Служебные записки. Новеллы 1 и 2

Эпиграф:
«Скоро-скоро стану
Я седым и старым.
Уйду на пенсию писать
Свои я мемуары».
 Группа «АРАКС», х/ф «Афоня»

Все персонажи и события являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

Введение.

        Более двух тысяч лет учение Конфуция диктовало правила поведения чиновникам. Именно отсюда и родилось знаменитое   пожелание врагу: "Чтоб ты жил в эпоху перемен!" В конфуцианском Китае размеренное существование почиталось за счастье, любая неопределенность считалась несчастьем, соответственно отступление от правил у китайцев всегда жестоко каралось.

         Мне довелось жить, служить и работать именно в эпоху перемен и, судя по нынешним событиям, времена эти отнюдь не прошли, ибо самые глобальные изменения в нашей жизни еще грядут в самом скором нашем будущем.

         Несмотря на приведенный выше эпиграф из песни в исполнении группы Аракс, впервые прозвучавшей в кинофильме «Афоня», обозначающий жанр, представляемое произведение не является классическими мемуарами.  В своих записках, состоящих из серии новелл, написанных по мотивам отдельных эпизодов моей биографии я попытался с долей юмора описать в первую очередь окружающих меня людей и события в декорациях   соответствующей эпохи. Насколько достоверно и интересно это получилось - судить вам.



ДУХОВ ДЕНЬ (Новелла №1)
«Армия- это школа жизни, но лучше пройти ее заочно»-
(Народная мудрость)

«Кто в армии служил, тот в цирке не смеется»-(Народная мудрость).

«Держись подальше от начальства и поближе к кухне»- (Солдатская мудрость)
         Все персонажи и события являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

      Виталя полными ужаса глазами смотрел на прямоугольный серовато-желтый официальный бланк, который ему только что вручили назад на пороге квартиры.  Почти минуту назад он был практически абсолютно счастлив, найдя за подкладкой пиджака   неведомо как завалившийся туда «червонец», который он полагал давным-давно потерянным. На радостях он устремился в находящийся неподалеку гастроном, чтобы прикупить горячительных напитков и рвануть на встречу с друзьями, но, торопливо распахнув входную дверь, на самом пороге внезапно столкнулся с незнакомым молодым парнем, который как раз собирался надавить на кнопку звонка в его квартиру. Тот безразлично глянул на него и спросил: «Быченко?». Виталя автоматически кивнул.  «Распишись!»- строго сказал ему незнакомец, сунул в руку шариковую ручку и ткнул пальцем в пустую графу какого-то реестра со множеством фамилий. Продолжая еще пребывать в эйфории от обнаружения денежной купюры, Виталик, расписался, не глядя в документ. Парень сразу же вручил ему сложенный пополам листок, развернулся и быстро начал спускаться по лестнице.

     Продолжая еще глупо и счастливо улыбаться, он начал разворачивать бумагу, предположив про себя, что это очередная телеграмма от полусумасшедшей тетушки из Саратова, которая время от времени, слала им таким образом свои запоздалые поздравления с прошедшими праздниками. «С прошедшим можно поздравить только с «триппером», - мысленно повторил Виталик услышанную им где-то шутку, -Лучше бы денег прислала».

     Однако через пару секунд ему стало совсем не до смеха.  Руки предательски задрожали и перед глазами заплясали строчки документа с синим угловым штампом районного военкомата.  Но даже   из тех фрагментов, что ему удалось прочесть: « …Вам надлежит прибыть к 08-00 часам…При себе иметь… паспорт…», все  в один миг стало ясно как день. Это повестка! Его забирают в армию!! Уже на следующей неделе ему надо явиться на призывную врачебную комиссию!!!Какой кошмар»!!!

     Собственно говоря, для простого советского парня, каковым по сути Виталик и должен был быть, служба в армии в то время не являлась чем-то ужасным, чего надо всеми силами и способами избегнуть. Это   через десяток лет для молодых людей стало обычным делом всеми способами уклоняться от призыва в Вооруженные силы, благодаря распространенным в средствах массовой информации «страшилкам» про «дедовщину» и «беспредел» в армии. Безусловно, эта информация была отчасти правдивой, да и армия после распада СССР существенно изменилась не в лучшую сторону. Однако именно благодаря подобным публикациям и разоблачительным репортажам, акцентировавшим внимание аудитории  исключительно на негативных явлениях в армии,  срочная служба превратилась в  общественном мнении из почетной конституционной обязанности в рабскую повинность,  которую отбывают на строительстве генеральских дач только неудачники и «лохи», которые не смогли  от нее  откупиться или «откосить» по  выдуманной болезни.

     Во времена, о которых здесь идет речь, а именно в первой половине восьмидесятых годов двадцатого века, армейской службы никто из пацанов  особо не страшился. Отслужить в армии считалось нормальным, никто из этого трагедии не делал.

     Однако дело было в том, что Виталя не считал себя обычным человеком, который должен пойти и отслужить два года как все. Он полагал себя избранным и созданным для другой жизни, которая никак не вязалась с армейской службой. Такая блажь втемяшилась ему в голову после того, как он свел дружбу с московскими «хиппи», которые проповедовали идеи пацифизма и непротивления злу насилием.  В общем лозунги давно известные: «Занимаемся любовью, а не войной» и так далее. Познакомился он с этими ребятами через знакомых, у которых иногда покупал новые пластинки.
    
    Настоящим хиппи он пока не стал, поскольку ему не нравилось, что они  носят чрезмерно длинные волосы и бороду.

    Однако основные их идеи ему импонировали. Особенно ему понравилось, что хиппи были против службы в армии, поскольку там заставляли брать в руки оружие, а это насилие над личностью и склонение к  убийству себе подобных. Кроме того, хиппи считали, что работать  необходимо только тогда, когда этого захочется, а не постоянно потому что, якобы, «надо».  Такая подход к жизни Виталя тоже полностью одобрял.

    Ибо работой он себя никогда особо не утруждал. Более того, ему  почему-то совершенно этого не хотелось. Виталик был единственным сыном у интеллигентной мамочки. Мать с отцом они развелись, когда ему еще не исполнилось и шести лет. Поводом к разводу послужили в том числе и упреки в отсутствии должного чадолюбия у отца, который   не давал немедленно мальчику того, чего он хочет, а зачем-то требовал от него послушания и дисциплины. После развода отец завербовался на стройку на Дальний Восток и уехал туда с концами, поэтому сына более не видел, однако   немалые алименты присылал регулярно. Это вполне устраивало мать, которая в результате   вырастила сынка изрядным баловнем и повесой.
 
    После окончания   с грехом пополам спецшколы с английским уклоном  Виталик по настоянию матери  пытался поступить в «иняз», но завалил вступительные экзамены, написав на «тройбан» сочинение. До самой весны Виталик бездельничал, сидя на материной шее и клянча у нее деньги на подготовку к поступлению в ВУЗ следующим летом. Матери он специально наврал, будто бы ему сказали в военкомате, что весной в армию не заберут, а дадут поступить еще раз, поэтому работать ему некогда, надо готовиться к вступительным экзаменам.  Мать поверила и надрывалась из последних сил, обеспечивая единственного сыночку, поскольку в декабре Витале стукнуло восемнадцать и алименты от отца поступать перестали.  Женщина написала несколько гневных писем бывшему супругу по поводу исполнения отцовского долга и прекращения высылки денег будущему студенту, но ответа так и не дождалась. В результате ей пришлось крутится самой. Днем она бегала вся в мыле, работая на хлопотной и ответственной должности заместителя редактора научного журнала, а по вечерам и в выходные подрабатывать на дому, делая знакомым заказчикам из числа ученой братии технические переводы из иностранных изданий на английском. Деньги и немалые, якобы  на  занятия с репетиторами,  она выдавала Витале   каждый месяц безропотно. Тот совершенно бездумно тратил их на походы в рестораны и кафе, угощая знакомых девушек, а также   на   фирменную одежду и обувь, новые «диски» с записями западных музыкальных групп, которые он покупал у спекулянтов.
Матери он каждый день с самого  утра  до ухода ее на работу демонстрировал, что якобы готовится к поступлению в институт, обкладывался учебниками, но как только она уходила на работу, смывался  к своим новым друзьям, где они до позднего вечера зависали  в  пустующей мастерской-студии у одного богемного художника «хиппаря». Матери же Витя говорил, что общается с иностранцами, практикуется в устном английском. Родительнице, честно говоря, было не до него. А то, что сын приходит поздно вечером, частенько навеселе, так ну что же: он совершеннолетний, мужчина, может и выпить иногда с друзьями или в компании с девушками. Ничего страшного. Ведь не злоупотребляет. В подоле нагулянного ребенка тоже не принесет. Главное, что занимается мальчик, готовится к поступлению в ВУЗ, не хулиганит, ну и слава богу. Такими мыслями и рассуждениями мама обычно успокаивала   себя, отгоняя от всякие  дурные мысли на счет своего отпрыска. Таким образом, для Витали все складывалось более чем замечательно. И вот вдруг его беззаботной жизни наступал скорый конец, оказывается теперь нужно было идти в эту злосчастную и противную армию на целых два года, где ему явно придется несладко. 

     Когда мать пришла вечером с работы, Виталя показал ей повестку, заявив, что в военкомате его жестоко обманули, не дав поступить в институт в этом году. Теперь вместо поступления в ВУЗ, ему, как оказалось, надо будет идти служить. Он умолял родительницу помочь ему любым способом.

     Но как образом?  Военкомы в те времена еще не приучились массово брать взятки - боялись прокуратуры и КГБ. Рисковать своим теплым местом, отмазывая от армии незнакомого призывника, никто не хотел. Докторов на призывной комиссии тогда в военкоматах никто особо не слушал. Руки и ноги есть – значит здоров и готов к службе. План по призыву надо было выполнять любыми способами. Да и не принято тогда было «косить». Призывали всех. Даже студентов из ВУЗов , где не было военной кафедры. А была такая только в медицинских и технических институтах. В конечном итоге, даже если бы Виталик и поступил бы в свой «Иняз», как мечталось его маме, все равно его призвали сразу после сдачи им летней сессии.
   
      Мать сделала все что могла- договорилась вроде, используя все свои связи, что служить он будет под Москвой в Таманской дивизии.
      
      Однако Виталика это никак не утешило. На следующий день, затарившись портвейном, будущий солдат помчался к свои новым друзьям с надеждой, что может быть они подскажут, что ему делать в такой ситуации.
      В мастерской сегодня было пусто, лишь на засаленном диване дымил сигареткой, глядя в потолок в ожидании вдохновения, хозяин-художник, которого звали Толик.
   
      Едва заслышав такое знакомое позвякивание бутылок в коридоре,  владелец небольшой, но всегда хорошо освещенной студии, поскольку она располагалась на застекленном мансардном этаже одного из домов, еще сталинской постройки в районе Кутузовского проспекта, заметно оживился, мигом встал с дивана и, довольно потирая руки, направился на кухню за стаканами и немудрящей закуской.
      
      Во время совместного употребления спиртного Виталя поделился с Толиком своими проблемами. Тот посочувствовал, но ничего путного так и не посоветовал, кроме членовредительства.  Однако увечить себя Виталику совсем не хотелось, поэтому этот способ избежать армейской службы парень сразу же отмел.
       
      Ближе к обеду в мастерской постепенно стала собираться их обычная компания. Виталя еще раз сбегал за вином, и за накрытым столом вновь завел разговор о своем призыве. Все уже прилично набрались и в подпитии собутыльники стали высказывать самые смелые идеи о том, как именно уклониться от призыва. Один из ребят возьми и ляпни, что Виталику надо пойти в ЗАГС и поменять имя на женское, такое право есть у каждого, заявил он спьяну. А потом, развил он эту тему, заявив, что в военкомате надо будет  показать паспорт с женским именем и  сказать, что девушке вручили  повестку по ошибке, не разобравшись, а так она вообще не подлежит призыву. Одеться, конечно нужно будет во все женское, выбриться, накраситься. Лифчик набить чем-нибудь и на груди присобачить. При такой маскировке Виталя вполне  может сойти за девчонку.  Тогда ему обязательно поверят и из списков вычеркнут. Сначала все стали ржать над этой идеей как над приколом, но потом неожиданно в пьяном угаре восприняли все это всерьез. Двое наиболее активных приятелей немедленно вызвались сопроводить Виталика в отдел ЗАГС, чтобы провернуть быстро сменить ему имя.  С выбором нового имени приятели сказали не заморачиваться- сказали, что надо назваться Виталиной,  так будет проще всего. В военкомате можно будет сказать, что просто перепутали имена, записав девушку как Виталия.

       -Быченко Виталина!-подытожил длинный как жердь с длинными  сальными патлами соратник Виталика по походу в ЗАГС по кличке «Гвоздь».

       -А что!? Звучит!-поддержал его второй спутник, которого все называли «Хонки».

       Через минуту троица направилась в районный отдел ЗАГС по месту прописки Виталия. По пути ребята хорохорились, громко рассказывая друг другу анекдоты и весело смеясь, но, прибыв по месту назначения, все невольно притихли.

        Любое советское официальное учреждение тех времен невольно внушало уважение и навевало какую-то неизбывную тоску своей однотипной неудобной казенной мебелью, а также крашеными в какие-то мрачные депрессивные цвета стенами. В таких присутственных местах всегда хотелось почему-то побыстрее закончить здесь все свои дела и как можно быстрее убраться прочь.

        В коридоре кроме них сидели еще два парня с озабоченными лицами, за которыми Виталик сразу же занял очередь.

        Через пару минут дверь в кабинет с надписью «Отдел ЗАГС» распахнулась, и в коридор выплыла дама с высокой прической в строгом деловом костюме, туго обтягивающем ее внушительные формы периода архитектурных излишеств. Она  строго посмотрела на сидящих возле двери ребят, которые были первыми в очереди, и вопросила: «Что вы хотели молодые люди?»

        -Нам бы это, -воровато оглянувшись, словно собираясь просить о чем-то не очень приличном, изрек один из парней, -Заявление подать.

        -О чем  заявление?- поинтересовалась женщина.

        -Пожениться нам надо, -отозвался парень, - Брак в смысле зарегистрировать.

        Чиновница пораженно воззрилась на них, переводя взгляд  с одного на другого.

         Троица наших парней во главе с Виталиком тоже навострили  уши  и начали с нескрываемым удивлением и интересом  всматриваться в новоявленных молодоженов, совсем не похожих на чету гомосексуалистов. Заношенные нейлоновый куртки и неотмытые от машинного масла руки   с траурной каймой под ногтями выдавали в них скорее работяг, только что закончивших смену, чем гламурную пару нетрадиционной ориентации.

         «Во дают ребята!,-  восхищенно прошептал Хонки,- Ничего не боятся. А статью-то за мужеложество ведь никто   не отменял».

         -Да вы что, очумели что ли, - яростно зашипела на них словно рассерженная кобра сотрудница ЗАГСа,- какие браки между мужчинами могут быть в СССР?

        -Почему между мужчинами? - с удивление отозвался один из парней, - Я на Машке хочу жениться. Она заявление уже подала сегодня с утра, а я сейчас только освободился после смены. Вот я и пришел как с мы с Машкой уговорились, значит. В разных сменах мы с ней работаем.

        -А это тогда кто с вами? – поинтересовалась дама.

        -Да это Севка, «дружбан» мой. Зашел со мной за компанию, в одном цеху работаем.

        -Пон-я-я-тно, - протянула сотрудница и бросила жениху,-Пойдемте со мной, заявление заполните. А вы,- обратилась она к его спутнику,- посидите здесь.

        Женщина проследовала в кабинет, рассерженно  негромко бормоча: «Ходят тут толпами, не могут сразу объяснить, чего им надо».

        После того, как дверь в кабинет  за обоими закрылась, наша троица начала вполголоса ржать, очень смешным  им показался весь этот диалог.

        Вскоре предыдущие посетители ушли и женщина, выглянув за дверь, все также строго обратилась к Виталику:

         - Вы по какому вопросу?- и, почуяв видимо запах спиртного от него, предположила,- Рождение ребенка хотите зарегистрировать?

        - Нет,  у меня другое,-отозвался он,- Можно я вам в кабинете все расскажу,- продолжил будущий призывник, покосившись на образовавшуюся в коридоре к тому времени очередь.

        -Хорошо, заходите в кабинет. Так что у  Вас?

        -Хочу имя поменять.

        -А что не так с Вашим именем? Неблагозвучное какое-нибудь? Как Вас зовут?

        -Виталий.

        -Нормальное вроде бы имя.

        -Это да,- продолжил юноша,- но я хочу чтобы меня звали Виталина.

        - Да Вы что!- словно взвилась, вся покраснев от негодования  и привставая из-за стола, дама,- Нарочно что ли надо мной издеваетесь? Что за день-то такой сегодня! Это же женское имя!

        -Ну да, женское! - продолжил Виталя,- Ну и что! Имею право поменять на любое. Может я женщиной себя ощущаю.

        - А Вы там-то,- сотрудница  показала глазами на все, что находилось у парня ниже пояса, Там-то Вы женщина?

        Виталик отрицательно помотал головой. Женщина победоносно улыбнулась и победоносно продолжила:

       -Вот! Когда там все поменяете, тогда и приходите. Имя тоже приведем в соответствие. А пока не положено. Все гражданин, идите, не морочьте мне голову! Да и вообще. Оставайтесь Вы лучше мужиком, толку будет больше. Женщин у нас  и без того хватает, а вот мужчин всегда-дефицит!

        Виталик вышел расстроенный и пока шли обратной дорогой рассказал  свои спутникам о случившемся «обломе» при смене имени.

        Когда они вернулись в мастерскую там, уже нарисовался самый старший из их компании по кличке «Граф». После Виталиного рассказа вся компания долго ржала над из похождениями.

        Наконец Граф рассудил, что идея по смене имени с самого начала была бредовой. В военкомате есть его личное дело с фотографией и номер со сменой имени у него бы однозначно не прокатил. С его слов можно   попробовать - закосить на врачебной комиссии под дурака. Это тема реальная, но есть опасность, что могут не домой отправить, а в «психушку» упечь, а это похуже армии.  По мнению Графа лучше всего просто прийти в военкомат и прямо сказать, что он пацифист, состоит в секте и ему оружие в руки брать вера не позволяет. Все остальные его поддержали, что это единственно возможный вариант.
 
          Виталик ушел домой окрыленным.  Послушав Графа, сдуру он действительно ляпнул, когда стал проходить медкомиссию психиатру, что якобы не может брать в руки боевое оружие, поскольку пацифист.

        Сделал Виталя это в надежде, что его сочтут непригодным для службы и комиссуют, либо хоть отсрочку дадут, пока у него пацифизм не пройдет. Однако в те славные времена на такие отклонения в поведении никто не обращал большого внимания. Служить отправляли всех. Вопрос состоял лишь в том, куда именно отправится будущий боец, и в каких войсках будет служить. Психиатр сразу доложил военкому о пристрастиях юного призывника.

