачом-психотерапевтом Алевтиной, которая совершенно не понравилась мужу:

- Она не желает мне добра. Она хочет меня уничтожить.

-  Тебя невозможно уничтожить, - резко ответила Любаша, уставшая от его очередных капризов.

- Ты это о чем? – презрительно посмотрел на нее Витольж, давно потерявший юношескую неуклюжесть, превратившись за несколько лет в тяжеловесного, угрюмого обесценивателя  ее жизни да и любой другой. – Ты считаешь меня дьяволом?

-  Бесом, до дъявола ты не дотягиваешь, - отмахнулась с горькой иронией Любаша, не желая продолжать разговор.

«»»

Комната с торшером

В квартире была комната – отдельное место Любы, куда не было ходу никому больше – она это выторговала путем длительных переговоров. В дверях – замок, ключ – у нее на цепочке. Это была комната с ее торшером. На тканевом абажуре танцевали журавли с красиво изогнутыми шеями, лилии водяные невинно и томно смотрели в небо. Люба не знала, что за сила таится в этом торшере  из ее родительского дома, но когда она его включала – что-то происходило волшебное. Она оказывалась в другом мире, о котором она и мечтала, поступая в институт – мир благородных рыцарей и дам, романтизма и тонких душевных переживаний. Здесь было все, что ее привлекало, звало жить, надеяться и любить! Почему в том мире, за дверью – все было не так? – вопрошала себя Катюша.   

Тени на стене веселили ее, словно актеры на сцене. Сияла большая луна и где-то далеко совсем маленький образ солнца. У нее был любимый образ Рыцаря, который собирал росу с чашечек лилий и дарил своей Прекрасной Даме. Прекрасная Дама жила в высоком замке, и ее сторожил дракон, ужасный и всемогущественный. Но вдруг Люба обнаружила,  что шпага у Рыцаря сломана и Дама это тоже заметила, а потому цветочный нектар лилий ее не радовал.

«»»

Что-то в мыслях у Витольда Бускова после последнего разговора с женой  изменилось. Если до этого он жил в парадигме собственной никчемности и ненужности, то теперь – стал величиной в размере мира. Ему понравилась идея беса, дьявола, и он начал играть  эту роль.

Его истерики прекратились. Он стал холоден, циничен, недоступен в общении… У него скоро появились новые знакомые, он стал членом некоего клуба Избранных, как он это называл, потребовал отправить детей в интернат в Англию. Люба сопротивлялась.». Он стал следить за своим внешним видом, перестал пить – что порадовало родственников, но насторожило Любашу. Он начал указывать, как ей одеваться, как ходить, как говорить – лепить по некоему идеалу «избранного, особого мира сверхлюдей».  Стал читать немецких и европейских философов, говорящих о высшей нации, избранных личностях, тайных ложах… Он начал также поучать  отца и мать. И все бы ничего, если бы Люба не обнаружила на его столе папку со свастикой.

Она рассказала об этом Саломее Аркадьевне. Та очень внимательно на нее посмотрела, понаблюдала несколько секунд, как Люба дрожащими руками теребит пуговку на своей кофточке, и вдруг произнесла ужасное:

- Пусть, пусть нацист, лишь бы живой…

«»»

Комната с торшером

В последнее время Любаще почему-то комната эта виделась покрытой плесенью. И торшер будто стал покрыт серозеленой пеленой. Даже запах плесени ей явственно чудился. И что удивительно, Витольд, когда она покидала эту комнату, морщил нос и говорил недовольно, что от нее воняет плесенью. А Любе почему -то нравилось. Плесень, пенициллин, антибиотики. Принцип выживаемости. О чем это?  Подруга-психотерапевт Алевтина как-то задумчиво улыбалась, глядя сострадательно на  Любашу. Любаша отводила глаза, понимая, что ответ нужно искать в себе. А однажды, после очередной ссоры с мужем, она вошла в свою комнату и увидела тень Любы, подвешенной крюком за воротник к потолку. Бум-бум… Словно язык колокола глухо стучал о стенки… Ее сердце сжалось, захотелось подойти  и снять, но что-то внутри сказало – так ей и надо… Слезинка скатилась с ее щеки и она прилегла на диван, поджав коленки к груди. А тень грустного Рыцаря с поникшей шпагой висела на стене и не могла найти свою Прекрасную даму, даму, ради которой стоило восстать и спасти ее из лап ужасного дракона.

