Прощание с

Сказки бабушки Варвары
Прощание с летом-3
Глава 3. Калинники-Малинники

Один день год кормит
День Калинники;Малинники в Жеребилово выдался такой жаркий, что даже трава будто притихла, не шелестела, а только парила под солнцем. Ещё до рассвета деревня проснулась: петухи прокричали так звонко, будто хотели разбудить само солнце, а в избе Кудрявцевых уже пахло печным теплом и свежим хлебом.
Бабушка Варвара, завязывая платок, строго, но с доброй улыбкой сказала:
— Один день в августе — год кормит.  Пока мужики да бабы в поле, вы с Александрой за ягодами ступайте. Калина нынче крупная, налитая, да и малина не отстаёт. Из них и варенье сварим, и компот на зиму заготовим, и пироги напечём.
Рая и Александра кивнули, подхватили плетёные корзинки, надели чистые платки — чтобы солнце не напекло — и пошли по тропинке к зарослям у речки Шачи. Там, в тени ив и ольхи, калина висела тяжёлыми гроздьями, а малина пряталась в колючих кустах, маня своей тёмно;румяной спелостью.
Девушки собирали ягоды осторожно, чтобы не помять, и болтали тихонько, чтобы не спугнуть утреннюю тишину. Александра шептала:
— Говорят, если в этот день малину собирать с добрым сердцем, то любовь будет сладкой, как сама ягода.
Рая улыбнулась:
— А если калину — то хоть и горькой, да настоящей. Бабушка говорит: без горечи и сладость не чувствуется.

Память о лете
Когда корзинки наполнились, они вернулись домой, где бабушка Варвара уже растопила печь и поставила на стол глиняные миски, ложки, банки для варенья. Работа закипела: ягоды перебирали, промывали, засыпали сахаром, варили на медленном огне, и по избе поплыл густой, терпко;сладкий запах, от которого хотелось улыбаться.
— Это не просто варенье, — говорила бабушка, помешивая деревянной ложкой. — Это память о лете. Зимой откроешь банку — и будто снова солнце светит, и трава шепчет, и птицы поют.

Обед в поле
В полдень Рая и Александра собрали обед: краюху хлеба, варёные яйца, солёные огурцы, кувшин с квасом — и понесли его на поле, где трудились мать и Вячеслав. Поле уже не было золотым от колосьев — там, где успели, рожь уже легла в снопы, и они стояли рядами, будто маленькие домики из соломы.
Анна Арсентьевна, увидев девочек, вытерла пот со лба и улыбнулась:
— Ох, родные, как же вовремя! Душа радуется, когда дети помнят, что труд — это тоже любовь.
Они посидели в тени стога, перекусили, послушали, как ветер шепчет в колосьях, и снова взялись за дело. Рая, глядя, как ловко мать вяжет снопы, вдруг подумала: «И это тоже красота — не только цветы и ягоды, а вот эта сила, с которой земля отдаёт свой хлеб».
Солнце в тот день стояло в зените, будто намертво застряло в самой середине неба. Воздух дрожал над полем, как тонкая прозрачная пелена, и даже ветер, обычно такой разговорчивый, притих, спрятался в высокой ржи.
В Жеребилово все знали: с двенадцати до трёх работать в поле нельзя. В это время над межами ходит Полудница — дух жары, и не любит она, когда человек спорит с солнцем.

Упрямый Степан
После полудня все уже разошлись по тенёчку, спасаясь от жары: кто на завалинку, кто в сени, где воздух хоть чуточку прохладнее. Бабушка Варвара, раскладывая на столе ломти чёрного хлеба и солёные огурцы, строго поглядывая на дверь, напутствовала внучек:
— Только не вздумайте в поле нос сунуть. Полудница нынче злая: лето на убыль идёт, вот она и сердится. Ей только дай повод — сразу обморок нашлёт, а то и вовсе разум отнимет.
Рая, Александра  сидели на лавке, обмахивались платочками и тихонько переговаривались.
- Расскажи нам про Полудницу, бабушка, - попросила любопытная Рая.
- Ну, слушайте одну историю. Может, байка, но недавно бабы рассказывали в деревне, - начала Варвара свой рассказ.
- Намедни случилось происшествие в наших краях. Перед полуднем все мужики и бабы в тенёчек спрятались от солнышка, а в это время на краю поля, у старой межевой сосны, стоял мужик из соседней деревни — Степаном его звали. Крепкий, работящий, да только упрямый. Он глянул на небо, вытер рукавом пот со лба и буркнул:
— Да что там… Ещё часок поработаю, сноп довяжу. Хлеб не подождёт.
И взялся за дело.
Сначала всё шло как обычно: снопы ложились ровно, руки работали привычно. Но стоило часам пробить полдень, как воздух вдруг стал густым, будто мёд, и дышать сделалось тяжело. Степан тряхнул головой, будто прогоняя наваждение, и тут увидел её.
Полудница шла по меже — высокая, в белом полотняном сарафане, с волосами, словно сплетёнными из солнечных лучей. Лицо у неё было прекрасное, но холодное, как стекло. В руках она держала большую медную сковороду — та блестела так, что смотреть было больно.
— Что ж ты, добрый молодец, не слушаешь старых советов? — проговорила она, и голос её звенел, как раскалённый металл. — Разве не знаешь: в полдень поле — моё?
Степан хотел ответить, да язык будто прилип к нёбу. А Полудница шагнула ближе, подняла сковороду и будто накрыла ею само небо. Сразу стало темно, хотя солнце по-прежнему палило, и в этой странной полутьме колосья казались чёрными, а тени от них — длинными и живыми.
Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, а в голове начинается звон, будто кто-то бьёт в медный колокол прямо у виска. Перед глазами поплыли пятна, потом стали появляться странные видения: будто он идёт по полю, а вместо колосьев — огненные стрелы, будто небо падает ему на плечи, и он не может ни крикнуть, ни пошевелиться.
«Обморок…» — мелькнуло в его затуманенном сознании, и он рухнул на колени, хватая ртом воздух, который вдруг стал горячим и колючим.