       После беседы с ним военком пришел к неутешительному выводу, что отправлять такого политически неблагонадежного чудак в гвардейскую элитную Таманскую дивизию - это все равно, что самому себе могилу вырыть.

       Поэтому военный комиссар, не мудрствуя лукаво, хотел сначала  законопатить Виталика в стройбат как можно дальше. Там-то уж точно оружие ему в руки брать не пришлось бы. Присягу с лопатой   бы принимал, как гласит армейская байка. На самом деле присягу стройбатчики принимали, все-же повесив на грудь автомат Калашникова, правда один на всех и по очереди.
 
       Как говорится в известном анекдоте, якобы по свидетельству иностранного шпиона это самые элитные войска в СССР, там вообще одни звери служат- им даже оружие в руки не дают. Голыми руками всех могут порвать.

       Но потом военком изменил свое мнение и решил, что лучше будет все-таки перевоспитать парня и сделать из него настоящего бойца, отправив в такие войска, где, наоборот, постоянно с оружием ходят, но подальше от Москвы.

       И вот Виталик в назначенный день опять явился с утра в военкомат и стал ожидать распределения в войска, страдая от тяжкого похмелья.

        Накануне   вечером в качестве проводов они долго сидели с новыми друзьями- хиппи в «мастерне» у художника, где пили дешевое крепленое  плодово-ягодное вино «Золотая осень», явственно отдающее запахом гнилых яблок,  целую авоську бутылок  которого Виталя притащил из гастронома, закусывая все это великолепие бутербродами с колбасой и конфетами. Дружбаны только сочувственно хлопали по плечу и отводили глаза, страдая от того, что не смогли помочь откосить будущему солдату от армии. В целом проводы напоминали что-то вроде поминок при живом покойнике. Когда все внезапно замолкают и смотрят так, как будто в последний раз тебя видят. Тягостное зрелище. Такую неожиданную молчаливую паузу в компании в Европе называют «Ангел пролетел», а в России «Мент родился» В общем большого удовольствия ему   вчерашний вечер не доставил, поэтому он залился как следует крепленым вином, которое проявилось наутро сильнейшей головной болью. Оттого и прощание с матерью утром вышло скомканным.  В ее глазах блестели слезы, она что-то ему сочувственно говорила, но Виталик воспринимал все как сквозь вату, поскольку у него страшно болела голова.

      Хмур и помят с утра был не только он, но и все остальные призывники. Весел и бодр у утра был только помощник военкома балагур-прапорщик.

      Примерно через час ожидания прибыли «покупатели» из войск и стали формировать команды призывником. Тут Виталика ожидало новое шоковое известие. Ему объявили, что вместо мотострелковой Таманской дивизии в славном городе Нарофоминске Московской области он направляется служить  в Западную Сибирь во внутренние войска. Авиарейс туда был только на следующий день ближе к ночи. Виталя надеялся, что их отпустят домой, однако этого не произошло. Всю их команду, а также других призывников, которые отправлялись к местам службы завтра, ближе к вечеру отправили в районный дом культуры, переночевать. Даже домой позвонить не дали, что они еще остаются на ночь в Москве.

       В спортивном зале прямо на расстеленных спортивных матах были разложены матрацы с подушками, где и расположилась их команда. Ребята уселись кружком, перекусили взятой из дома снедью и улеглись спать.  У каждого был с собой баул с продуктами на несколько дней. Точнее у каждого должен был быть. Но, как всегда это бывает в любом коллективе, нашлись и крайне необязательные и абсолютно безалаберные экземпляры.

         Например, один парень из соседней команды вообще ничего с собой не взял, только один апельсин у него был в кармане, зато в рукаве пиджака он умудрился незаметно пронести с собой бутылку водки, которую сам почти всю и выпил. А так как парнишка здоровенный был, то голодным он все равно не остался. Всех соседей своих по команде объел. Попробуй, не угости такого здоровяка, да еще прилично поддатого. Себе дороже выйдет.

         Перед отбоем их навестил все тот же прапорщик и выключил им свет. Спал на новом месте Витя плохо, ему всю ночь снились кошмары, и он не раз просыпался в холодном поту. 

          Утром их разбудили в половину седьмого, и они отправились «отправлять естественные надобности», как выразился дежурный прапорщик, а также   умываться и чистить зубы в туалете.  Между призывниками тут же распространилась новость, что в соседнем крыле, где ночевали будущие стройбатчики, ночью случилось ЧП. Веселый прапорщик из военкомата , который  их сопровождал, решил разыграть молодежь  и сказал  будущим военным строителям, которые протащили с собой спиртное  и вечером хорошенько напились, что их в качестве  наказания  отправят служить в Афганистан, рыть там окопы. Один чудик спьяну воспринял это всерьез и ночью выпрыгнул из окна второго этажа, пытаясь сбежать, чтобы не ехать на войну. Однако здание было еще сталинской постройки, этажи высокие, поэтому беглец закономерно  сломал себе  ногу. Ночью на «скорой» его увезли в военный госпиталь. Впрочем, теперь на полгода от призыва в армию он точно избавлен. Однако такой судьбы себе Виталик совсем не желал. Проваляться в постели полгода со сломанной ногой  в гипсе, а осенью опять идти в армию. Незавидная перспектива.

        Утром подъехал автобус, и их отвезли в аэропорт Домодедово. Там их уже ждали «покупатели» - офицер и прапорщик из части, куда им следовало прибыть. Весь день они провели в отгороженном скамейками углу зала ожидания в зоне вылета. Делать было абсолютно нечего. Они подъедали  потихоньку домашние припасы, некоторые резались в карты, в основном в «очко», на деньги. В углу зала, где они находились, стояли игровые автоматы «Морской бой» и «Баскетбол». Виталя разменял трешник по пятнадцать копеек и наигрался до одури в эти в общем-то достаточно примитивные игры.

        Около девяти часов вечера   вся их команда примерно в двадцать человек вместе с сопровождающими загрузилась в ИЛ-62, и  они вылетели рейсом Москва-Барнаул. Служить им предстояло в отдельной конвойной бригаде   внутренних войск МВД СССР, отдельные полки, батальоны и роты которой были раскиданы по всему Алтайскому краю. Прилетели они в примерно в час ночи по Москве и в пять утра по местному времени.  Витале удалось немного подремать в пассажирском кресле в самолете, но толком он не выспался. Виталик наивно полагал, что им дадут немного поспать по прибытии в часть. Однако не тут-то было. Из аэропорта их загрузили в крытый брезентом армейский ГАЗ-66 и повезли сразу в баню. Причем своей бани в штабе бригады в Барнауле не было и их повезли в обычную городскую баню, где они должны были успеть помыться до ее открытия в 8 часов утра.  В углу раздевалки сидел солдат с электрической машинкой и быстренько остригал тех, у кого были длинные волосы. Виталик, зная о том, что в армии все равно подстригут наголо, заранее  укоротил свои длинные волосы   в парикмахерской под  «полубокс».

      В общественной бане Виталя никогда не бывал, поскольку мылся только дома в ванной, либо в душе, когда ходил в бассейн на занятия.  Здесь же все было обставлено с суровой простотой. Они разделись догола, развесив одежду в открытых шкафчиках, взяли по оцинкованному тазику, которые пирамидой стояли перед входом в помывочное отделение.  Там же солдат в звании рядового, поскольку никаких лычек на погонах темно-малинового (или крапового как это записано в уставе) цвета с желтыми буквами «ВВ» не имелось, выдал им по небольшому кусочку хозяйственного мыла и обрывку лыковой мочалки. Виталик с удивлением воззрился на эти, никогда не виданные им предметы. Однако, как оказалось, мыло прекрасно мылилось, а мочалка оттирала все что надо.  В помывочной имелся душ, но он почему-то не работал, поэтому Витале пришлось ополаскиваться из тазика, смешав воду под кранами с холодной и горячей водой.

      После помывки свою гражданскую одежду и белье они сдали еще одному военному уже с лычками ефрейтора. Тот заверял, что если будет на то их желание, то одежду каждого они отправят домой посылкой. У основной массы новобранцев такого желания не было, поскольку они специально оделись в такую одежду, которую не жалко было и выбросить. Виталик заранее об этом не подумал и был одет в привычный ему джинсовый костюм, поэтому теперь задумался по поводу отправления вещей домой. Ефрейтор посмотрел на него оценивающим взглядом, словно снимая мерку, и тихим голосом предложил ему не отправлять одежду домой. Взамен солдат пообещал подобрать обмундирование точно по мерке. Немного подумав, Виталя согласился. Заморачиваться с отправкой вещей ему совсем не хотелось. Два года срок долгий. Мать ему нового накупит, пока он служит.

      Обмундирование всех удивило.  Многое из вещей, которые были выданы, некоторые коренные москвичи видели вообще в первый раз.

       Например, вместо нормальных трусов и маек им выдали тонкие летние кальсоны из белого полотна с завязочками на поясе и щиколотках вместо пуговиц и такую же нательную рубаху с рукавами.  Слава богу у него белье было хотя бы нормального размера, поскольку было подобрано персонально ефрейтором. Другие же натягивали на себя то, что досталось.  У одного завязки кальсон находились под коленками, у другого волочились по земле. Тоже самое было и с формой, которая на армейском слэнге называлась «хэбэ»- «хлопчато-бумажная» значит. У одного парня великоватая куртка после подпоясывания солдатским ремнем собралась на поясе десятками складок словно плиссированная юбка, у другого - зауженные книзу брюки на мощные голени не налезали. В общем царила полная неразбериха. Особые проблемы у всех возникли с портянками, которые им выдали вместо носков. Никто из ребят из их команды эти штуки на ноги наматывать не умел. Ефрейтор показал один раз как наматывать портянки, но каждому объяснять не стал. Сказал, чтобы сами учились.  Правда Виталику он помог намотать портянки персонально, но это было в рамках их договоренности. Ефрейтор вообще слово свое сдержал и все подобрал ему точно по мерке. Самое главное   кирзовые сапоги ходового сорок второго размера на ноге сидели как влитые. А некоторым, между прочим, не хватило своего размера, и пришлось брать на размер, а то и на два больше.  Ох и намучились они потом с такой обувкой.

     После всех этих процедур они опять погрузились на знакомый ГАЗ-66 и приехали в летний учебный пункт.  Внешне это заведение напомнило Витале  пионерский лагерь, куда он когда-то ездил в детстве.   При въезде на территорию учебного пункта росли огромные сосны. По центру - большая лужайка, по границам которой друг напротив друга расположились десяток деревянных щитовых летних домиков, которые почему-то назывались как у матросов «кубрики», хотя тут служили ни разу не моряки. В каждом кубрике разместилось человек по двадцать на двухъярусных койках.

     Далее находилась кухня и столовая на крытой веранде, летние деревянные туалеты, умывальник в виде длинной трубы с кранами и жестяным желобом под ней, а также небольшое здание штаба. Однако первое впечатление оказалось обманчивым.   Вскоре он понял, что это отнюдь никакой не лагерь. Во всяком случае точно совсем не пионерский.

      Начальником учебного пункта был подполковник Крикунов. Фамилию свою он оправдывал, потому что орал все время как сумасшедший.

      Все ему было не так. Например, с сосен, которые росли на половине территории учебки, постоянно падали шишки. Увидев шишки на земле, Крикунов завопил, что это бардак и надо немедленно все убрать.  Полдня два десятка бойцов собирали эти шишки. Дежурный по учебному пункту сержант доложил подполковнику, что его распоряжение выполнено, но ближе к вечеру подул сильный ветер и земля вновь была усыпана сосновыми шишками. Вышедший из штаба Крикунов, увидев это, начал кричать, что дежурный его обманул, не слушая никаких оправданий последнего. Хотя сержант показывал ему целую гору собранных шишек. Однако у Крикунова на все его слова, был один аргумент, что типа плохо собирали. Солдат опять заставили собирать шишки до самого отбоя, но за ночь их нападало столько, что вопли начальника учебного пункта утром вновь повторились с удвоенной силой. Борьба с нашествием шишек продолжалась до самого окончания курса молодого бойца, но окончательно победить этого   неумолимого и многочисленного агрессора так и не удалось. Регулярные ночные шишечные десанты не оставляли надежд переломить ход этого сражения.

        Другой не менее героической кампанией, которая была организована на учебном пункте Крикуновым, была битва с одуванчиками. 
 
        Однажды утром понедельника, подполковник окинул мутным похмельным взором огромную лужайку и, подняв кверху указательный палец, заявил: «В армии должно быть все однообразно!». Увидев непонимающий взор дежурного сержанта, подполковник указал на поле, усеянное раскрывшимися цветами одуванчиков, и приказал ликвидировать эту неуставную желтизну на зеленом фоне.

       На приведение лужайки в однообразное зеленое состояние отрядили несколько десятков солдат. До вечера они рвали одуванчики, вновь насобирав целую гору. После ужина подполковник окинул поле брани и удовлетворенно кивнул. Луг был девственно зелен. Крикунов ушел домой спать довольный столь тщательным исполнением его распоряжения. Как же орал он утром, увидев, что столь ненавистные его сердцу одуванчики вновь расцветили яркими пятнами зеленую лужайку.

       Офицер был не силен в ботанике и видимо подзабыл, что с заходом солнца цветы имеют свойство закрывать свои бутоны.

       И вновь солдаты с почерневшими от сока эти растений ладонями ринулись в рукопашную - рвать   этих захватчиков, поправших армейское однообразие.

       К счастью, эта война с цветами продолжалась не так долго и безнадежно как  битва против нашествия  шишек. Через неделю эти милые весенние цветы отцвели, оставив вместо себя пушистые шапочки с семенами на белых парашютиках, которые благополучно развеялись, унесенные ласковым весенним ветерком, и исчезли до следующего мая. Так что поле боя осталось за  нами, враги иссякли.

       Каждый день все прибывали новые и новые команды из разных городов и весей нашей необъятной родины, пока все кубрики учебного пункта, заполненные двухъярусными железными койками, не были забиты под завязку.

        Изнеженному Витале армейская служба показалась адским испытанием.

        Уже в первый день им на обед предложили какую-то гадость.  На первое были щи из квашеной серой капусты с плавающими сверху кусочками вареного сала.  От одного вида и запаха этого блюда Виталия сразу уже затошнило, и он категорически отказался принимать это варево внутрь.  На второе было так называемое картофельное пюре. Мало того, что это пюре было не на молоке, а на воде.  Самого картофеля в этом пюре было крайне мало, а основу составляла разведенная в воде мука.  От того у пюре был вкус не картофеля, а какого-то крахмального клейстера для обоев. Виталик попробовал пару ложек и тоже отказался от такого гарнира. К гарниру полагался гуляш из той же самой жирной свинины, заправленный обжаркой с томатной пастой и круто посоленный. Виталя немного поковырялся в гуляше, пытаясь не очень удачно отделить тоненькую прослойку мяса от сала и вскоре оставил это безуспешное занятие. В итоге в качестве обеда молодой боец скушал только сероватый хлеб из муки грубого помола, запив его несладким мутным компотом. На десерт Виталик попытался съесть плавающую в компоте сморщенную грушу, но после того, как на зубах у него захрустел песок непромытого сухофрукта, от этой идеи он также отказался.  Примерной также поели и его соратники по отделению.

      Сидевший вместе с ними во главе стола командир отделения – младший сержант Орехов, только что прибывший из сержантской учебной части в Омске, съел все, окинул взглядом несъеденный новобранцами обед   и сказал загадочную фразу: «Ничего, скоро из вас мамкины пирожки-то выйдут. Вот тогда посмотрим, как вы запоете».

      Утром их подняли ни свет ни заря грубым окриком «Рота! Подъем!!!» и погнали на физзарядку голыми по пояс.  Зарядка, однако, не ограничилась простыми махами руками и ногами, как надеялся Виталя, их заставили обежать вокруг лагеря раза три. После третьего круга   по лесной тропе у всех, кроме сержанта, языки были на плече, а у Виталика еще и закололо в боку. Командир отделения же несмотря на то, что бежал наравне со всеми, лишь слегка запыхался. Видимо хорошо же его гоняли в учебке, если утренний кросс по пересеченной местности   Орехов воспринял как легкую разминку.

       После пробежки им дали пятнадцать минут на умывание холодной водой из-под кранов и оправку в дощатых нужниках. После чего их взвод отправился на завтрак.

        После недели таких занятий всем уже неимоверно хотелось жрать, причем бойцы могли съесть все что угодно.

        Сегодня на завтрак, например, дали овсяную кашу, которую Виталик   терпеть не мог еще с садика и раньше ни при каких обстоятельствах есть бы не стал. Да… Ту кашу из детского сада Виталя проглотил бы сейчас с большим удовольствием. Однако эта каша была сварена отнюдь не на молоке, а на воде, причем даже не из овсяных хлопьев, а из цельных расплющенных зерен овса, которые никто даже не потрудился толком очистить от шелухи.

       Пока они бегали на зарядке, мылись и строились каша в бачке на все отделение в десять человек уже застыла.   Приходилось ее выковыривать  половником и накладывать застывшим куском в алюминиевую миску.  Однако даже такое совершенно неудобоваримое и холодное блюдо было съедено оголодавшими солдатами с удивительным аппетитом. Хлеб с   выдавленным на него двадцатиграммовым цилиндриком сливочного масла «Бутербродное», наполовину состоявшего из маргарина, в отличие от первых дней уже был воспринят весьма доброжелательно и с наслаждением уничтожен как неземное лакомство.

     На гражданке Виталик никогда особо чувства голода не испытывал. Разве что в детстве иногда засосет под ложечкой, когда заиграешься на улице, а домой идти неохота, потому что знаешь, что из квартиры мать может обратно гулять  и не выпустить, заставит уроки делать или еще что.

      А здесь…Хоть бы что-нибудь сожрать… Первое время с непривычки только с этими мыслями Виталя ложился, с этими мыслями вставал. Воистину права пословица, что сытый голодного не разумеет. 
 
      Кроме того, в летнем учебном пункте не было ни магазина, ни ларька, ни солдатской чайной, где в нормальной части солдату всегда можно что-нибудь съестного купить и дополнительно подкрепиться. А здесь вроде и деньги есть. Мать еще дома с собой дала двадцать пять рублей на расходы, которые он тщательно спрятал в футляр от зубной щетки, но пока потратить их на еду не было возможности. Лагерь их в лесу, жилья и магазинов поблизости не наблюдается. Отдать такую сумму случайному человеку или, например, солдату, который им выдавал в бане чистое белье, чтобы те купили и принесли поесть чего-нибудь вкусненького, Виталя не решался. Предчувствовал, что после столь неосмотрительной передачи денег, он больше мог их никогда не увидеть, также как и заказанных продуктов питания. Лучше уж дождаться окончания курса молодого бойца и потом, в части, куда их направят, потратить имеющиеся у него деньги более разумно, самостоятельно приобретя все необходимое в торговой точке.

