Полёт Мирона и Ангелины

Утреннее солнце только лениво поднималось над Саксаганью, окрашивая взлетную полосу в нежно-розовый цвет. В воздухе пахло росой, степными травами и свежеразогретым авиационным маслом МС-20. Наш Ан-2, ласково прозванный «Аннушкой», замер на стоянке. Крылья из перкаля туго звенели под утренним бризом, а свежевыкрашенный подфюзеляжный бак из алюминия АМг6, который мы со Смекайло варили три ночи напролет, хищно поблескивал швами.Василий Васильевич уже закончил предполетный осмотр. Он спрыгнул с центроплана, держа в руке масляный щуп:— Двигатель АШ-62ИР в норме, компрессия отличная, зазоры клапанов отрегулированы как часы. Мирон, принимай машину. Давай, катай свою суженую, пока ветер не поднялся.Ангелина стояла у левой стойки шасси, судорожно сжимая в руках лямки парашюта спасательной системы ПЛП. На ней был мой старый, слегка великоватый летный комбинезон, а из-под кожаного шлемофона выбивались непослушные русые локоны. Она смотрела на девятицилиндровую «звезду» мотора с таким ужасом, будто перед ней был не самолет, а огнедышащий дракон.— Мирон, а мы не разобьемся? — тихо спросила она, и её голос дрогнул. — А если этот твой бак отвалится? Или... или карбюратор зальет?Я подошел ближе, мягко взял её за дрожащие плечи и заглянул в глаза. Сердце в груди колотилось сильнее, чем поршни в цилиндрах.— Лина, посмотри на меня. Каждый болт на этой машине затянут моими руками и законтрен стальной проволокой. Смекайло лично высчитал центровку, а Василий Васильевич проверял узлы навески рулей. Я не выпущу штурвал, пока мы не вернемся на землю. Верь мне.Она посмотрела на меня, глубоко вздохнула и вдруг прижалась лбом к моему плечу:— Верю. Только не крути свои центрифуги, ладно?Я помог ей подняться по металлической стремянке в кабину и усадил на правое кресло правого пилота. Тщательно затянул четырехточечные привязные ремни, проверяя каждый замок. Мои пальцы случайно коснулись её руки — кожа была холодной от волнения. Я накрыл её ладонь своей, сжал и подмигнул.Заняв левое кресло, я привычно щелкнул тумблерами: «Аккумулятор», «Зажигание», «Бензонасос».— От винта! — крикнул я в открытую форточку.Василий Васильевич отмахнулся. Я нажал кнопку стартера. Раздался характерный тяжелый скрежет раскручиваемого маховика, затем мотор глухо чихнул, выбросил сизый клуб дыма и ровно, мощно забасил всеми своими тысячами лошадиных сил. Вибрация передалась на фюзеляж. Лина вскрикнула и крепко вцепилась в мою правую руку. Я не стал её убирать — так и рулил к началу полосы, одной левой удерживая тяжелый штурвал.— Внимание, взлетаем, — сказал я в ларингофоны.Дача газа. Мотор взревел на максимальных оборотах. Ан-2 резво покатился по траве, подпрыгивая на кочках. Хвост оторвался от земли, встречный поток воздуха плотно зажал рули. Еще секунда — и земля плавно поплыла вниз.Мы набрали шестьсот метров. Кривой Рог открылся перед нами как на ладони: изгибы рек, трубы заводов в легкой дымке и бесконечные зеленые массивы. Я перевел самолет в горизонтальный полет, убрал наддув и выровнял шаг винта. Шум в кабине стал тише.— Лина, открой глаза, — мягко сказал я по внутренней связи.Она медленно разомкнула веки, сначала посмотрела на приборную панель с дрожащими стрелками высотомера и вариометра, а затем перевела взгляд за остекление кабины. Страх на её лице сменился чистым, детским восторгом.— Боже мой, Мирон... Как красиво! — прошептала она. — Мы как будто стоим на месте, а земля сама плывет.— Смотри туда, — я плавно заложил левый вираж с креном в пятнадцать градусов, показывая на серебряную ленту Саксагани. — Это наша речка. Отсюда она кажется совсем крошечной.Лина улыбнулась. Волнение ушло. Она повернула голову ко мне, и в её глазах, отражавших бескрайнее синее небо, я увидел то, чего ждал все эти долгие недели тяжелой работы в гараже. Она протянула руку и положила её на штурвал, прямо поверх моей руки.— Ты самый лучший слесарь в мире, Токарев, — тихо сказала она. — И самый лучший пилот.На обратном пути мы протестировали бак Смекайло: система слива сработала идеально, гидрозатвор отсек жидкость ровно по секундомеру. Сажал я «Аннушку» мягко, «на три точки», едва коснувшись колесами утренней травы.Когда винт остановился, и в кабине наступила тишина, Лина не спешила отстегивать ремни. Она потянулась ко мне и робко, но искренне поцеловала в щеку, оставив на ней след от помады прямо рядом с застарелым пятном от мазута.Из гаража к нам уже бежала Марина Беленькая, размахивая полетным журналом, а позади шел довольный Василий Васильевич. Но в тот момент для нас существовало только это небо и этот первый, по-настоящему общий полет.