«»»

Люба собрала вещи и перебралась к Алевтине. Начала готовить документы на развод. Но тут неожиданно появился Витольд и заявил, что для членов их клуба важно наличие детей и жены, потребовал обвенчаться по ново-католическому обряду и вернуться с детьми  назад в квартиру.

Любе казалось, что она сходит с ума. Он и веру изменил, ничего никому не сказав?!!! Тогда, сев в этот проклятый автомобиль, она заключила, вероятно, сделку с дьяволом. Фея! Хаха! Лесть! Тщеславие! Вот он, крюк, которым ее зацепили!  Что делать? В нее вцепились все – Саломея Аркадьевна, Василий Викторович с глазами загнанных зверей и сам Витольд Бусков, который раньше в нервных приступах зимой выгонял ее  на холодный балкон  с криками – Когда же ты от меня, наконец, отстанешь!, а теперь требующий очередных жертв от нее ради него. Опять ради него, опять ради кого-то…

Ни возвращать детей  этому безумцу, ни менять православную веру и венчаться с ним Люба не собиралась, само собой. И заявила об этом ему прямо. Тогда он начал говорить… Столько отвратительной грязи в свою сторону Люба за десять лет их совместной жизни – если это можно так назвать! – еще не получала. С каждым его словесным ядом ее  облик покрывался серой пеленой, будто плесенью, а взгляд терял яркость и свет.  Он осквернял все – и ее материнство, и ее женственность.

-  Да и старая ты… Помоложе есть… - было последнее, что услышала она. Мир исчез, душа улетела в иной мир, оставив все невзгоды и печали по другую сторону мироощущения...

«»»

Торшер

Постаревший Рыцарь стоял у дороги с торшером… Дама танцевала с журавлями… дама-Люба узнавала в них своих предков. Они ей что-то говорили, важное и разумное. Тень, висящая на крюке, начала бледнеть и исчезать понемногу. Дракон, длинный с кривыми хищными зубами свернулся в клубок, уменьшился в размерах, превратился в муху и был сьеден лягушкой, а лягушка была съедена журавлем. Камыши, которые шептались над лилиями, вдруг замолчали и над рекой зажглась нежданная молочно-розовая утренняя заря, и взошло солнце – полнота света объяла душу и крылья души затрепетали в волшебном желании лететь и жить.

«»»

- Чертов торшер, дождь и все рыцари с их дамами… Хочу солнца… Много…- прошептали губы вышедшей из комы Любы. Ее взгляд был ясен, мозг работал четко и светло. Рядом с ней сидела Алевтина –  прыснула со смеху от неожиданности.

- Ты, конечно, можешь удивить, но вот так, с того света – и такая речь.

- А ты думала, я начну  на китайском языке говорить? – Люба резко села в кровати, та скрипнула недовольно и притихла.

- Ну, что-то такое я, честно, думала, даже блокнот при себе ношу, на  случай, вдруг ты пророчествовать начнешь…. – Алевтина  опять засмеялась и обняла подругу – С возвращением!

- Я свободна?

- Да,  все документы на развод подготовлены и нужна только твоя подпись. Дети твои у твоих родителей. Я позвоню – они приедут!

- А, он…и они…

- О, они ругают тебя… И подыскивают ему новую жертву…

Люба помолчала, посмотрела за окно, где в ослепительных солнечных лучах дрожала зеленая листва.

- Да, еще… - Катя помолчала, сглотнула.  – Выбрось торшер.

2026г.