      Да если бы еще дали спокойно полежать, так можно было бы и дотерпеть спокойно до   очередного приема пищи.  Так ведь нет, без дела им сидеть не давали ни минуты. Вездесущие командиры вечно что-то придумывали.  Сержанты были все из учебки, строгие, блюли устав и потому докапывались до каждой мелочи. То воротничок пришит к «хэбэ» криво, то сапоги почему-то не чищены. А что толку их чистить, если на территории учебки все дорожки и плац грунтовые и покрыты они густым слоем тонкой белесой пыли, которая является неизменным спутником песчаных почв.

    Пыль эта клубилась и вздымалась от малейшего движения, сразу прилипая к намазанным липкой черной ваксой сапогам. Несколько шагов по утоптанной пыльной дорожке и вся обувь вновь покрыта слоем пыли. В общем возможность придраться у сержанта всегда была, как ты не старайся.

        Но постоянная чистка сапог-это еще полбеды. Особенно доставал новобранцев их взводный -новоиспеченный молодой лейтенант, только что закончивший Новосибирское высшее военное училище внутренних войск, которого направили в ожидании назначения потренироваться пока на молодых бойцах.

       Семьи у него   пока не было, делать ему было не хрен, поэтому поглумился новоиспеченный «лейтеха» над учебным взводом, где не повезло оказаться Виталику, вволю.

       К несчастью для подчиненных лейтенант оказался страстным поклонником строевой подготовки и любителем бега на длинные дистанции. При каждом удобном случае он заставлял солдат переходить на строевой шаг, а если   подразделение шло не в ногу, приказывал переходить на бег.  Этот офицер любил еще устраивать кроссы по пересеченной местности километров на пять минимум.  Уже через пару километров самые выносливые бойцы в тяжелых кирзовых сапогах начинали запалено хватать ртом воздух, кто послабее вообще еле рысили. Лейтенант в это время размеренно и без признаков усталости несся рядом в спортивной форме и кроссовках, успевая покрикивать на отстающих и обзывая их слабаками и другими обидными прозвищами. За эту неутомимость в беге солдаты прозвали его «лейтенант Лось». Прозвище это очень ему подходило и прижилось.  Вскоре его так стали называть за глаза не только рядовые, но и сержанты, которым он тоже не давал спокойно вздохнуть своими кроссами и строевой подготовкой.

     О своей кликухе лейтенант узнал при самых забавных обстоятельствах.  Однажды лейтенант Лось, отдыхавший после суточного дежурства на своей койке в офицерском общежитии, и вдруг зачем-то срочно потребовался начальнику учебного пункта. Он велел дежурному по роте сержанту срочно вызвать офицера в лагерь, послав за ним посыльного в общежитие, которое находилось в паре километров. Поручено это было одному рядовому Хайрутдинову из состава дежурного наряда.

      Дежурный без задней мысли, не задумываясь, сказал ему: «Давай чеши в офицерскую общагу и быстро приведи сюда лейтенанта Лося, его Крикунов у к себе требует».

      В общежитие за офицерами бойца посылали уже не раз, дорогу он знал. Однако этот представитель одной из среднеазиатский республик прибыл на учебный пункт не так давно и пребывал в полной уверенности, что Лось, это настоящая фамилия лейтенанта, поскольку история возникновения сего прозвища была ему пока неизвестна.

      Добравшись до общежития, он был остановлен на пороге дежурным по общежитию и строго спрошен о целях визита.

       Хайрутдинов немедленно ответил:
- Начал-л-ник лейт-э-энант Лось к сэбе трэ-бует!

- Какой еще лейтенант Лось! Нет у нас такого!

- Как нэту, Э-э! Утром сюда спать ходил!

- Говорю тебе - нет у нас такого!

      Дежурный по общежитию прапорщик явно был не в курсе про прозвище молодого офицера. Но в этот момент к удаче посыльного заспанный лейтенант направился по коридору   мимо дежурного в сторону туалета.
 
      Увидев его посыльный засиял и изрек:

- Э-э! Гаварит нэту лейт-э-энант Лось. А это кто, слюшай, да?

- Лейт-э-энант Лось, -радостно оскалившись, обратился к офицеру боец, - Вас Крикунов очень хочэт, меня сержант послал.

- Как ты меня назвал? - удивленно воззрился на него офицер.

- Лейт-э-энант Лось! -уверенно заявил воин, - Так все так Вас звать, так дежурный говорить.

-Дежурный говоришь! - немедленно вскричал в ярости раскрасневшийся взводный, - Ну погоди у меня!

       Через несколько минут лейтенант Лось вылетел из общежития и ускоренным шагом направился в сторону учебного пункта. За ним едва поспевал посыльный.

       С этих пор эту кличку лейтенанта стали употреблять в разговорах между собой не только солдаты, но и все офицеры и прапорщики, о чем тот знал и страшно бесился.

       О чем и в какой форме состоялась беседа между дежурным и лейтенантом -взводным, осталось за кадром, только сержант с этого дня стал ходить в наряды через день, а во время утренних кроссов по указанию взводного еще и бежал замыкающим в колонне, подгоняя отстающих, и вся пыль, поднятая сапогами учебного взвода, доставалась ему.

        По субботам   весь учебный пункт рано утром водили мыться в городскую баню, чтобы успеть до ее открытия для обычных граждан в 08-00 закончить все водные процедуры. Баня располагалась километрах в двух, если идти по проселочной дороге напрямик через лес.

        Казалось бы, само мероприятие неплохое и в целом должно солдатами нравиться. Однако, если в качестве ответственного офицера за командира оставался лейтенант Лось, то поход в баню и обратно превращались в настоящую пытку.

        Непременно ему было надо, чтобы все шли в ногу и держали строй. Однако это было невозможно, во-первых, из-за глубокой колеи и неровностей дороги, а во-вторых, из-за клинического кретинизма большинства новобранцев в освоении азов строевой подготовки. Такие навыки вбиваются месяцами строевой муштры и в течение пары месяцев курса молодого бойца такой слаженности подразделения достичь просто невозможно.

       Но лейтенант Лось не слышал голоса разума.  Наверное, в прусской армии образца девятнадцатого века в эпоху Фридриха-завоевателя с ее шагистикой и шпицрутенами такому специалисту бы цены не было. В советской армии такие солдафоны тоже почему-то всегда приветствовались.

       Поэтому каждый раз, когда кто-то сбивался с ноги, в качестве наказания следовала команда: «Рота! Бегом-марш!» Вздымая тучи белесой пыли, солдаты припускали бегом. Пока шли в баню это было еще терпимо. В бане все намылись как следует, смывая недельную грязь, одели чистое белье. Свежие вафельные полотенца были повешены на шею. Однако, как только распаренные после бани солдаты вышли на лесной проселок, опять кто-то сбился с ноги и последовала команда - «Бегом!».

     Существуют различные расы людей - черные, желтые, красные. Прибывшее после бани учебная рота оказалась укомплектована представителями несуществующей расы с кожей цвета так сказать испуганного негра. Виновником грязно-серого оттенка стала прилипшая к потным лица и телам пыль. Висевшие на шеях солдат   белоснежные полотенца после пробежки по пыльной дороге также превратились в грязные тряпки.

      Ни мало не смутившись этим обстоятельством, лейтенант Лось отправил новобранцев к умывальнику споласкиваться до пояса холодной водой и стирать полотенца.

      Еще одна армейская напасть, которую Виталя страсть как не любил, так это наряды на дежурство.

      Ну еще выполнять обязанности дневального в суточном наряде было более-менее терпимо. Там днем требовалось прибирать территорию у штаба и быть в качестве посыльного у дежурного сержанта, а ночью посменно дежурить под грибком у штаба со штык-ножом на поясе. Спать только хотелось, особенно днем после обеда. Все же четырех часов ночью на сон   было явно мало.  Но днем дрыхнуть не давали, и дежурный всегда придумывал своим дневальным какие-то дела. Если делать было совсем нечего, то солдатиков отправляли собирать постоянно падающие сосновые шишки, а эта работа была бесконечной.

      Гораздо хуже приходилось, если тебя направляли в наряд по кухне.

      Когда Виталик первый раз попал в наряд на кухню, то его назначили быть кочегаром при полевых кухнях. Он сначала не понял, чем ему надо будет заниматься. Кочегаров он видел только в кино. Печку Виталя видел тоже исключительно по телевизору, костер ему самому также разводить не доводилось, а открытое пламя он видел только в пионерлагерях издалека.

      После назначения его кочегаром   перед отбоем Виталий попытался донести до своего командира отделения, что не имеет практических навыков в этой профессии, но тот только отмахнулся- мол там есть старший наряда -он все объяснит и скажет, что нужно делать.

      Молодой боец лег спать успокоенным, удовлетворенно порассуждав перед сном: «Как славно все устроено в этой армии! Все тебе покажут, всему обучат! Даже думать совсем не надо. За тебя командир все-все решит, твое дело только слушаться, да исполнять. Красота!»

        Ночью ему снились кочегары. Это были могучие мужчины с блестящими от пота мускулистыми торсами, которые с белозубыми улыбками на запорошенных угольной пылью лицах ловко кидали уголь совковыми лопатами в ревущее пламя распахнутых топок.  Он тоже хотел к ним присоединиться, но никак не мог найти свою лопату, которую оставил в бесконечной анфиладе   помещений, освещаемых пылающими печами.
      В этот момент   кто-то его разбудил, дотронувшись до плеча.   В кубрике было темно, и он не видел лица склонившегося над ним человека. Тот шепотом велел ему одеваться и выходить на улицу. Виталик быстро оделся и вышел.

       На улице его ждал такой же, как и он молодой солдат-дневальный из состава суточного наряда. Он передал ему приказание дежурного сержанта отправляться на кухню в распоряжение повара.

      Часов у Витали не было, и он не знал, который сейчас час. Однако судя по тому, что было еще темно и предрассветный сумрак этой майской ночи даже не начал рассеиваться, было около трех ночи. Зачем его подняли такую рань-было не понятно. Спать сначала хотелось ужасно. Но прогулка по утреннему холодку и несколько пригоршней воды в лицо из умывальника его взбодрили.

      На кухне его уже ждал старший повар- солдат- срочник из старослужащих- родом из Средней Азии- Касым.   Он оглядел его и спросил с легким акцентом:

- Ты помощник пов-эр?

- Нет, я кочегар!

- Хара-ашо! Видишь ш-эсть  пол-эвых кухон!  Вот зд-эсь лежат спички, бумага, дрова в поленнице. К ш-эсты утра вода во всех котлах должна кипеть! Я спать!

      После этих слов Касым развернулся и направился досыпать в свою каморку в помещении столовой.

     Обескураженный Виталик постоял, но больше ценных указаний не последовало. Он пожал плечами и направился к кухням. Теоретически наш юный кочегар представлял себе как нужно разводить   огонь в топках кухонь. Вниз кладется бумага, сверху дрова. Бумага поджигается и ву-а-ля!  Дрова пылают, котлы с водой нагреваются. Только успевай дровишки подкидывать. Работа в целом, как говорится, - не бей лежачего!

     Воодушевленный такими рассуждениями, Виталя с энтузиазмом взялся за дело, напевая: «Бьется в тесной печурке огонь! На поленьях смола как слеза!».

     Он поочередно открывал дверцы топок, клал на решетку колосника скомканную бумагу, сверху на нее несколько поленьев. Затем поджигал бумагу спичкой. Когда та разгоралась-удовлетворенно захлопывал дверцу печи и шел к следующей.  После того как Виталик зажег бумагу в последней топке, он вернулся к первой полевой кухне и открыл дверцу, намереваясь подкинуть в огонь еще поленьев. Однако к немалому своему удивлению он обнаружил, что бумага, прогорев, погасла, а дрова так не загорелись.

     Парень был поражен этим до глубины души. Согласно всем физическим законам сухие дрова должны были гореть, но они почему -то не горели. Тогда он лихорадочно кинулся поочередно открывать все топки. Во всех печах было тоже самое. Прогоревшая и потухшая бумага, чуть закопченные поленья, которые и не думали заниматься пламенем.

     «Так,- подумал Виталя,- Может поленья слишком толстые , надо  натесать топором щепок и тогда дрова точно загорятся».  Воодушевленный этой мыслью он кинулся к поленнице, рядом с которой стоял чурбак в воткнутым в него ржавым топором. Взяв полено, неуклюже действуя топором, стараясь не попасть себе по ногам и по пальцам, он с трудом натесал из поленьев щепок и мелкой стружки   для розжига и вновь кинулся к кухням. Пришлось вытаскивать из топок все поленья, что он туда накидал и заново укладывать сначала бумагу, потом стружки и щепки, потом поленца потоньше. При этом Виталик испачкал в саже сначала руки, а потом, машинально стирая со лба выступивший пот, и лицо. Теперь он походил на какого-то демона из преисподней.

      Шел третий час битвы Виталика с полевыми кухнями. Давно уже рассвело, но он наш славный Дон Кихот никак не мог одержать победу над этими шестью условными ветряными мельницами. Дрова по какой-то необъяснимой причине никак не хотели толком разгораться. Даже если, благодаря большому количеству щепок и стружки, нашему упорному кочегару их удавалось разжечь, то через какое-то время они все равно неизменно гасли.

     Виталя в отчаянии сел на землю и обхватил голову руками. Все было бесполезно. Скоро уже проснутся голодные солдаты, придут на завтрак, а каши нет, вода в котлах даже не нагрелась.

     В этот момент из каморки вышел, потягиваясь заспанный Касым и поинтересовался у Виталика состоянием дел. Услышав сбивчивые оправдания молодого бойца, что дрова не желают гореть, повар спросил- почистил ли он поддувала у котлов. Юный кочегар вылупил на него глаза в непонимании, поскольку о наличии каких-то поддувал у печей он слышал впервые в жизни. Пришлось Касыму открывать поддувала на всех шести полевых кухнях, которые оказались забиты золой. Затем, щедро отвешивая    тычки и пинки и причудливо мешая русский мат и узбекские ругательства, он заставил Виталю быстро вычистить все шесть поддувал. Повар в это время почти мгновенно разжег дрова в очищенных от золы печах. Не прошло и получаса как пламя во всех топках загудело и вода в котлах начала закипать.

      Виталик, несмотря оказанное на него иногда довольно чувствительное физическое воздействие, только почесывал ушибленные места и счастливо улыбался, глядя как дымят трубы всех полевых кухонь. Повар, строго наказав ему - следить, чтобы   пламя в печах не гасло для чего своевременно подкидывать дрова, величественно удалился на кухню поднимать дрыхнувшего помощника повара. Пора было засыпать в котлы крупу и готовить «лошадиную радость», как называли овсянку на воде между собой солдаты.

      Дальше все пошло веселей. Виталя суетился вокруг печей, подбрасывая дрова в топки, каша сварилась как раз к завтраку и вскоре к котлам полевых кухонь  уже выстроились дневальные с бачками.

     Виталик поражался тому, как спорилось дело у повара Касыма. Казалось, что этот узбек вообще ни хрена не делал. В основном он сидел на корточках в теньке возле столовой, покуривал, да изредка гортанно с сильным акцентом покрикивал на молодых бойцов, суетившихся возле кухонь. Однако все как бы само собой происходило в нужном направлении. Кроме того, у Касыма была выработанная долгой службой «чуйка» на появление начальства в его владениях.

      Вот вроде бы секунду назад он, поджав под себя ноги и прижмурив раскосые глаза, сидел на травке и расслаблено потягивал из расписной пиалы свежезаваренный в отдельном чайничке чай. Однако едва дежурный по учебному пункту офицер зашел в столовую, чтобы первым снять пробу с завтрака, как Касым в белоснежной поварской куртке и колпаке уже стоял возле одного из котлов, размешивая черпаком кашу и белозубо улыбаясь.

      Ничто не могло укрыться от его внимательного взора. Вот  бойцы отряженные для мытья посуды решили  «схалявить» и, кое как  очистив алюминиевые миски от налипшей каши, просто  сполоснули  их в холодной воде, не желая возиться  и отмывать жир  с плошек в горячей воде с разведенными там содой и  хозяйственным мылом.

       Однако Касым уже тут как тут. Мазнув по якобы чисто вымытым мискам и показав блестящий от жира палец, старший повар в качестве наказания   одевает каждому из мойщиков на голову в качестве импровизированной каски жирную миску и заставляет заново перемывать всю посуду в горячей воде. При этом сама мойка находится под открытым навесом и незадачливые мойщики с алюминиевыми мисками на головах, наказанные таким образом старшим поваром за халатность, прекрасно видны всем проходящим мимо столовой на построение солдатам, которые, завидев это бесплатное представление, ржут аки жеребцы. После такого перфоманса уже никто мойщиков   в дальнейшем не осмеливается недобросовестно отнестись к своим обязанностям и наяривают посуду до блеска и скрипа.

       Больше всего не любил Касым бездельников, и халтурщиков. Таких он готов был гонять до седьмого пота и всегда привлекал к самым трудным работам по кухне. При этом снисхождения он никому не делал, даже землякам.

       Был в нашей роте один деятель- земляк Касыма, который страшно не любил строевую подготовку. Однажды утром, когда всех погнали на плац- маршировать, тот, прихрамывая, подошел к командиру отделения младшему сержанту и знаками стал показывать на ногу, бормоча что-то на своем языке и делая вид, что не понимает по-русски. На первый раз прокатило и пока весь учебный взвод в тучах пыли старался идти в ногу, Хайрулла, так его звали, отдыхал на койке в кубрике. Зато на обед в столовую он прибыл вне строя самым первым. Однако опытный командир отделения при повторной жалобе Хайруллы на больную ногу быстро его раскусил и наш мнимый больной оказался в суточном наряде на кухне. Там он тоже попытался побездельничать, но Касым, невзирая на землячество, быстро загрузил его самой тяжелой работой на кухне по мойке котлов и чистке овощей. После нескольких кухонных нарядов Хайрулла взвыл и сам запросился у сержанта обратно в строй.

     Вот он стоит   перед нашим командиром отделения и тихо ноет на чистом русском языке, глядя на него умоляющим взглядом: «Та-а-аищ маленький сержант! Не ха-ачу на кухню! В любой наряд, только не на кухню!»

Заслышав это, солдаты вокруг смеются: «О! Как тебя проняло!» Сержант ухмыляется   и милостливо записывает Хайруллу в суточный наряд в третью смену. Тот счастливо улыбается. И все это несмотря на то, что стоять в карауле в третью смену с четырех до шести утра, когда слипаются глаза и неодолимо хочется спать, в так называемую «собачью» вахту не слишком приятное занятие.

      Разумеется, не все сержанты были такими разумными и справедливыми как командир третьего отделения, в котором состоял Виталик.

      Вот, например, командир первого отделения их учебного взвода сержант Бондаренко был жуткий педант. Он всегда требовал, чтобы все и во всем у солдат было по уставу. В этом отделении проходил службу рядовой Шалыгин- громадный добродушный увалень из-под Курска. У него была следующая проблема. Как бы он не старался чисто побриться у него на лице все-равно проступала густая темно-сизая   щетина.   Возможно современным станком с новой кассетой из пяти острейших лезвий фирмы «Жиллет» его щетину удалось бы как-то соскоблить начисто. Однако в то время, а тем более в учебном пункте, вдали от цивилизации не было даже намека на подобные излишества. Солдаты брились с хозяйственным мылом на ощупь, без зеркала, иногда одним затупившимся лезвием советского производства «Нева» всем отделением по очереди. При таких обстоятельствах Шалыгин при всем желании, не мог привести себя в уставной гладко выбритый вид. У Виталика, например, щетина была светлой и не так бросалась в глаза. У ярко выраженного брюнета Шалыгина небритость была видно издалека.

      Поэтому каждый день во время утреннего осмотра наблюдалась следующая сцена.  Невысокий коренастый Бондаренко останавливался перед  правофланговым Шалыгиным и, глядя на него снизу вверх, гипнотизировал его взглядом точно гигантский удав Каа  обезьян-бандерлогов  в советском мультфильме «Маугли».

     Сходство с мультиком добавляло то, что сержант каждый раз начинал раскачиваться  перед бойцом, перекатываясь с пятки на носок, и тихо шипеть: « Ш-ш-шалыгин…. Ты опять не выбрит. В наряд у меня пойдеш-ш-шь…»

     Парализованный страхом гигант смотрел на Бондаренко взглядом затравленного кролика, а затем доставал из кармана бритвенный станок и начинал насухую  скрести щеки безнадежно  тупым лезвием.  Как ни старался Шалыгин, но нужного результата эта процедура не приносила. Брутальная щетина у парня  все равно оставалась, только щеки дополнительно украшались свежими ссадинами  и  порезами.

      После этой ежедневной экзекуции   солдаты как могли утешали Шалыгина словами: «Ничего, не переживай! Курс молодого бойца скоро заканчивается. Как только примем присягу, то нас всех распределят по отдельным ротам и батальонам. Там никто не будет смотреть – гладко ли ты выбрит. Главное, чтобы службу тащил!»
     Честно говоря, все, в том числе и Виталя не могли дождаться, чтобы свалить из учебного пункта в действующую линейную воинскую часть или «Линейку», как ее здесь называли на солдатском жаргоне.

      Все надеялись, что там не будет этих сержантов, зацикленных на соблюдении Устава, неустроенного быта, постоянного чувства голода.

       Вообще в армию по призыву попадали иногда довольно странные персонажи. Непонятно как такие новобранцы вообще они ухитрились пройти медицинскую комиссию.

       Так, в столовой еще в первую неделю пребывания в учебном пункте Виталя заприметил парня у которого во время приема пищи как-то странно дергалась голова, ввиду чего он никак не мог с первого раза попасть ложкой в рот. Такое впечатление, что этот боец был слегка контуженый, хотя ни в каких   в боевых действиях он, понятное дело, участвовать никак не мог. На его странноватые ужимки в столовой, тем не менее, никто из офицеров и сержантов не обращал внимания. Считалось видимо, что раз его призвали, то значит - годен к строевой службе.  В остальном солдат, как потом узнал Виталя его звали Игорь Касторкин, был в целом вроде нормальным, службу в суточном наряде и на кухне нес исправно и слава Богу.

        Все было в порядке, пока их учебное подразделение не отправилось на стрельбище -стрелять из автоматов Калашникова.  Игорек получил, как и все бойцы, оружие, магазин, снаряженный тремя боевым патронами, и должен был выполнить самое простое стрелковое упражнение- отстреляться по мишени, расположенной на расстоянии пятидесяти метров, из положения лежа. 

      Однако, едва добежав до огневого рубежа и упав на землю возле бруствера, воин неожиданно забился в эпилептическом припадке, сжимая в руках заряженный автомат с уже досланным в ствол патроном.

      Завидев это, бойцы по соседству в ужасе сжались в комок, закрываясь руками. В любом случае от пули почти в упор из АКМ их бы это не спасло.  Присутствовавшие на стрельбах молодые сержанты и даже офицеры, завидев это, растерялись.

      Ситуацию умело разрулил старшина учебного пункта пожилой старший прапорщик с сединой в волосах, которого все звали Данилыч. Он по-пластунски подполз дергавшемуся в конвульсиях солдатику и, ухватившись за ремень, выдернул у того из рук автомат.

       Затем уже к парню сразу бросился санитар и стал оказывать ему первую помощь.
       После этого случая Виталя больше паренька в учебном пункте не видел. Среди солдат прошел слух, что его сразу комиссовали, признав негодным в дальнейшей службе.

       И вот, наконец, долгожданная присяга.

       Этот день существенно отличался от всех остальных. Во-первых, на завтрак им дали вареное яйцо, что очень порадовало, поскольку этот продукт они не пробовали с момента прибытия в учебный пункт. Во-вторых, сразу после завтрака в оружейной комнате им выдали автоматы, они построились и направились в располагавшуюся в нескольких километрах войсковую часть, где находился штаб бригады, и должна была пройти вся церемония принятия присяги.

        Надо сказать, что сама процедура присяги Виталю не впечатлила. В каком-то фильме он видел, как солдаты присягают, падая на одно колено и целуя знамя под барабанный бой. Тут ни чего подобного не было. После того, как они повзводно выстроились на плацу, группа военных действительно вышла с развернутым знаменем части под лившуюся из динамиков музыку и, промаршировав через плац, остановилась возле трибуны. Затем выступили по очереди какие-то полковники, стоявшие на трибуне. Микрофон слегка фонил и стоявший   в глубине построения Виталя разбирал лишь отдельные слова. После этого на плац вынесли несколько столов, за каждым из которых стояла группа офицеров, и бойцы начали повзводно принимать присягу. Вызванные по фамилии солдаты, поворачивались лицом к строю и зачитывали текст присяги, напечатанный на листе в большой красной папке с тисненым на ней золотом гербом СССР. Кто толком не умел читать по-русски, а таких было не так и мало среди ребят, призванных из южных союзных республик, повторяли присягу слово в слово вслед за читавшим ее офицером точно попугаи. Один парень, который, как оказалось, вообще никогда не посещал школу, а с малых лет работал пастухом где-то высоко в горах, вообще по-русски не понимал почти ни слова. Только в учебном пункте его удалось воспринимать на слух некоторые строевые команды, да несколько обиходных русских выражений, первым делом, конечно, матерных.  Однако и он, с жутким акцентом и всячески коверкая слова, добросовестно полностью повторил весь текст присяги.

         Офицеры учебного пункта, кстати, относились к этому бойцу весьма положительно. После того, как паренек на стрельбище положил все пули из автомата кучно в десятку, старшина, посмотрев на него, сказал: «Хороший часовой получится из пацана. Болтать ни с кем не будет, а стреляет метко», а затем уже негромко, отойдя в сторону, задумчиво продолжил: «Лишь бы командира своего не завалил на посту, когда тот полезет пьяный ночью караулы проверять».

         После присяги всем солдатам и сержантам разрешили посетить чайную и продуктовый магазин военторга. Радости Витали не было предела.  Он, наконец, достал заныканную перед выходом в часть за подкладку пилотки фиолетовую бумажку в двадцать пять рублей и разменял ее в военторге, накупив себе пару килограмм пряников и две бутылки лимонада «Буратино». Усевшись на лавочке в теньке, Виталик вместе со своим соседом по кубрику Мишкой Поповских все это быстренько оприходовали. Затем они отправились в чайную, где удовольствием съели по паре беляшей и выпили по стаканчику кофе с молоком. У Миши правда денег не было и накормить его пришлось в долг, но он обещал обязательно проставиться с первого же перевода, который он получит из дома.

         Примерно через час их построили, и вновь присягнувшие воины от правились в себе в учебный пункт.  Там праздник живота продолжился. На обед повара удивили всех кулинарным изыском- картошкой с тушенкой. Блюдо было хоть и незатейливое, но достаточно вкусное, ибо испортить его военным кулинарам не удалось. Поэтому тушеный картофель прекрасно зашел с квашеной капустой в качестве салатика.
      После обеда в учебный пункт прибыл фотограф и стал выдавать снимки всем, кто за неделю до этого фотографировался и готов был сейчас заплатить ему за работу. Виталя тоже подошел и выкупил свое фото.

      На свое изображение Виталик взглянул с некоторой оторопью. Дело в том, что ростовых зеркал в учебном пункте, а также и в бане, куда их водили отродясь не бывало. Само большее, что ему доводилось увидеть за первые месяцы службы- это отражение кусочка своего лица в небольшом зеркале заднего вида автомашин, которые иногда приезжали в учебный пункт по разным надобностям.

    На снимке Виталя узнал себя с трудом. Дело было не в низкой квалификации фотографа. Вместо призванного два с лишним месяца назад в ряды Вооруженных Сил упитанного юноши на фотокарточке в полный рост стоял поджарый, словно оголодавший зимой волк, боец. При этом его туго по-уставному затянутая широким кожаным ремнем талия вполне себе могла посоперничать с талией Людмилы Гурченко в известном фильме «Карнавальная ночь».   Правда в этот момент Виталику на ум пришли несколько другие ассоциации, виденные им документальных фильмах про лагеря для советских военнопленных.

     Правда, вопреки возникшим ассоциациям, дистрофии в его организме не наблюдалось. Напротив, благодаря ежедневной зарядке и занятиям физической подготовкой мышцы значительно укрепились, выносливость в беге повысилась. Со вздохом Виталя убрал карточку в военный билет, решив отослать все-таки это изображение постройневшего себя домой, матери в качестве фотоотчета и сохранения на память.

      Уже на следующий день курс молодого бойца завершился, и состоялось распределение молодого пополнения по подразделениям, где им предстояло служить. Бригада состояла из множества отдельных батальонов и рот, разбросанных по разным городам Алтайского края, где имелись исправительно-трудовые учреждения, которые им и надлежало круглосуточно охранять. Виталик же был направлен для дальнейшего прохождения службы в  конвойную роту при штабе бригады в столице края, чем был весьма удовлетворен.

     Нам следующий день рано утром к забору учебного пункта подошла бабулька, которая втихаря от начальства стала продавать солдатам через дыру в ограждении домашние пирожки. Виталя тоже подошел и купил несколько штук себе и Мишке, которого также определили на службу в конвойную роту. Рядом стоял Шалыгин и с жадностью смотрел на пирожки, но не покупал.

     «Ну что, солдатик, - ласкового сказала старушка, повязанная в белый платочек до самых глаз, -Денег нет на пирожки? Ну на, держи! Угощаю в честь праздника!». Шалыгин, горячо поблагодарив бабулю, жадно схватил два подаренных пирога и стал тут же их уписывать за обе щеки.

        В этот момент от штаба раздался негодующий вопль Крикунова. Начальник заметил непорядок и послал сержанта пресечь незаконную торговлю с рук и отогнать гражданских лиц от секретного военного объекта.

        Пожилая женщина засуетилась, накрыла тряпкой оставшиеся непроданными пироги в эмалированном ведре, и пошла по тропинке вдоль забора, стараясь уйти подальше, чтобы не возникло проблем с приближающимся к месту торговли дежурным нарядом.

        «А что за праздник сегодня, бабушка? - неожиданно для самого себя крикнул ей вдогонку Виталик.

       «Духов день, милок, духов день!»-отозвалась она, обернувшись и глядя на него с ласковой улыбкой.

        «Что за день? Каких еще духов? – подумал про себя Виталя, но спросить было уже не у кого, ибо споро шагавшая старушка уже скрылась из виду, затерявшись среди сосен.

       После завтрака все бойцы, кому предстояло служить на территории штаба бригады, собрали свои немудреные вещички, построились и зашагали в сторону в сторону нового места службы.

      Возле ворот части строй остановился и офицер, командующий их подразделением зашел в здание контрольно-пропускного пункта, чтобы сделать отметки в журнале о количестве прибывших.

      В этот момент на крыльцо КПП вышел боец, по виду явный дембель, Сапоги гармошкой, пилотка сбита на затылок, воротник расстегнут, ремень ослаблен так, что бляха со звездой болтается на уровне причинного места.

     Увидев не совсем стройные ряды нашего пополнения дембель ухмыльнулся и крикнул: «Вешайтесь духи бесплотные! Пришел Ваш день! Духов день!».

     В этот момент ворота открылись и, повинуясь команде сержантов, мы зашагали   на территорию части. Впереди нас ждала линейная часть-«линейка». Витале было одновременно как страшновато, так и интересно, поскольку начинался новый этап его службы.

***
 Июль 2024.    
 





 ЛИНЕЙКА-ДЕБЮТ (Новелла №2)

«ВэВэ -две буквы на погонах- эмблема гордости моей!
Горжусь, встречая на перронах Отчизны верных сыновей!»
(Стихотворение неизвестного поэта из дембельского альбома)
«Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, два солдата из ВэВэ заменяют их вдвойне»-(Солдатская мудрость).

Все персонажи и события являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

-Ну вот, наконец, я и в «линейке! -, шагая вместе со всеми в строю, с воодушевлением думал Виталя. Настроение у него в большей степени было приподнятым, чем тревожным.

     В отличие от любой учебной части служба в основном подразделении со слов служивших здесь бойцов должна была быть не в пример легче. Кормили тут лучше, муштровали меньше, так что в будущее наш новоиспеченный воин смотрел теперь с явным оптимизмом.

     Войсковая часть, где предстояло служить Виталику, ему в целом понравилась. Никаких времянок в отличие от летнего учебного пункта тут не имелось. Все сооружения в части: трехэтажная казарма с примыкающим к ней клубом, столовая, штаб, различные административные здания, склады, гаражные боксы, выстроенные из белого силикатного кирпича, были капитальными и относительно новыми.

     Помещение конвойной роты располагалось на втором этаже основного здания. Расположение было стандартным, как и во всех армейских казармах.   Длинный коридор делил все помещение надвое. С одной стороны коридора туалет, умывальник и вещевые каптерки, с другой - ротная канцелярия, ленинская комната, кабинет командиров взводов. Далее- спальня с рядами двухярусных коек и в конце коридора - два учебных класса для занятий с личным составом роты. Пол был деревянным, крашеным, только посредине проходила полоса, выстеленная светлым линолеумом, которая на солдатском жаргоне называлась «взлетка», поскольку напоминала взлетно-посадочную полосу аэродрома.

    Надо сказать, что у Витали, даже за столь непродолжительный срок службы, сложилось такое впечатление, что в армии как будто бы все так специально придумано, чтобы солдаты не только не сидели без дела, но и как бы специально побольше мучились по всяким пустяковым, в том числе бытовым вопросам.
На вопрос новичков - почему в армии сложился такой парадоксальный и на первый взгляд гражданского человека явно ненормальный уклад, бывалые бойцы стандартно отвечали: «Чтобы служба медом не казалась!».

      Более продвинутые сержанты в ответ на подобные вопросы подчиненных цитировали Устав, где говорилось, что солдат должен стойко переносить все тяготы и лишения военной службы.

       Соответственно во всем устройстве армейского быта заложен такой принцип, что если у воинов нет проблем, то командование их обязано создать, чтобы убедиться, что бойцы смогут их мужественно преодолеть, проявляя стойкость, терпение и чудеса смекалки.
       
      Вот, например, зачем посреди солдатской казармы было стелить именно светлую «взлетку»?  Смотрится может и красиво, но от резиновых подошв солдатских кирзачей на светло-сером линолеуме постоянно оставались черные полоски. А за день по коридору больше сотни солдат в сапогах промчатся в обе стороны по нескольку десятков раз. Соответственно к утру следующего для вся «взлетка» сплошь исчерчена черными штрихами.

        Если бы такой пол был в гражданском учреждении, то любой завхоз давно уже махнул на эти черточки рукой, либо заменил светлое покрытие на какое-нибудь немаркое, поскольку оттирать ежедневно эти следы никакого терпения ни у одной уборщицы не хватит.

        Но в армии все не так. Есть же солдаты, которые постоянно должны быть заняты чем-то полезным.

         И вот в затуманенном похмельном мозгу ротного старшины рождается план ежедневного утреннего ритуала оттирания черных полосок с линолеума, который успешно претворяется в жизнь.

         Из молодых воинов формируется клининговое подразделение во главе с сержантом, который обеспечивает слаженность их действий.

         Главное орудие этого уборочного мероприятия, так называемый «вертолет», представляющий собой громадную деревянную швабру, вдоль краев которой прибиты резиновые полоски, вручается, как правило, бойцу с наиболее мощным телосложением. 
      
         Впереди в качестве застрельщика выступает наиболее шустрый солдатик с жестяным тазиком, в котором разведено в воде наструганное туда штык-ножом хозяйственное мыло. Обычным веником он взбивает в тазике густую мыльную пену, хлопья которой густо раскидываются им по полу.

        По пятам за ним идут два-три воина со стандартными швабрами-щетками, которые точно кёрлингисты растирают мыльный раствор, пытаясь максимально оттереть черные полоски на линолеуме.

        Сразу за ними могучий военный с помощью «вертолета», периодически переворачивая его, гонит вперед волну грязной мыльной пены, окончательно стирая со светлого покрытия остатки темных следов от солдатских каблуков.

        Далее следуют несколько солдат, промывая пол от остатков мыла чистой водой, а за уже ними движется замыкающая бригада, которая протирает пол тряпками насухо.

        В результате этих слаженных действий целого небольшого подразделения, состав которого ежедневно менялся, в роте удавалось поддерживать идеальный порядок.

         По мнению Виталика, такое противоестественное стремление к абсолютной чистоте и порядку в армии, не вызывалось насущной необходимостью, а являлось некоей навязчивой шизофренической идеей спятившего командования.

        Какому, например, нормальному человеку придет в голову набивать уголок на одеяле, чтобы заправленная кровать имела вид геометрически правильного параллелепипеда.

       Даже где-нибудь в пионерлагере такое требование будет расценено как лютый бред пионервожатого. А в армии каждое утро солдаты с помощью перевернутой табуретки и скрученного поясного ремня набивают уголки на колючих полушерстяных одеялах, которыми застелены кровати.
      
        Другим фетишем для всех военнослужащих являлась военная форма. До прибытия в армию Виталик никогда не держал в руках иголки с ниткой. Даже оторвавшиеся пуговицы на одежде ему всегда пришивала мать. Что уж там говорить о более сложных манипуляциях с шитьем.

        Однако в армии каждый боец, как говорится, - и швец, и жнец, и на дуде игрец, поэтому никто не будет помогать молодому воину пришивать подворотничок или погоны. Пока молодой - все сам и только сам. В армии нянек нет.

        В результате - заняться шитьем Витале пришлось еще в учебном пункте. Но там хотя бы это было не в таких объемах. На самой первой летней хлопчато-бумажной форме, которая новичкам была выдана по прибытии, погоны и петлицы уже были пришиты на швейной фабрике, поэтому оставалось только эмблемы прикрутить. Другое дело - белые подворотнички. С грехом пополам нашему юному воину удавалось раз в три дня кое как пришивать   кривыми неровными стежками свежий подворотничок к «хэбэ».

      Однако, по прибытию к основному месту службы всех молодых посадили в ленинскую комнату и приказали оборудовать парадную форму и шинели знаками различия.

       Вот это, конечно, была полная засада. Только с огромным трудом, исколов себе все пальцы до крови непослушной иголкой, ибо наперсток ему выдать никто не озаботился, Витале удалось пришить погоны, шевроны и петлицы на парадную форму и шинель так, как это было положено по Уставу.

       При этом шить нужно было точечно, то есть так, чтобы стежки ниток на всех знаках различия не были видны. Кроме того, пришить все требовалось ровно и на определенном расстоянии от швов одежды. Доморощенных белошвеек контролировали командиры отделений, перемеряя все линейкой и заставляя отпарывать и перешивать все заново, если что-то было пришито криво, либо не на то место. Однако даже такой, казалось бы, тотальный сержантский контроль, все равно не смог в полной мере противостоять солдатскому идиотизму и раздолбайству.

       После оборудования знаками различия солдаты сдали парадную форму и шинели в каптерку и про эти виды военной формы все на время забыли. Однако «парадка» вскоре потребовалась.

       В те далекие времена охрану взятых под стражу подсудимых при рассмотрении уголовных дел в краевых, областных и республиканских судах, а также в военном трибунале обеспечивали исключительно внутренние войска.  В зале суда солдаты несли службу только в парадной форме. С автоматами наперевес, как сейчас это практикует полиция, никто из конвоя тогда не ходил. Службу бойцы несли с пистолетами Макарова, кратко ПМ, которые носились скрытно на солдатском ремне сбоку под полой кителя.

         И вот самый первый судебный караул. Молодым бойцам предстояло впервые заступить на службу по охране подсудимых в зале суда.  В составе данного караула был и Женька Кулагин.

         Бывают такие люди, с которыми, говоря перефразированными словами из стихотворения Сергея Михалкова, «все всегда произойдет- все всегда случается».  Такие люди периодически появляются в любом большом коллективе, ну а в армии как же без них. «Ходячая флуктуация»- называют таких индивидов ученые, «бедоносец»- прозывают их в народе. Было и у них в роте такое чудо - рядовой Кулагин.

         Виталика, кстати, тоже пока нельзя было назвать умелым и опытным воином. Избалованный мамочкиной опекой москвич также был абсолютно не приспособлен к службе, ни физически, ни морально. Но, как говорилось во всем известной комедии об особенностях национальной охоты: «Жизнь заставит и не так раскорячишься!», поэтому наш юный герой старался преодолеть все возникающие трудности по мере их наступления, иногда вполне успешно. Во всяком случае не хуже других.

         Но не таков был Женя Кулагин. Солдатскому ремеслу учиться он не просто не желал, а относился к всем армейским делам с исключительным пофигизмом. Командиры за это его постоянно наказывали, но изменить свое поведение он не пытался, никак не связывая сыплющиеся на него кары со своими поступками и воспринимая все приключающееся с ним как некую данность с исключительным фатализмом и покорностью судьбе. В результате на нем словно бы стояла незримая печать, притягивающая разные неприятности.

           Вот и в этом случае Женя вместе со всеми молодыми солдатами вроде бы добросовестно оборудовал свою «парадку» знаками различия, благополучно сдав ее в ротную каптерку.

          Однако нюансы выяснились, когда солдаты переоделись в парадную форму и начали строиться в коридоре для заступления в свой первый судебный   караул.  В составе караула был и наш бедолага Евгений. 

          Завидев Кулагина в парадной форме, солдаты начали безудержно ржать. Оказывается, бестолковый Женечка пришил погоны, заступив за шов, как и положено на один сантиметр, но только не назад, а вперед. В результате, погоны на кителе оказались соответственно пришитыми у него не спереди, а на спине.  При виде такого, сразу бросающегося всем в глаза нарушения формы одежды, начальник караула прапорщик Кусков вынужден был, отчаянно матерясь в адрес Жени из-за случившейся по его вине непредвиденной задержки, срочно заменить Кулагина на другого бойца из старослужащих.

          Вообще говоря, принимая во внимание, что значительную часть службы бойцы роты конвоирования во внутренних войсках несли службу в судебном карауле в парадной форме, то по идее по нормам вещевого довольствия им следовало бы предусмотреть что-то вроде повседневной формы по типу парадной или выдавать ее чаще, а не один раз на два года. Ведь в Советской армии, в отличие от Внутренних войск МВД СССР, солдаты одевали «парадку» крайне редко, только во время увольнительной в город, либо на торжественные мероприятия. Конвойники же вынуждены были таскать единственную парадную форму через день, а   то и чаще, ибо некоторые судебные процессы в Алтайском краевом суде в те времена, особенно по обвинению в хищениях должностными лицами социалистической собственности в особо крупных размерах, шли месяцами и почти каждый рабочий день.

           Но не тут-то было.  Высокопоставленных чинов армейской тыловой службы такие мелочи солдатского быта волновали мало, поэтому никто не собирался менять общие нормы положенности обеспечения обмундированием для всех военнослужащих ради каких-то отдельных нюансов несения службы бойцами в конвойных подразделениях внутренних войск.

          И вот опять, как и всегда в армии, созданы проблемы на равном месте, и их решение спихнуто на плечи рядовых военнослужащих.

         Затасканную на службе «парадку» бойцы как-то еще могли привести в более-менее приличное состояние. Например, наиболее засаленные места бойцы стирали щеткой с мылом, а образовавшиеся на местах потертостей дешевой полушерстяной ткани солдатского кителя катышки сбривали безопасной бритвой.

         Однако основным дефицитом, ввиду невосполнимости данного ресурса из бюджетных источников, являлся такой необходимый аксессуар для парадной формы как носки. Носки выдавались всего в количестве двух пар сроком на два года, но были нужны обязательно, поскольку парадная солдатская форма носилась с брюками навыпуск и ботинками.  Для ношения сапог солдатам выдавались только портянки, которые с ботинками не оденешь.
 
        Для военнослужащих Советской армии, которые в «парадке» только в увольнение ходили, такого запаса носков может и хватало, но у конвойников простые хлопчатобумажные носки протирались очень быстро. В результате уже после нескольких судебных караулов носки изнашивались до дыр, и буквально просто начинали расползаться в руках бойцов после очередной стирки. Поэтому молодые воины, как могли, старались сберечь свои новенькие, только выданные им носки, от грязных поползновений вояк более старшего призыва, которые с алчностью поглядывали на данные предметы мужского туалета.

       Вот и Виталя, будучи назначенным на завтра в свой первый судебный караул, когда стал отглаживать накануне вечером свою парадную форму, решил достать из кармана кителя, хранившиеся там две пары новеньких носков и спрятать их для пущей сохранности себе под матрац.

        Виталик лег спать довольным. Сознание его согревала мысль, что теперь его ценные носки уж точно никуда не денутся.  После утренних процедур и завтрака Виталий получил в каптерке парадную форму, и стал одеваться.  Подойдя к своему спальному месту, он завернул матрац и похолодел от ужаса. Две пары новеньких носков бесследно испарились. Кляня себя за то, что он положил на хранение такой ценный предмет в столь ненадежное место, Виталик с отчаянием во взоре огляделся. Похитители остались неизвестными, а носки все одинаковые и пропажу теперь не найти.

   -Что же делать!?- подумал он и стал метаться по казарме в надежде как-то исправить сложившуюся ситуацию. Внезапно, проходя по коридору, он увидел открытую дверь в обычно запертую с утра комнату командиров взводов. Там стояла солдатская койка, на которой сладким утренним сном спал дежуривший всю ночь и только что сменившийся начальник караула, сокращенно «начкар», прапорщик Чекин. У изголовья кровати стояли его хромовые сапоги, на голенища которых сверху были небрежно наброшены столь вожделенные зеленые солдатские носки.
     Возблагодарив небеса, что эстет Чекин не любил наматывать портянки, а предпочитал носить сапоги с носками, Виталя, затаив дыхание, пробрался мимо мирно похрапывающего прапорщика, схватил носки, спрятал их за пазуху и бесшумно выскользнул из комнаты командиров взводов. На его счастье визита туда молодого бойца никто не заметил, и он сразу заскочил в умывальник. Носки требовалось срочно постирать, ибо после суточного пребывания в прапорщицких сапогах они источали необычайно стойкий аромат, сходный по своему действию со слезоточивым газом «Черемуха».

       Время поджимало, и носки пришлось натягивать на ноги сразу после стирки, еще сырыми. Однако это были уже незначительные технические детали, на которые не стоило обращать большого внимания. Главное, что дело он не завалил и теперь полностью будет готов к несению службы в судебном карауле. О возникшей проблеме с носками Виталик никому не рассказывал. Поэтому надеялся, что это хищение века не будет выявлено.

         Тем более, что при построении караула выяснилось, что носки пропали не у одного Витали. Еще у двоих молодых бойцов носки украли прямо из кармана «парадки», пока они ходили в туалет. Пришлось этим воинам надевать ботинки прямо на голые ноги. Начальник караула лейтенант Боровских заявил, что ему плевать на их проблемы, и из-за такой ерунды он не будет менять состав караула. Пусть носят ботинки на босу ногу, раз не смогли за своими вещами уследить. При этом Виталик обратил внимание, что вновь назначенный в судебный караул вместе с ними Женя Кулагин посмотрел на вынужденных обуваться на босу ногу бойцов с неким превосходством.

         -Небось это он у меня носки и спер, а теперь радуется, ловкач! - подумал Виталик. Однако носки-то все одинаковые и опознать среди других свои никак не представлялось возможным. Тут, как говорится в пословице: «Не пойман- не вор»! В мудрости данного высказывания наш герой с большим для себя облегчением вскоре и сам не замедлил убедиться. 
   
         Через пару минут, когда личный состав судебного караула, в том числе и наш предприимчивый герой, получив приказ на службу и вооружившись, уже топали по коридору к выходу, разъяренным раненым носорогом взревел проснувшийся и обнаруживший пропажу своих носков в сапогах начкар Чекин. Спускаясь по лестнице, Виталя слушал возмущенные и горестные завывания прапорщика, удивлявшегося отсутствию брезгливости у человека, присвоившего его грязные и вонючие носки и  грозящего несусветными карами похитителю столь важного форменного аксессуара, а также употребляющего через слово популярное  нецензурное выражение, созвучное названиям таких пород ценных промысловых рыб как стерлядь и пелядь.

         Но с каждым шагом Виталик удалялся все дальше и дальше от разгневанного Чекина, поэтому его отчаянная ругань не вызывала в душе нашего молодого воина беспокойства и тревоги.

         Итак, наш доблестный судебный караул в полном составе загрузился в специальный фургон для перевозки заключенных на базе популярного в те времена советского грузовичка ГАЗ-53, именуемого «автозак», и направился в следственный изолятор №1 г. Барнаула, где им предстояло принять под охрану двух подсудимых.
 
         Вскоре автозак подрулил к зданию Алтайского краевого суда в центре Барнаула. Виталик ожидал увидеть некое монументальное сооружение, которое одним своим видом внушало бы преступникам уважение и страх перед неотвратимостью наказания, назначаемого в результате работы механизма беспристрастной машины правосудия.

        Однако увиденное Виталю не слишком впечатлило.  В описываемые мною времена Алтайский краевой суд располагался в старинной двухэтажной дворянской усадьбе, постройки начала девятнадцатого века, где до Октябрьской революции функционировало аналогичное учреждение- Барнаульский окружной суд, о чем свидетельствовали  три сохранившиеся с тех времен ржавые железные буквы- «Б.О.С.» над крыльцом ведущим в здание. Если во времена существования Российской империи ведомые на суд в сие присутственное место темные крестьяне из сибирской глубинки еще могли испытывать благоговение к судебной власти, то в начале восьмидесятых годов двадцатого века невзрачный внешний вид и внутренняя неблагоустроенность такого «Дворца правосудия» целого громадного края вызывало у граждан только недоумение.

        Честно говоря, в таком неприглядном виде в то время в СССР находилось почему-то большая часть зданий, в которых размещались суды. Мотивы такого отношения к судебной системе со стороны властных структур для меня до сих пор не вполне понятны, ибо, к примеру, другие государственные органы, входящие в правоохранительную систему того периода- управления и отделы МВД, подразделения прокуратуры, находились пусть в не совсем идеальных, но всегда сравнительно лучших и приемлемых условиях.

        Не исключено, что высокие партийные боссы того времени испытывали скрытую неприязнь к системе правосудия в целом, считая ее родимым пятном капитализма и ненужным тупиковым придатком, надобность в который со временем отпадет, поскольку приговоры судов будут полностью заменены решениями  товарищеских  судов или партийных органов, а может еще по какой другой причине, но благоустройством судебных органов тогда особо никто не занимался от слова «совсем».

       Это в полной мере проявилось и по отношению к условиям размещения в Алтайском краевом суде. С обшарпанной казенной мебелью и требующими косметического ремонта кабинетами судей и залами судебных заседаний еще можно было как-то смириться. Однако работникам суда, посетителям, бойцам, несущим службу в  судебном карауле, да и подсудимым крайнее неудобство доставляло то обстоятельство, что в здании суда полностью отсутствовала канализация, поэтому  все естественные надобности приходилось отправлять в  отдельно стоящей убогом щелястом общественном туалете «типа сортир с буквами «МЭ»  и «ЖЁ»  по фасаду», как выражался небезызвестный герой  комедии Гайдая «Бриллиантовая рука»- Лёлик, которого так виртуозно сыграл Анатолий Папанов.

     Судебные процессы были долгими, поэтому подсудимые периодически просились вывести их по естественной надобности. Это было целой проблемой для конвоя. Сначала бойцам надо было очистить общественную уборную от всех посторонних. Затем провести скованного наручниками подсудимого через весь двор возле здания суда, которое вообще никак не было огорожено. Чтобы охраняемый субъект смог без проблем справить свою нужду, надо было перед посещением туалета сначала снять с него наручники, затем вновь их одеть.  Все это происходило, как правило, во время обеденного перерыва, поэтому возле сортира ожидаемо собиралась толпа родственников, дружков потенциальных преступников, да и просто зевак, которые подбадривали содержащихся под стражей бедолаг своими выкриками и шуточками. Кроме того, эти, зачастую не слишком законопослушные граждане, пытались всеми способами передать подсудимому сигареты, продукты, а то и спиртное. В общем от отсутствия удобств в Алтайском краевом суда страдали все, но решать вопрос с размещением суда в более благоустроенном помещении никто не собирался.

      Нести службу по охране подсудимых во время судебных процессов солдатам внутренних войск также было не просто.  Никаких клеток, которыми сейчас сплошь и рядом украшены залы судов и где точно медведи в зоопарке содержатся преступники, в те времена и в помине не было.  Для подсудимых в зале имелась обычная скамья с невысоким барьерчиком, где они и сидели тихонько под охраной двоих часовых с пистолетами. Смена часовых предусматривалась каждый час, ибо стоять согласно уставным требованиям надо было навытяжку по стойке смирно, как стоят сейчас бойцы роты почетного караула возле могилы неизвестного солдата. Смена караула осуществлялась строевым шагом. Остальные часовые сидели в зале под руководством начальника караула и его помощника, готовые в любой момент пресечь любые поползновения преступников на побег, хотя под столь бдительной и многочисленной охраной шансов у них не было никаких.

       Виталий отстоял самую первую смену и уселся в зале на первый ряд.  Его поменял Кулагин, который застыл у барьера, до невозможности гордый собой. В этот раз погоны на кителе у Женечки были пришиты в соответствии с требованиями Устава и ему страшно хотелось реабилитироваться за свой предыдущий провал.

      Тут внезапно судья объявил в заседании перерыв до окончания обеда.  С учетом столь длительного времени паузы в рассмотрении дела караул должен был отконвоировать подсудимых из зала суда в караульное помещение, где имелось несколько камер для их содержания.
 
       Начальник караула прапорщик Кусков сразу же пошел вперед, предупреждая, чтобы никто из адвокатов и пришедших послушать судебный процесс граждан не покидал зал судебного заседания до того, как выведут подсудимых. В результате конвойники, построив подсудимых друг за другом, начали их выводить из зала. Публика глазела на сие действо. Судья с заседателями и секретарь собирали бумаги со столов, намереваясь после этого сразу же покинуть зал через отдельный вход.
   
       Женя вышагивал сразу же за последним подсудимым, стараясь чеканить шаг и буравя спину подсудимого бдительным взором.

       Тут Виталик взглянул вниз и с ужасом увидел, что за одним из ботинок Женечки волочится длинная размотавшаяся портянка. Оказывается Кулагин, у которого также как и у Витали украли утром носки, додумался вместо них намотать на ноги портянки, а чтобы они не спадали подвязать их вверху шнурками от ботинок. 

       Однако теперь шнурки на правой ноге у него развязались, а портянка свалилась.   
 
       Виталик только открыл рот, чтобы тихонько предупредить товарища о случившемся, но как раз в этот момент на портянку Кулагина наступил шедший за ним следом и не смотревший под ноги сержант Сергей Колпачников. Женька сбился с шага, запнулся нога за ногу и полетел головой вперед прямо ниже пояса идущему впереди подсудимому- достаточно тщедушному мужичонке. От удара Жениной головой в филейную часть тот повалился на идущего впереди него подельника - рослого худого брюнета, тоже не удержавшего равновесие и сбившего в свою очередь с ног шедшего впереди бойца. Шагающий достаточно далеко впереди начкар резко обернулся на шум, и, увидев кучу-малу, сразу резко выдернул из кобуры пистолет. Естественно, что первая мысль, которая пришла ему в голову, была о том, что подсудимые напали на конвойных.

       Слава богу Кусков прапор был опытный, стрелять не стал, только громко проорал: «Подсудимые! Всем лежать на полу! Часовые! Быстро встали!»

       На весь этот цирк с удовольствием любовалась заскучавшая в суде публика, и с недоумением взирал не успевший покинуть зал заседания судья.

       Тут Кусков увидел встающего с пола Кулагина с его размотавшейся портянкой и ему все стало ясно. «Опять ты!»-злобно прошипел он в адрес неудачника, подставившего его перед судьей. Женя лишь беспомощно пожимал плечами, торопливо наматывая и закрепляя на ноге так не вовремя развязавшуюся портянку.

         Наконец бойцы встали и построились в колонну, подсудимые тоже поднялись с пола, и вся процессия наконец проследовала в караульное помещение. Как раз подвезли обед в термосах из части, и караул с удовольствием перекусил горячей пищей.

       Подсудимые в камерах   тоскливо принюхивались к ароматам солдатского борща, разливаемого по мискам, но им приходилось довольствоваться соленой килькой с ржаным хлебом, которые полагались тогда заключенным в качестве сухого пайка.

     После обеда прапорщик оставил Кулагина в качестве наказания за допущенный им «залет» в «караулке» наводить под присмотром сержанта порядок после обеда: протирать обеденный столик, очищать грязную посуду и столовые приборы от остатков пищи и складывать все в освободившиеся термоса. Женя и тут нисколько не унывал. Поскольку покушать он любил, то в процессе уборки заодно доел все остатки хлеба, запивая их киселем из большого алюминиевого чайника. После дополнительного обильного приема пищи Женька отпросился у сержанта в туалет.

       Следует отметить, что в случае выхода из караулки по одному в общественную уборную снаружи солдаты обычно сдавали пистолеты «ПМ» помощнику начальника караула. Однако в этот раз порывистый Кулагин совершенно забыл перед выходом сдать свое табельное оружие, носимое им на обычном солдатском ремне под полой кителя.   При этом   в момент выхода из караулки Женечка отвлек сержанта целым градом идиотских вопросов, суть которых сводилась к следующему: «А что же делать несчастному рядовому, если в туалете не окажется бумаги?».

         В ответ Колпачников разъяснил ему, в том числе и в нецензурной форме, в каких местах он желал бы видеть Женьку вместе с его бумажными проблемами. Кроме того, он раскрыл глаза рядовому на то, что в районе уборной произрастает огромное количество таких зеленых друзей бестолковых солдат, которые не озаботились заранее наличием у себя газетки, как «лопух большой обыкновенный».

       Раздраженный и утомленный после такой длительной и эмоциональной речи в адрес Женечки сержант совершенно забыл истребовать у бойца оружие  на сохранение, когда тот помчался по своим неотложным делам в сортир.

      Время шло, однако Кулагин не появлялся, что начало жутко бесить Колпачникова. Тут он как раз вспомнил, что не забрал у Женьки пистолет и это его напрягло еще больше. Сержант не выдержал и помчался в уборную, выяснять куда делся Кулагин с боевым оружием.

       В это время в зале судебного заседания, где несли службу остальные бойцы караула, царила смертная скука. Судья монотонным голосом оглашал материалы уголовного дела, зачитывая номера и даты накладных на товар, который был незаконно списан как якобы пришедший в негодность, а затем продан «левым» покупателям двумя подсудимыми – заведующим складом и товароведом.  От унылого размеренного речитатива судьи у адвокатов, заседателей, публики в зале и свободной смены конвойников буквально слипались глаза и всех неумолимо тянуло в сон.
      В этот момент в зал влетел весь красный от возбуждения сержант Колпачников. Он подсел к Кускову и стал что-то взволнованно говорить ему на ухо.

     Прапорщик произнес: «Повтори! Не понял, что ты сказал!» В ответ сержант  вроде бы тихо проговорил: «Кулагин в сортире пистолет в очко уронил!!!»

     Однако именно в этот момент судья прервал свою громкую читку, чтобы глотнуть воды. В результате в повисшей в зале тишине фраза Колпачникова прозвучала неожиданно громко.   Заслышавшие это солдаты свободной смены залились громким смехом, им вторили адвокаты и публика.  Ничего не расслышавший судья сердито рявкнул: «Что там у конвоя!?» Все сразу затихли, а начкар, оставив сержанта за старшего в зале, выдвинулся с двумя бойцам свободной смены на место происшествия.

      Прапорщик заглянул в мужского отделение туалета. Там вокруг загаженной дырки в измазанной дерьмом парадке с изменившимся и побледневшим лицом ползал Кулагин, пытаясь каким-то жалким прутиком выловить со дна кожаную кобуру с пистолетом и двумя магазинами, набитыми патронами. Женечка, всхлипывая и трясясь от ужаса от того, что его могут теперь посадить за утрату боевого оружия, рассказал, как устремившись в туалет, совсем забыл про пистолет на солдатском ремне под кителем. Усевшись на корточки, он расстегнул ремень, и тяжелая кобура с «ПМ» сразу соскользнула с ремня прямо в дыру сортира.

      Прапор, в отличие от Женьки долго горевать не стал и сразу приказал опростоволосившемуся бойцу отыскать другие подручные средства и достать боевое оружие из сортира. В результате непродолжительного поиска сразу же  за туалетом обнаружились необходимые причиндалы для отчерпывания отходов человеческой жизнедеятельности из выгребной ямы, в том числе и черпак на длинной ручке. С помощью этого нехитрого приспособления, воодушевленный матюками прапорщика, Кулагин в результате нескольких попыток смог-таки выловить кобуру среди фекалий и извлечь ее наружу.   Вонища от Кулагина и его добычи шла жуткая, но счастью бойца, воссоединившегося, наконец,  со своим боевым оружием, не было предела. На заднем дворе суда имелся поливочный кран и свернутый кольцами шланг, куда Женечка и был отправлен отмывать холодной водой без мыла кобуру, себя самого и свою одежду от дерьма под присмотром сержанта Колпачникова.

      В общем закончилось все для всех в целом благополучно. Правда, Женька по итогам этого происшествия получил кличку от старослужащих кличку: «Сортирный часовой».

      Армейское однообразие не раз создавало проблемы солдатам и при подготовке к строевым смотрам.

       Каждый понедельник в девять утра в части проходил так называемый «развод». И это совсем не обман простаков, как могли бы подумать те из читателей, которым не довелось участвовать в этом замечательном мероприятия. Это что-то вроде небольшого еженедельного строевого смотра. В этот день с утра все подразделения выстраиваются на плацу повзводно. Сначала офицеры штаба производят внешний осмотр наличия и состояния   солдатского обмундирования и оружия, а затем все подразделения строевым шагом проходят мимо трибуны, радуя отцов-командиров своей выправкой и огнем усердия в глазах, а также громко крича приветствие: «Здра-а! Жела-а! Та-ащ! А-алковник!».

       В сентябре в Барнауле резко похолодало, и всем молодым воинам выдали из каптерки шинели, которые они развесили на вешалках-крючках, которые тянулись вдоль стен.  Вот в эти пальто из толстого колючего сукна всем новобранцам и предстояло обрядиться, прежде чем выйти в понедельник на развод.

        Виталя к очередному разводу был вполне готов. С вечера он пришил к своему «хэбэ» свежий подворотничок. Новенькая шинель дожидалась его на вешалке. Оставалась лишь почистить с утра сапоги и можно идти на этот мини-парад.  После завтрака солдаты-первогодки столпились возле тумбы дли чистки сапог, где каждый старался навести блеск на своих «кирзачах».

       Сделать это с помощью липкой черной ваксы из огромной жестяной банки и слипшейся в сплошной ком, донельзя загрязненной единственной обувной щетки было достаточно затруднительно. Тем не менее упорные попытки бойцов создать на обуви хотя бы подобие глянца продолжались. Тут к месту чистки обуви вразвалочку подошел дембель.

        -А ну, «духи», расступись! - негромко, но внушительно рявкнул он. Молодые воины отпрянули от места для чистки обуви.

        Дембель поставил свой и так сияющий словно новенький самовар сапог с искусно собранным в красивую гармошку голенищем на тумбочку. Затем он достал из кармана тюбик с обувным кремом, выдавил немного на сапог и нанес его тонким слоем своей личной обувной щеткой с упругой щетиной. Аналогичные манипуляции были проделаны и с другим сапогом. В завершении этой процедуры дембель достал из-за приспущенного голенища хлястик от новенькой шинели и навел им такой глянец на носках сапог, что, казалось, в них, как в зеркале, можно было увидеть отразившиеся удивленные лица новобранцев. После чего дембель небрежно бросил на тумбочку испачканный в черном креме серый хлястик от шинели и также расслабленной походкой покинул умывальник. Солдаты наперебой кинулись начищать свои изгвазданные ваксой сапоги этим хлястиком с остатками крема, чтобы создать на своих сапогах хотя бы подобие блеска. Виталя тоже прошелся этим хлястиком по сапогам и вполне удовлетворенный таким результатом направился к вешалке, чтобы одеть свою шинель, ибо уже объявили о построении для следования на развод. Подойдя к своей шинели, Виталик с ужасом обнаружил, что на ней отсутствует хлястик. 

        -Как так-то! - мысленно возопил он, - Получается, что я скорее всего своим же хлястиком и чистил сапоги!

        Далее, юноша, не задумываясь, отстегнул хлястик с соседней новенькой шинели и быстро приспособил его на свою. Теперь он был полностью готов к разводу. Совесть его нисколько не мучила, что он подстроил пакость кому-то из своих сослуживцев. Ничего не поделаешь, ведь он действовал по обстановке. А на войне как на войне, кто первым встал, того и тапки!

        Вскоре последовала команда строиться и Виталик одним из первых встал   на свое место. В это время возле вешалок с шинелями образовалась активная толчея. Бойцы быстро одевали верхнюю одежды и бежали в строй. Некоторые солдаты стояли в растерянности и недоумении, увидев отсутствие хлястиков на их шинелях. Но искать неведомо куда испарившиеся хлястики было уже поздно, поэтому пришлось подпоясаться и идти прямо так.

        Вскоре я рота уже заняла свое место на плацу среди других подразделений войсковой части. Командиры взводов при осмотре естественно обнаружили то, что целого ряда бойцов на новеньких шинелях нет этого важного аксессуара и высказали свое крайнее неудовольствие этим обстоятельством сержантам. Ведь эта деталь обмундирования, пристегивающаяся сзади на две блестящие пуговицы, кроме чисто декоративных целей выполняла еще важную функцию, а именно: стягивала встречную складку шинели, не давая ей расходится.  Соответственно без хлястика боец выглядел так, как будто «из окружения вышел или из штрафбата сбежал»- метко высказался старшина роты.

        Тут на плацу со значительным опозданием появился командир конвойной роты капитан Таманцев, лицо которого было красным от гнева. Громким шепотом он стал высказывать ответственному сегодня по роте взводному свои претензии. Оказывается, сегодня утром неизвестные злоумышленники пробрались в канцелярию роты, пока дежурный офицер «где-то шарахался, оставив дверь в нее открытой», - как выразился капитан, а сам ротный был занят важными делами в каптерке, и скрутили с петлиц его парадной шинели общевойсковые эмблемы.

        Возмущению Таманцева не было предела. Шипя и брызгая слюной как вскипевший самовар молодому взводному лейтенанту в лицо, а также дыша на него как застарелым перегаром, так и свежим опохмелом, слегка ароматизированным  лавровым листом, которым он и пытался перебить запах спиртного, зажевав его у старшины в каптерке, ротный  пытался донести до офицера свое негодование,  искусно заменяя в своем кратком, но эмоциональном  спиче  все  литературные слова   синонимами с неприличными корнями. Из-за этого происшествия капитан, пока прикручивал новые эмблемы вынуждено опоздал к началу построения за что получил устный выговор   от начальника штаба бригады подполковника Середнякова.

        Настроение ротного испортилось окончательно, когда в довесок к замечанию за опоздание к построению, начштаба еще высказал ему свое неудовольствие тем, что   многие молодые солдаты из его роты явились на развод в шинелях без хлястиков.
 
        Все это окончательно переполнило чашу терпения командира роты и после развода он открыл сезон репрессий, начав орать на офицеров и прапоров, те в свою очередь на сержантов, а сержанты принялись дрючить рядовых в хвост и в гриву.

         После убытия всех бойцов на службу и на занятия по указанию Таманцева дежурным нарядом по главе со старшиной   роты был устроен грандиозный «шмон» спальных мест и солдатских тумбочек на предмет поиска офицерских эмблем и разных других посторонних и не положенных рядовым военнослужащим вещей.
 
        Внезапный обыск был результативным, но итоги его были неожиданными.

        В частности, из-под матрацев у некоторых старослужащих была изъята гражданская одежда, в которой они ходили в самовольные отлучки в город, недоделанные дембельские альбомы, а также запретные аксессуары для оборудования парадной формы увольняющихся в запас военнослужащих: аксельбанты, самодельные неуставные шевроны и прочая дребедень. Однако похищенные эмблемы ротного, к его великому огорчению, так и не были найдены. Уж очень ему хотелось побеседовать по душам с этим злодеем.

        Особенно возмущался всей этой процедурой старший сержант-дембель Басов из отделения арттехвооружения, прикомандированный к управлению конвойной роты. Он отдыхал после ночной смены в качестве помощника дежурного на КПП, а его разбудили.

        -Зачем мне эти ваши эмблемы «Сижу в кустах и жду героя», меня и мои «Палец о палец не ударим» вполне устраивают», - заявил он, когда его поднимали.
      Тут следует пояснить, что на армейском слэнге общевойсковая эмблема, изображающая звезду в окружении венка из дубовых листьев, называли именно так, как указано выше.  Звезда на эмблеме подразумевала Золотую звезду Героя Советского Союза, которую воин рассчитывает получить на халяву, отсидевшись в кустах. По эмблеме артиллерии в виде двух скрещенных пушечных стволов, которая красовалась на петлицах Басова и так все понятно- бездельников в армии всегда хватало. В общем такой военный юмор.

        Самым удивительным итогом поисковых мероприятий было то, что под одной из тумбочек был обнаружен затвор от автомата Калашникова. По номеру быстро вычислили молодого бойца и Виталькиного другана Мишу Поповских. Мишка сразу признался, что затвор пропал у него во время чистки   оружия еще месяц назад. Он же, собрав автомат без затвора, сдал его в оружейку, никому ничего не сказав, так как подумал, что затвор украли, а если он сознается в пропаже, то его за это немедленно посадят.  Со своим автоматом, который без затвора стал по своей сути бесполезной железякой, он уже два раза ходил на службу во внутренний караул.

        Мишку в соплях и слезах привели к ротному. Капитан крыл матом самого бойца, его командира отделения, не проверившего автомат перед сдачей в оружейку, а также и взводного за компанию.

       -Как бы ты на стрельбище послезавтра ты из него стал стрелять, дебил?!- орал он на бестолкового солдата, - Там ведь начштаба обещал быть.
       По итогу Поповских назначили три внеочередных наряда на кухню, а его командирам по устному выговору.

      -Особистам  про этот случай докладывать не буду, нашлась пропажа вовремя, вот и слава Богу. Авось не узнает никто. Зачем лишний раз себя показывать в невыгодном свете перед руководством. Тем более этим летом перед начштаба бригады спалились по полной программе с этим пулеметом, - решил ротный, поразмыслив.

      Случай с пулеметом был показательным примером тому, к чему приводит лень и безалаберность военнослужащих по отношению к боевому оружию. Как ни вбивали бойцам на занятиях командиры в их головы строгие правила обращения с оружием- все бесполезно, все равно отношение к нему большинства ребят было весьма легкомысленным.

       Две недели назад рота с утра ездила на стрельбище. По приезду всех бойцов заставили отчищать свое оружие от образовавшегося после стрельб порохового нагара. Однако старшина   роты Данилыч,  со словами, что в казарме   только что навели полный порядок, и он не позволит устраивать в  подразделении бардак,   велен   каждому брать свои  табуретки и валить чистить оружие на улицу. Благо еще пока тепло, хотя и середина сентября, но погода ясная, солнце припекает и дождя не ожидается.  Солдаты потянулись на улицу с табуретками в руках. 
   
      Отправился чистить свой ручной пулемет и ефрейтор Игорь Азеев. Вернее сказать, отправились они как бы вдвоем, так как пулеметчику полагался второй номер, который в бою должен таскать боезапас и снаряжать магазины к РПК. Вторым номером Игорю был придан молодой боец Валера Кондратьев. По негласному праву солдата второго года службы  Азеев , разумеется,  поручил чистку  пулемета  только  и исключительно Валерке.

      -Занимайся! - милостливо повелевать соизволил Игорек, -Чтоб к вечеру все сверкало как у кота причиндалы! Вот я дембельнусь весной – встанешь на мою должность старшего стрелка -пулеметчика и уже твой второй номер будет его драить.
 
       Валерик вздохнул и начал разбирать пулемет.  Однако едва он успел смазать все как следует ружейным маслом и начать чистку, как послышалась команда всем строиться на обед.  Кондратьев быстро собрал пулемет и встал в строй. Оружие, пока солдаты ходили на обед, обычно в оружейку не сдавали, а оставляли на месте чистки под охраной одного из бойцов.  Вот  и в этот раз  пока рота ходит на обед Азеев вызвался у старшины  остаться на охране оружия. Зато потом можно будет на законных основаниях сходить в столовую самостоятельно без всякого строя   и не спеша покушать.

       Сентябрьское солнце еще жарило неимоверно, и ефрейтор спрятался от солнцепека в тенек за пулеуловителем, который размещался у входа в казарму, и представлял собой толстый дощатый щит, с засыпанным внутри песком, где караульные после службы разряжали оружие. Там он с наслаждением прилег на травку и задремал.
      Время пролетело незаметно, и Игорь внезапно проснулся от   приближающегося слитного топота сапог возвращающейся с обеда роты и звонких команд замкомвзвода старшего сержанта Шишкина, водившего солдат в столовую.

       Азеев   быстро  выбрался из-за пулеуловителя, благо  бойцы еще не появились из-за угла здания, энергично потер руками  лицо, сгоняя с них остатки сна , и принял скучающий вид, сев на табуретку и изобразив неусыпного стража.

       -Все - я на обед! - бросил Игорек Шишкину, не дожидаясь, когда тот отдаст команду бойцам разойтись и приступить к чистке оружия, и вразвалочку направился в столовую.

       Тем временем Кондратьев сначала сбегал в казарму в туалет, а только потом вышел на улицу и стал выискивать глазами пулемет, среди там разложенного оружия. Однако его табурет, где он оставил РПК, был пуст.

       -Вот человек! -восхитился Валера   поведением своего первого номера, -     На словах только строгий, а сам то пока я на обед ходил- пулемет вычистил и сдал дежурному. Молодец какой». В хорошем настроении второй номер пошел в казарму- спокойно передохнуть, пока все другие бойцы продолжают драить свои АКМСы.
 
      -Золотой мне дух достался вторым номером! Надо же! Пока я хавать ходил, он пулемет успел вычистить и сдать в оружейку. Мне даже напрягаться не надо- умилился Азеев, появившийся после сытного обеда рядом в казармой и не обнаруживший там вверенного ему оружия.  После совершенно логичного умозаключения Игорь со спокойной совестью пошел в казарму немного покемарить.

      В этот день  Таманцев сидел в  ротной канцелярии и то и дело  поглядывал  на часы. Приближался вечер пятницы. Однако этот суетливый длинный рабочий день никак не мог закончиться. Все вроде сделано, ценные указания розданы, приниматься за новые дела не было вообще никакого желания, но минуты до конца рабочего дня тянулись неимоверно долго.

       Внезапная пронзительная трель стационарного телефона ровно за десять минут до окончания рабочего времени заставила ротного чуть ли не подскочить с кресла.  Осторожно точно взведенную мину, капитан снял трубку с рычагов.

      «Все офицеры роты немедленно ко мне в штаб! Начало совещания в восемнадцать ноль ноль!»- пролаяла трубка голосом подполковника Середнякова.   
       Без одной минуты все офицеры роты с хмурыми лицами столпились у входа в кабинет начальника штаба бригады. По пути все строили предположения- зачем они могли понадобиться руководству   все разом и в такое время.

      Подполковник сидел за массивным письменным столом и долго сверлил неласковым взглядом по очереди всех офицеров, выстроившихся перед ним в одну шеренгу по стойке смирно. 

      Внезапно он нагнулся под стол, вытащил оттуда РПК с разложенным сошками и поставив его на столешницу, расстрелял   управление роты невидимыми пулями, приговаривая при этом: «Тра-та-та! Тра-та-та! Вы все убиты!».

      Увидев крайнее  недоумение на лицах   командного состава, Середняков , не стеснясь в выражениях, описал им каким образом  оружие оказалось в его кабинете.
       Оказалось, что начальник штаба в обед намеревался зайти к ротному и обсудить с ним итоги состоявшихся стрельб, но, подойдя к зданию казармы, увидел, что на табуретках разложено боевое оружие, в том числе пулемет, которое вообще никто не охраняет. Середняков спокойно подошел, взял РПК и унес его к себе в кабинет в здание штаба бригады. Потом он почти до самого окончания рабочего дня сидел в кабинете, терпеливо ожидая, когда ему доложат о пропаже боевого оружия, но так и не дождался.

      Начштаба распекал командование роты минут сорок, после чего отправил их вместе с пулеметом наводить в роте порядок. По итогу   все причастные к данному «ЧП» офицеры и сержанты получили по выговору, главный виновник- Азеев – трое суток ареста на  гауптвахте, а Кондратьев за то что не доложил об отсутствии оружия в месте чистки -наряды вне очереди на кухню.
 
       Виталя за прошедшее лето и начало осени уже вполне обжился в конвойной роте.

        На гражданке, еще когда он тусовался в компании московских «хиппи», ранее отслужившие парни каждый раз запугивали его, что в армии всенепременно будет так называемая «дедовщина», которая у военных юристов именовалась «неуставными отношениями между военнослужащими».

        По их словам это выражалось в том, что «деды» и «дембеля» в обязательном порядке отбирали у «духов» деньги и выдаваемое на завтрак масло, заставляли стирать свои грязные носки, а иногда и всячески издевались над наиболее слабыми из них,  а в случае неповиновения  молодых бойцов  устраивали над ними сообща расправы после отбоя.

       Однако, как это ни странно, в их роте подобные отношения не были приняты.  Да, солдаты второго года службы имели определенные привилегии. Они, как правило, не привлекались сержантами к мытью полов в подразделении, выполнению другой грязной работы, разве что назначались ответственными за порядок в целом, хотя по идее дежурить все должны были по очереди. Если старослужащий назначался вместе с «духами» на работы или в наряд на кухню, то вся работа выполнялась молодыми воинами, а «деды» в основном бездельничали.

       Однако «деды» и «дембеля» сами в процесс воспитания молодых солдат особо не вмешивались, предоставляя это сержантам, руки тоже особо не распускали. Такие случаи бывали только, если уж какой-то совсем оборзевший первогодок, начинал грубить старослужащим или пытался уклониться от выполнения порученной им совместной работы. Но тут уж на сторону «стариков» всегда вставали сержанты.

       Одной из причин таких сложившихся традиций в роте, как потом понял Виталик, было то, что солдаты всех призывов постоянно несли службу с боевым оружием и в основном с пистолетами.

       Такие выводы  Виталя  сделал потому , что один раз сам  был очевидцем   происшествия, благодаря  которому понял  простую истину, которая  приписывается  известному мафиозо Аль Капоне  и заключается в том, что «добрым словом и пистолетом можно добиться большего, чем одним добрым словом».
 
       Осенью к ним в роту перевели Сергея Калинина.  Как потом стало известно, Калинин был мастер спорта по боксу, но из спортроты в Новосибирске его на втором году службы выперли за постоянные самоволки и пьянки, разжаловав из сержантов в рядовые и отправив сюда, в нашу войсковую часть, как бы на «перевоспитание». Командование части, а особенно роты такому «подарочку» было совсем не радо, однако с приказом штаба Западно-Сибирского военного округа не поспоришь, нужно выполнять.

      Серега с первых дней стал поднимать свой авторитет и заводить в роте свои порядки, пытаясь внедрить самый дикий вариант «дедовщины» и начав ни за что ни про что «гнобить» молодых бойцов.  Если вдруг кто посмотрел не так или отказывался выполнять его «хотелки», то сразу превращался в манекен для отработки ударов. Как боксер он был неплох, поэтому противостоять ему в одиночку по факту никто в роте и не мог. Жаловаться на него «духи» тоже боялись, парень полностью отмороженный, мог изувечить втихаря, а здоровье потом не вернешь. Особенно досталось   от него Марату Ахметову, который не уступил Калинину, отказавшись стирать его вонючие носки. За это «дедушка Сережа», как он велел себя называть «духам», поднял его ночью с кровати пробил несколько «двоечек» по корпусу. После этого Марат весь день ходил скособочившись, видимо трещина в ребре появилась, но жаловаться на Калинина никому не стал.

      Ночью Ахметов заступил на службу во встречный караул. На вопросы начальника караула, если бойцов жалобы на здоровье, Марат также промолчал, стараясь стоять прямо, и не морщиться от боли в боку.

      В обязанности караула входило получить осужденных в следственном изоляторе Барнаула, загрузить их в «автозак», отвезти на железнодорожный вокзал.  На вокзале требовалось встретить поезд с тюремным вагоном, в котором несли службу их коллеги из Новосибирска бойцы планового железнодорожного караула, обменять своих осужденных на других, которые следовали уже в Барнаульский СИЗО и доставить к их месту отсидки. На каждый автомобиль, на восемнадцать-двадцать посадочных мест полагалось по двое конвойных в фургоне, водители, начкар и его помощник сидели в кабинах.

     Для охраны и обороны солдатам выдавались пистолеты Макарова с двумя магазинами боевых патронов, которые носились в кобурах открыто на солдатском ремне прямо поверх гимнастерок. 

     Поезд был ночным и в казарму караул вернулся под утро. Начальник караула  прапорщик Колосков сразу отправил солдат сдавать оружие. Для этого требовалось вытащить все патроны из снаряженных магазинов и разложить все шестнадцать штук по специальным колодкам, а потом сдать все в оружейку дежурному по роте. Процедура эта была достаточно длительная, поскольку стандартный караул человек восемь-девять обычно, но каждый сдавал все отдельно под роспись. За караульными в этот момент никто особо не следил, поскольку офицерам и сержантам самим надо было свое оружие сдавать.

     Виталя проснулся  среди ночи, сбегал в туалет, а потом залез на свое место на койке  на втором ярусе.  Наискосок от него, похрапывая, на кровати первого яруса во втором взводе сладко спал Серега Калинин. От него крепко доставалось всем служившим в этом взводе солдатам-первогодкам.

      -Слава Богу, что он не в нашем третьем взводе, - подумал Виталик, - Может на дембель уйдет раньше, чем до молодых нашего взвода доберется.

       В этот момент в проходе между койками мелькнула чья-то тень. Свет в спальном помещении казармы был приглушен и Виталик не сразу узнал этого бойца, но заметил у него на поясе кобуру с пистолетом.

       Тот стал будить Калинина, тряся его за плечо, затем приглушенно сказал: «А ну- подъем!»  По голосу Виталя сразу понял, что это Марат  Ахметов.
        «Дедушка Сережа» очнулся ото сна, сел на кровати и зло прошипел: «Ты чё, дух, попутал чего? Чё надо?» 

        Марат, не говоря ни слова, достал из кобуры пистолет, вогнал в рукоятку магазин, снаряженный восемью патронами, передернул затвор, досылая патрон в патронник и нацелил оружие прямо в лоб Сергею.

      -Ну что! Вот и конец тебе, гнида! - тихо произнес Ахметов, - Сейчас ты у меня ответишь за все!

       «Дед» побледнел и парализованный смертельным ужасом, глядя в черный зрачок дула нацеленного на него ПМ, не в силах был пошевелиться или вымолвить хоть слово. Марат надавил пальцем на спуск, однако выстрела не произошло, только сухо щелкнул боек, а на трусах Калинина тем временем расплывалось темное мокрое пятно.

       - Повезло тебе! Осечка!- зло сказал ему Ахметов, - Будешь дальше издеваться над молодыми и руки распускать- расскажу всем какой ты герой, что со страха обделался! А полезешь еще ко мне, так второй раз такого шанса я тебе не дам, и осечки уже точно не будет.

     С этими словами он сунул пистолет в кобуру и отправился сдавать оружие.

     После этого случая Калинин сразу как-то резко переменился, молодых стал игнорировать, как будто и нет их совсем, а солдатам своего призыва стал говорить, что на «духов» ему плевать, пусть их сержанты перевоспитывают, а ему надо спокойно до «дембеля» дослужить.

      Об увиденном Виталя никому не рассказал. Однако Марату потом, когда они были вместе во встречном карауле, сказал с глазу на глаз, что видел его ночные разборки с Сергеем, спросив, не страшно ли ему было вот так стрелять в живого человека.

    Ахметов в ответ улыбнулся и показал ему так называемый «фокус», который он проделал в ту ночь с пистолетом. Оказывается, если снаряженный патронами магазин вставить в рукоятку ПМ не до конца, то патрон в патронник не досылается. Однако, при передергивании затвора, создается полная иллюзия, что патрон уже в стволе, поскольку чуть подвытащенный из рукояти магазин прикрыт ладонью и внешне не заметен.

     Получилось, что Марат только перепугал Калинина так, что тот описался со страху, а по своей сути особого риска, что произойдет выстрел, и не было.

     Такая вот борьба с «дедовщиной» подручными средствами, незаконная, но очень эффективная.

      К сожалению, не всегда все так все благополучно заканчивалось как в этот раз.  Бывали случаи в других подразделениях, когда доведенные до отчаяния издевательствами молодые солдаты целые караулы своих сослуживцев расстреливали из выданного им оружия, но в конвойной роте такого не было.

     Виталькина служба в «линейке» тем временем шла своим чередом.

     Он уже привык к армейской пище и перестал испытывать постоянное чувство голода. Да и кормили здесь, получше чем на учебном пункте. Обед и ужин    в столовой готовили уже гражданские повара-специалисты, поэтому все было более или менее съедобно. Кроме того, можно было   дополнительно покушать беляшей и булочек в солдатской чайной, либо купить пряников или печенья  в  магазине военторга за деньги.

      Правда денег солдату выдавалось не так чтобы и много. Рядовому полагалось три рубля семьдесят пять копеек в месяц. На эти деньги можно было купить максимум четыре килограмма пряников, десять пачек сигарет с фильтром или перекусить несколько раз пирожками с компотом в чайной.
 
       Кроме того, предполагалось, что из этих денег воин должен был приобретать средства личной гигиены, чистые подворотнички, нитки с иголками, крем для обуви. Однако  никто этим не заморачивался  и все эти деньги как правило благополучно проедались.

     Еще мать присылала Виталику примерно раз в месяц пять рублей, которые он обычно тратил на пряники или беляши, успешно поедаемые им вместе со своим другом- Мишкой Поповских.

     Если с питанием в регулярной военной части дела обстояли более или менее нормально, то вот с реализацией еще одной потребности молодого организма, а именно на нормальный сон, не все было так хорошо и радужно.

     Проще говоря, времени как следует выспаться у молодых бойцов катастрофически не хватало. Казалось бы, отбой в казарме производился всегда ровно в десять вечера, а подъем в шесть утра. Соответственно законных восемь часов на сон у солдата по идее должны было иметься. Однако это все только в теории. В октябре-ноябре началось массовое увольнение в запас военнослужащих старшего призыва, а вновь призванные новобранцы, не принявшие еще присягу, проходили курс молодого бойца на учебном пункте и службу нести пока не могли.   
 
      С учетом этого вся тяжесть несения службы легла на призванных этой весной молодых бойцов.
 
       По осени, когда  проводили  на гражданку практически всех  ротных дембелей,  Виталю закрутило в  карусели бесконечно сменяющихся друг друга  нарядов и караулов.  Спать хотелось неимоверно и постоянно, но высыпаться первогодкам толком не давали.

       Надо сказать, что Витальке по этой части особенно не повезло, ибо с недавних пор невзлюбил его замкомвзвода сержант Петренко и теперь гнобил почем зря, пихая в караулы и наряды словно затычку в каждую бочку.

       Определенный «залет» перед «замком», как называлась на солдатском жаргоне   эта должность, у Виталия, разумеется, был, но ведь «накосячил» он  всего лишь по своей глупости, а не чтобы выслужиться перед офицером, как посчитал сержант.

       Позавчера Виталика записали во внутренний караул. Этот караул по охране объектов в воинской части несли только бойцы конвойной роты как наиболее сообразительные и подготовленные. Всего на территории части было три круглосуточных поста. Первый пост- в здании штаба у знамени части, второй пост - на улице около продовольственных и вещевых складов, где хранились продукты и обмундирование, третий пост по охране так называемых складов «НЗ». Третий пост находился за высоким глухим деревянным забором с колючей проволокой поверху. На складах хранилось дополнительное вооружение и техника, чтобы развернуть существующую отдельную конвойную бригаду, где и довелось служить нашему герою, при необходимости на случай военных действий в полноценную мотострелковую часть.  Для охраны и обороны поста бойцам, заступающим в караул, выдавался АКМС (7.62 мм) со складывающимся прикладом, к нему по два магазина по десятку боевых патронов в каждом, а также штык-нож в ножнах. 
 
        Во внутренний караул Виталя уже  ходил и раньше, но  тогда он всегда  нес  службу  на посту не в одиночку, а в качестве стажера вместе с солдатами из числа   старослужащих.

       Парень вдруг вспомнил как один раз он натерпелся страха, когда ему выпало стоять на втором посту возле продовольственных складов вместе с дембелем Сергеем Соловьевым по кличке «Птаха». 

      Дежурная двухчасовая смена им выпала   как раз после полуночи. Сначала Сергей заставил Виталия позвонить со стационарного телефона, висевшего на столбе под грибком от непогоды, в «караулку» и доложить, что на посту без происшествий, а затем они вдвоем начали обходить вокруг складов. 

      Когда бойцы зашли за длинное здание продовольственного склада и их стало не видно из казармы и с КПП, Птаха внезапно спросил:

       - Как насчет пожрать, дух?

      - Не плохо бы- отозвался Виталик. Хотя он прекрасно знал, что часовым есть на посту не положено, но какой солдат откажется покушать на халяву.

      - На! - внезапно сунул дембель Витальке в руки свой автомат с подсумком.
      - На шухере постоишь пока. Если вдруг придет кто с проверкой, то скажешь, что я по нужде отлучился.

     Молодой боец растерялся и опешил, не понимая, куда это «дед» вдруг с поста уйти собрался, но оружие принял. А Птаха тем временем, поставил на «попа»,
лежавшую у стены склада пустую железную бочку и взобравшись на нее оказался почти наравне с небольшим квадратным окном под самой крышей склада. Затем он отогнул пару гвоздей и аккуратно вынул раму вместе с прибитой к ней изнутри сеткой-рабицей, призванной, видимо, защитить от незаконного проникновения в помещение склада путем разбития стекла.

     После этого Сергей, отставив раму в сторону и подтянувшись на руках, залез внутрь склада. Находясь внутри, Птаха довольно долго чем-то шуршал, а в окне периодически виднелись красноватые отблески, когда тот подсвечивал себе спичками.

    Виталика тем временем начала бить крупная дрожь от напряжения, так как он жутко боялся, что сейчас на пост заявится кто-нибудь из армейского начальства и увидит всю эту картину.

      Однако вскоре Виталю к окну шепотом подозвал Соловьев и велел ему   принимать картонные коробки.  Тут уж наш молодой боец, горестно про себя вздохнув и подумав, что уже все равно так и так вляпался в уголовщину, решился на такое пособничество, приняв и поставив рядом со складом несколько коробок с чем-то очень увесистым.

    После этого Птаха вылез наружу, вставил на место раму и, уронив бочку, откатил ее подальше от склада к забору. Затем дембель критично оглядел место проникновения в склад. Каких-либо заметных следов на асфальте у стены склада практически не осталось. Боец довольно крякнул, и быстро перетаскал все ящики по одному и куда-то в темноту за здание стрелкового тира.
 
      Это не заняло много времени. Вскоре Сергей вернулся с раздувшимися карманами шинели. Затем они прогулялись до грибка, где опять доложили по телефону начкару, что на посту без происшествий.

      -Вот, теперь можно и перекусить, - довольно заявил Птаха и вручил Витальке две банки тушенки, пару банок сгущенного молока, коробки с сардинами и паштетом, галеты и консервный ключ, велев все это быстро вскрывать.

       Они расположились на ступеньках у входа в склад и, орудуя штык-ножами точно ложками, моментом расправились со всеми продуктами из офицерских пайков. Пустые банки и обертки опытный Птаха прикопал в сторонке.

       - Учись дух, - авторитетно заявил ему дембель, сыто отрыгнув и довольно улыбнувшись, - Как надо службу тащить! Служи сынок как дед служил, а дед на службу «болт» ложил!

       - А если заметит кто, что  ящики с пайками со склада пропали, - опасливо поинтересовался  Виталя,- Начнут искать, узнают , что в наше дежурство пропажа случилась.

        - Пфф!- фыркнул  Птаха,- Да кто заметит -то. Карась что ли, начальник продсклада?  Так там следов никаких нет, ни внутри, ни снаружи. Ящики я переставил так, что и незаметно, что нескольких не хватает. А на складе у него   по любому недостача, сам не раз видел, как он эти пайки машинами вывозит куда-то. Списывает втихаря, да торгует ими, ясен пень! Так и эти спишет, меньше ему достанется.

      Виталик тогда даже не нашелся, что и возразить на такие рассуждения Птахи. Однако, во всяком случае, совесть, что он оставил голодными офицеров, украв их пайки, мучить его после получения этой информации сразу перестала.

     Итак, вернемся к событиям позавчерашнего дня.   Старослужащие солдаты уже к тому времени все уволились в запас и на постах внутреннего караула, куда заступил на службу Виталий, молодым бойцам предстояло стоять уже в одиночку.

      Начальников караула был назначен замкомвзвода старший сержант Толик Петренко.  Он был из числа старослужащих, которые подлежат увольнению в запас следующей весной, и к своему призыву всегда особо благоволил.  Молодых соответственно он здорово напрягал. Вообще в карауле часовым полагалось за время суточного дежурства спать всего четыре часа в караульном помещении. Однако и это законное время поспать им толком не давали. Петренко все время придумывал новобранцам какие-то поручения именно на тот период, когда они вообще-то должны были спать. В частности, Виталя , как часовой второй  смены должен был лечь спать сразу после заступления в караул  с восьми до  десяти вечера . Однако сержант послал его вместо сна на подмену дневального на КПП части, который будучи уже назначенным в наряд, внезапно заболел и угодил в санчасть. Посылать на подмену полагалось так-то бойца из бодрствующей смены, но в этой смене были как на подбор одни старослужащие, поэтому Анатолий и отправил Виталика.
     Когда наш новоиспеченный дневальный на замену прибыл на КПП, там уже находился только что выпустившийся из училища и назначенный командиром взвода связи лейтенант Виктор Крылов, заступающий на суточное дежурство по части. Он тонким юношеским голоском   пытался убедить своего предшественника лейтенанта Свирина сдать дежурство как положено, то есть подготовить акт приема-передачи  и расписаться  во всех документах, как это и было предусмотрено Уставом, выкрикивая при этом:

    -Т-а-ащ лейтенант, я бы попросил Вас!

     Сорокатрехлетний Константин Свирин  стоял в дверях КПП уже одетый  и ветер развевал его рано поседевшие  и давно не стриженые  когда -то темные  кудри.  Устало посмотрев на юного взводного, Костя, со снисхождением в голосе, терпеливо, точно мудрый учитель дебильному ученику, пояснял:

    -Да некогда мне этой хренотенью заниматься.  Сейчас последний гастроном в центре закроется и все, весь вечер насмарку, а у меня завтра целый день отгула за дежурство.  Сутки выдались беспокойными. Трубы горят- мочи нет! Нужно срочно принять пару пузырей успокоительного. Отправишь мне все бумаги с посыльным в общагу ближе к ночи- все подпишу, не читая. 

     - Т-а-ащ лейтенант, вынужден буду доложить рапортом по команде о вашем поведении, - пытался испугать ветерана начальственным гневом юный лейтеха.
 
     - Да, я уже двадцать лет лейтенант! Мне вообще все это до «звезды»! Докладывай кому хочешь! Дальше Кушки -не пошлют, меньше взвода -не дадут! -отвечал ему Костя и после этих слов быстрой рысью рванул   в сторону остановки в сторону центра.

        Тут Свирин, конечно, немного согрешил против истины, он не всегда был только лейтенантом. Иногда по прошествии определенного периода нахождения в своей должности командование вынуждено было присваивать ему звание старшего лейтенанта, но пребывал он в нем недолго. Примерно раз в два месяца у Костика случайся очередной запой, в результате чего он пропадал минимум на неделю и на службу не являлся. После этого командование части обычно принимало решение о разжаловании его снова в лейтенанты. Уволить офицера   за пьянку и прогулы тогда было невозможно, поскольку такая формулировка увольнения со службы не допускалась армейским политотделом. Считалось, что советский военнослужащий так вести себя изначально не может, а если допускает такие факты, то это упущение   в проведении с ним воспитательной работы командования части.  В общем таких перцев, если они сами отказывались писать рапорта на увольнение, либо по здоровью комиссовали, либо увольняли в запас по выслуге лет после достижениями ими предельного возраста в сорок пять лет. Обычно практиковался последний вариант, чтобы сор из избы не выносить.   

      Недовольный и злой Крылов, осознав это все, сел составлять необходимые для передачи бумаги. Через некоторое время он внезапно вспомнил, что у дежурного по части должен быть помощник, в качестве которого обычно назначался кто-то из прапорщиков.

     - А кто сегодня помощник дежурного? Почему его до сих пор нет на КПП? - спросил офицер у Витали.

    -  Сейчас уточню у начкара,- ответствовал наш дневальный, поскольку графика дежурств по части на КПП почему-то не было. После этого молодой  боец позвонил в караулку.

    -  Сегодня Карась дежурит, так что раньше двенадцати пусть лейтеха его и не ждет, -сообщил по телефону дневальному Петренко, - Он наглый как танк и обычно является только, когда подходит время подменить дежурного по части на время ночного сна. Начальник продсклада – это нужный человек, поэтому с ним никто по таким пустякам как опоздание на дежурство никто из офицеров  никогда не ссорится.

       Ранее Виталя слышал уже не раз про этого начальника продовольственного склада, которого все называли только так, поэтому, не задумываясь   сообщил  Крылову, что сегодня дежурит прапорщик  Карась.

        -Набери мне прапорщика Карася по домашнему телефону, - распорядился Крылов дежурному телефонисту. Тот с   некоторым недоумением покосился на взводного, но номер набрал.

       -Алле! Это Карась? - здесь дежурный по части лейтенант Крылов, представился офицер.

       - Кто это хулиганит? Заняться нечем? - возопила телефонная трубка заспанным голосом Карася и сразу послышались короткие гудки отбоя. Дежурный офицер велел телефонисту набрать номер еще раз и вновь представился, назвал собеседника Карасем.

       - Какой я тебе еще Карась, чудак! Иди ты на хрен! Чьи это шутки? Не знаю я никакого лейтенанта Крылова, - заявил по телефону прапорщик и вновь бросил трубку.

       Тут наблюдавший с изумлением за этой картиной телефонист сказал совершенно растерявшемуся от такой наглости прапорщика   взводному:

       - Так -то у этого прапорщика фамилия  Гуменюк, т-а-ащ лейтенант. Это за глаза все его зовут Карась, уж очень он скользкий.

       Поняв все глубину своего заблуждения, расстроившийся Крылов попросил телефониста самому набрать номер прапорщика. Тот голос связиста сразу узнал и вступил в диалог, после чего ему сразу все объяснили. Лейтенанту пришлось лично извиняться перед Карасем за происшедшее недоразумение, после чего речь о срочном вызове на КПП уже заводить было как-то и неудобно. Тем более, что сообразительный  Гуменюк, отговорившись  от  немедленной явки на дежурство наличием каких-то срочных личных дел, прибыл на КПП уже  только  ближе к ночи.

     Лейтенант, взбешенный такой подставой  со стороны дневального , хотел с ним лично разобраться, но Виталя  уже убыл в караулку, замененный на своем посту другим бойцом , назначенным в этот наряд и прибывшим на КПП.

    Тогда взводный лично позвонил начальнику караула и отчитал его, выплеснув на него накопившийся из-за этой истории негатив.

     Сержант Петренко в свою очередь излил свое недовольство на Витальку, и тот вместо сна в оставшееся до заступления на пост время отправился учить устав караульной службы.
 
     Отстояв положенные два часа на посту, Виталик вернулся в караулку.

      В этот день деды с кухни притащили с собой в караул сырой картофель. Молодые солдаты с вечера почистили клубни, порезали их кусочками и сложили в трехлитровый баллон, залив все водой. Глубокой ночью старослужащие затеяли его сварить и съесть вместе с пришедшим в посылке одному их них копченым салом. Для этого в баллон был опущен самодельный кипятильник, сделанный из куска провода, старых бритвенных лезвий и спичек и включен в розетку.

      Когда пришло время смене Витальки отдыхать, то начальник караула опять вспомнил про его проступок и вместо сна велел солдату следить за тем, как варится картошка в баллоне и выключить, когда все будет готово.
 
     У молодого бойца слипались глаза, но он терпеливо дожидался, когда картофель сварится, проверяя время от времени готовность острой щепочкой. Наконец, вроде бы все было готово. Тут Виталя вспомнил  как один раз ему довелось готовить такое же блюдо в кастрюльке на кухне  для своих приятелей и как его потом ругали, что он забыл его посолить во время готовки.   Парень схватил стоящую рядом пачку соли и от души сыпанул приличную ее щепоть   в бурлящую воду.
 
     Сверкнула дуга электрического разряда и свет во всей части мгновенно погас. 
      В темноте послышался отборный мат старослужащих и сержанта Петренко. Вместо употребления горячего картофеля с салом бодрствующей дежурной смене пришлось разыскивать и поднимать дежурного электрика из роты автохозяйственного обеспечения, чтобы он включил рубильник и восстановил электроснабжения.

     Виновник происшествия был быстро вычислен, поскольку Виталик сам признался, что посолил воду, находясь в счастливом неведении относительно электропроводящих свойств соленой воды по сравнению с пресной.

     Сержант в нецензурной форме нелестно высказался относительно умственных способностей нашего юного повара   и отправил на пост, так и не дав ему поспать. На посту Виталя проходил всю смену вокруг складов, ибо присядь он куда-либо хоть на минуту, то немедленно свалился бы и заснул. По прибытии с поста как сильно проштрафившийся парень был немедленно послан начальником караула вместо отдыха драить туалет, а затем мыть термоса и посуду после завтрака. Закончив работу, Виталий доложился сержанту. Тот, посчитав назначенное наказание достаточным, велел ему вынести чистые термоса с посудой на улицу и ложится отдохнуть до начала заступления на пост.

      Петренко в этот момент находился уже в более благодушном настроении. Они с «дедами» расселись за столом и кушали копченое сало с картошкой, приготовленной еще ночью. Кроме того, старослужащие, выспавшись ночью, затеяли играть с начальником караула в карты в «очко» на деньги, однако тому сегодня здорово везло и он уже дважды сорвал банк.

      Дверь, ведущая в караулку и калитка в металлическом трехметровом заборе, окружавшем здание, всегда запирались, поскольку никто не должен был попасть внутрь без ведома начальника караула.

      Виталик взял висевшие на стене ключи от всех дверей и стал перетаскивать термоса из помещения в караульный дворик. Внезапно, когда он возился, складывая посуду в бачки, его кто-то окликнул. Боец обернулся и увидел, что у калитки в караульный дворик стоит их командир взвода лейтенант Белых.

     -Быченко! Открой-ка мне!-  вкрадчивым голосом сказал лейтенант, увидев в руках у солдата ключи от караулки.

      Виталя растерялся, из головы у него совершенно вылетели все только что заученные положения устава караульной службы, что  он не имеет права никого пускать   внутрь без разрешения начальника караула. Сейчас выполнить просьбу Белых ему не казалось чем-то неправильным, поскольку перед ним стоял не какой-то опасный незнакомец, а всего лишь их взводный.

      Поэтому молодой караульный в ответ лишь послушно кивнул, словно завороженный взглядом офицера подошел к калитке и открыл ее.

      Белых ободряюще улыбнулся солдату и тихо проскользнул внутрь караулки.

      Через минуту в комнате начальника караула последовала немая сцена. На пороге застыл проверяющий Белых, а за столом, заставленном тарелками с вареной картошкой и салом   с картами в руках сидели старослужащие во главе с начальником караула. При этом карты были еще из числа эротических, то есть вместо картинок   на них были размещены фото не совсем одетых девушек.
 
      В общем по итогу Белых устроил начальнику караула грандиозный   разнос и орал, не стесняясь в выражениях, так, что тряслись стены караулки, а сержант Петренко, вышедший после этого нагоняя из своей комнаты, имел крайне бледный вид.

      После того как Белых ушел, Виталя попытался объясниться с сержантом, рассказав, что пустил взводного  в караулку  по недомыслию, не задумываясь о возможных последствиях. Однако Петренко и слушать его не захотел, заявив, что уверен в том, что тот специально подставил его перед офицером как начальника караула.  Во взгляде начкара читалась откровенная неприязнь, и Виталик ничего не мог теперь с этим поделать.

      Теперь Виталий расхлебывал последствия своего опрометчивого поступка. Сразу по приходу со службы молодой боец рассчитывал отоспаться, но не тут-то было.  После ужина замкомвзвода отправил его в кухонный наряд на чистку картошки. Обычно такое мероприятие направленные на кухню бойцы дружными усилиями завершали часам к двенадцати ночи.  Однако в этот раз в наряд с молодым солдатом Петренко направил только одних старослужащих, которые работать вообще не собирались. Пока он в одиночку чистил почти мешок клубней, те нажарили себе картошки, наелись и улеглись спать в посудомойке на стеллажах.  В результате закончил Виталя свою эпопею с картошкой  только под утро.

     Добрался до казармы, только лег в постель и сразу подъем.

     Совершенно очумевший после двух бессонных ночей весь день Виталик еле ползал, но на всех занятиях сержант его постоянно бодрил, не давая присесть и подремать ни минуты.

     Ближе к ночи Виталька стал уже мечтать добраться, наконец, до своей койки, но тут оказалось, что его на всю ночь записали во встречный караул.

     Ночь выдалась тяжелой.  Начальник встречного караула прапорщик Кусков был ярым служакой и не давал солдатам во время несения службы присесть ни минуты.

      Обыск осужденных в следственном изоляторе, посадка их в автозаки, обмен в специальном вагоне на железнодорожном вокзале Барнаула на новую партию «зеков», затем доставка их опять в тюрьму. После этого все повторялось с начала и так три поезда за ночь один за другим.

       После этого безумного  конвейера  Виталя рассчитывал поспать до обеда, как другие  участники этого ночного шоу, однако с удивлением узнал, что записан еще и в плановый  автодорожный караул. Это означало, что доставленных ночью с поездов осужденных ему в составе караула опять же под предводительством Кускова предстояло еще развозить по близлежащим колониям в пределах Барнаула. Все это мероприятие затянулось до обеда. 

       А после обеда Виталик совсем не удивился, узнав, что записан во внутренний караул под руководством того же сержанта Петренко.

       Надо сказать, что замкомвзвода   в этот раз действовал вроде бы строго по уставу, но в тоже время целенаправленно не давал выспаться молодому караульному.
      Как только Быченко ложился спать в свою смену, так Петренко обязательно объявлял тревогу с вводной «Нападение на часового». В результате отдыхающую смену будили, вооружали и они не спали пока начальник караула со свободной сменой не возвращался с проверки постов. А появлялся он всегда ровно за пять минут до истечения времени для отдыха и начала развода часовых по постам.

      Не смыкавший четвертую ночь глаз Виталий заступил на охрану третьего поста с четырех до шести утра.  Он понимал, что стоит ему хоть на секунду присесть, то он немедленно уснет, а сержант может прийти с любой момент с проверкой и подловить на посту спящим, поэтому активно нарезал круги вокруг складов «НЗ». Однако помогало это слабо, глаза закрывались сами собой.

      Вот вроде бы только что он шел по тропе наряда и перед глазами у его проплывали доски высоченного и словно бесконечного деревянного забора. Вдруг внезапно из-за угла перед ним выскочил сержант Петренко. Несмотря на ночной морозец и   свежевыпавший ноябрьский снег, начальник караула был почему-то босиком и в одних семейных трусах в цветочек, то есть именно в том виде, в каком его увидел уходящий в четыре утра на пост Виталик, когда он собирался ложиться спать, оставив за себя помощника.  Замкомвзвода  тут же подскочил к нему  и впился  в лицо обжигающе морозными пальцами, пытаясь  насильно  закрыть  часовому  глаза. Сердце солдата в ужасе учащенно забилось. Он попытался снять с плеча автомат, но оружия не было на привычном месте. Виталя запаниковал  и  попытался закричать: «Нет1Нет! Я не сплю! Я не хочу спать!». Однако холодные руки сержанта забились ему и в рот и не давали крикнуть. Солдат впился в них зубами, и ледяная кровь от прокушенных рук начкара струйками стала стекать ему прямо в горло.

       Виталий от неожиданности закашлялся и внезапно проснулся. Он ощутил себя лежавшим лицом вниз в наметенном у угла склада небольшом сугробе. Автомат соскользнул с плеча и валялся рядом. Зимняя шапка упала с головы   и укатилась метра на три вперед под горку. Боец сел, прокашлялся, протер лицо снегом. «Надо же!- подумал он, - С ума сойти. На ходу уснул. И приснится же такая чушь!»

        Не понятно, правда, сколько он пролежал в сугробе, часов у него не было, но после этого происшествия Виталя почувствовал себя гораздо лучше, и его перестало клонить ко сну. Вскоре и смена подоспела. До окончания несения службы в карауле   поспать ему Петренко, разумеется, не дал, но записать бойца на какое-нибудь ночное дежурство тоже не получилось. Сегодня встречных караулов ночью не было, а по кухне, дневальными и во внутреннем карауле дежурил другой взвод.  Виталик с нетерпением ожидал отбоя.

       Вот уже действительно, не ценим мы то, что имеем. На гражданке наш герой даже и не задумывался о такой важной вещи как сон. А тут сон точно второй обед. Оказалось даже, что лучше недоесть, чем недоспать.

      После отбоя Виталя упал в койку и  мгновенно уснул, едва его голова только коснулась подушки. Казалось, это произошло всего мгновение назад, а в следующий миг уже над ухом кто-то завопил: «Рота, подъем!» Ему вторили другие голоса: «Первый взвод, подъем!  Второй взвод, подъем! Третий взвод, подъем!»

      Витали к с трудом разлепил веки. После нескольких суток почти без сна, восьми часов было явно мало и спать хотелось неимоверно.  Тут ему пришла в голову прекрасная идея, как еще можно поспать, чтобы его никто не будил. Рядом с его спальным местом располагался взвод связи, прикомандированный к их роте. Связисты, дежурившие по ночам в штабе и на КПП части, обычно днем спали. Если кто-то пытался их разбудить, то они всегда отвечали: «Смена связи!» После этого никто их больше не трогал. 

     Улучив момент, когда все ушли в умывальник и спальня почти опустела, Виталик забрался с головой под одеяло на соседнюю свободную койку взвода связи прямо в одежде. Сапоги свои он снял и спрятал их в тумбочку. После этого парень мгновенно вырубился.
 
     Проснулся Виталя от того, что кто-то  теребил его за плечо. «Смена связи. - пробормотал он заветные слова и от него сразу отстали. С наслаждением он смежил веки и вновь погрузился в такой желанный сон.
 
     В следующий раз он Виталик проснулся разговора рядом с его койкой.  Разговаривали двое, которых он сразу узнал по голосу. Это были командир взвода Белых и сержант Петренко.  Офицер разговаривал с замкомвзвода на повышенных тонах: 

     - Ну и где теперь он?

     - Не знаю, т-а-ащ лейтенант! Все обыскали. Нет нигде и никто его не видел! -  тихо оправдывался сержант.

     -Ты зачем его три дня подряд в караулы ставил?

     - Да, залетчик он, т-а-ащ лейтенант. Не понимает по другому!

     - Ты это брось мне. Сам-то хорош больно. В карауле вон хренью всякой занимаешься!   Виноват – накажи, но без фанатизма! В общем, если этот Быченко в бега ударился и до обеда не найдется, либо ты его опять начнешь гнобить не по делу, то вылетишь ты у меня из замков и на дембель в последнюю партию пойдешь.

     Послышались удаляющиеся шаги офицера, затем Петренко негромко, но затейливо выматерился.

      В этот момент совсем рядом раздался чей-то вопль:

       -Кто тут спит на нашей койке!!

       -Смена связи!- привычно ответил Виталя.

       Однако тут с Виталика тут же сдернули одеяло.

       На него в четыре выпученных глаза уставились сержант-связист и Петренко.
       Связист   иронично посмотрел на молодого бойца и произнес:

      - Смена связи! Надо же такое придумать. И ведь прокатило! Почти до обеда провалялся. 

      - Да-а!- протянул замкомвзвода, но смотрел на Виталю  уже не так злобно как раньше, а как бы с  некоторым облегчением,

       - Ну что ж! Два внеочередных наряда на кухню за сон в дневное время тебе, думаю, в самый раз за это будут.  Но не подряд, конечно. Выспись обязательно между дежурствами, а то тебе ночи-то на сон видимо уже не хватает, - иронично заметил сержант.

       - Да и вообще, подтянись. Хватит дурить! В следующем месяце уже молодые в роту приходят. Кто их будет обучать как нужно службу тащить-сказал Петренко и пошел докладывать взводному, что пропажа нашлась.
 
        - Вот и полгода уже в линейке пролетели, - подумал Виталик, - Надо же как быстро. Теперь уже и мы будем не самыми молодыми в роте.

        Ну что ж, заканчивался еще один период его службы. Он тоже был не самым легким. Но, как писал Фридрих Ницше- Все что нас не убивает, делает только сильнее.

         Виталя свою адаптацию  в армии прошел и  теперь  смотрел в будущее уже с надеждой.
       


   ***
 Июль 2026.