Полудница
В это время по дороге шла его соседка,  тётка Наталья, и случайно увидела Степана в поле.
Она выбежала на межу и обомлела: Степан сидел на коленях, обхватив голову руками, а вокруг него воздух дрожал и переливался, будто в нём плясали огненные мухи. А рядом, чуть поодаль, стояла Полудница. Теперь она выглядела иначе: не прекрасной девой, а старой, измождённой женщиной в выгоревшем сарафане, и глаза у неё были усталые, но строгие.
— Ты зачем пришла? — спросила она у Натальи, и голос уже не звенел, а звучал глухо, как в пустой бочке. — Тут не место для живых в этот час.
— Он не со зла, — ответила Наталья, не опуская глаз. — Он просто не верил, что сила бывает не только в работе, но и в покое.
Полудница усмехнулась:
— Сила в покое? Это как?
— Это когда ты знаешь, когда надо остановиться. Когда ты бережёшь себя, чтобы завтра снова работать.
Дух жары помолчала, потом медленно опустила сковороду, и сразу стало светлее, будто солнце перестало жечь и начало просто греть.
— Ладно, — проговорила она тихо. — Пусть живёт. Но пусть запомнит: полдень — это не время для работы. Это время для тишины.
Наталья подбежала к Степану, плеснула ему в лицо холодной водой. Он вздрогнул, открыл глаза, и взгляд его постепенно стал осмысленным.
— Где я?.. — прошептал он.
— Ты на меже, — сказала Наталья. — А теперь давай-ка домой. И больше в полдень в поле не ходи.
Он кивнул, тяжело поднялся, оперся на её плечо, и они пошли по тропинке, а за их спинами Полудница всё стояла, пока не растворилась в дрожащем воздухе, будто её и не было.
Вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в розовые и золотые тона, Степан сидел на лавке у избы, пил травяной отвар и тихо говорил:
— Никогда не думал, что тишина может быть такой сильной.
Бабушка Варвара завершила свой рассказ:
— Вот и запомните: сила не только в крепких руках, но и в мудром сердце.

Ягодный пирог
К вечеру, когда солнце уже не пекло, а ласково грело, Александра и Рая принялись печь пироги. Тесто было мягкое, послушное, будто само хотело стать чем-то хорошим. Пироги лепили с любовью: одни — с малиной, сладкие и сочные, другие — с калиной, чуть горьковатые, но такие родные, что от одного запаха становилось тепло на душе.
А когда пироги подрумянились, по деревне пошёл такой аромат, что парни сами потянулись к избе Кудрявцевых. Кто-то пришёл просто поздороваться, кто-то — помочь донести дрова, а кто-то — просто послушать, как девушки смеются.
И тут Александра, хитро прищурившись, сказала:
— Есть у нас примета: кому пирог с малиной достанется — того ждёт страстная любовь и удача в  делах. А кому с калиной — тот узнает, что такое безответная любовь. Но и в ней есть своя правда: она учит терпению и доброте.
Парни заулыбались, зашумели, стали тянуть пироги, смеясь и поддразнивая друг друга.
Вячеслав, высокий и спокойный, подошёл к Александре и тихо спросил:
— А ты какой пирог себе оставила? Может и мне какой пирог остался?
Александра рассмеялась:
— Я себе никакой не оставляла. Я их для всех пекла. Пусть кому какой достанется — значит, так и надо.
Он улыбнулся, взял пирог с калиной и сказал:
— Пусть будет калина. Пусть сердце будет крепким, а не только сладким.
Тут к ним подошла Рая — тихая, но с глазами, в которых всегда будто пряталась какая-то тайна. Она протянула Вячеславу маленький букетик полевых цветов:
— На, возьми. Пусть этот день будет добрым.
Вячеслав взял букетик, кивнул ей благодарно, и Рая вдруг поняла, что в этом и есть настоящая дружба — не в громких словах, а в тихом деле, в добром взгляде, в пироге, который ты делишь с тем, кто рядом.

Бабушкина мудрость
Когда все наелись пирогов, когда парни разошлись по домам, а в избе стало тихо, бабушка Варвара села у окна, посмотрела на закат и сказала:
— Хороший день был. И ягоды собрали, и хлеб пожали, и пироги напекли. А главное — друг друга не забыли. В этом и сила Калинники;Малинников: лето прощается, но не уходит совсем. Оно остаётся в варенье, в хлебе, в памяти, в добрых делах.
Рая села рядом, прислонилась к бабушкиному плечу и подумала, что теперь она точно знает: праздник — это не только яркие ленты и звонкие песни. Праздник — это когда ты делаешь что-то своими руками, от чистого сердца, и делишься этим с теми, кто тебе дорог.
Она потрогала льняной мешочек с пёрышком и улыбнулась. Ей казалось, что Заря где-то там, высоко в небе, тоже улыбается и шепчет: «Ты всё делаешь правильно».

Лесные чары
Солнце садилось, и длинные тени легли поперёк тропинок, будто кто-то нарочно хотел их запутать. Вячеслав накинул на плечо холщовую сумку, взял острый нож для подрезки веток и тихо вышел за калитку. В Жеребилово к Калинникам;Малинникам было принято запасать свежие берёзовые веники: говорили, что августовский лист крепче держится, а пар от него мягче и добрее.
— Только не уходи далеко, — предупредила бабушка Варвара, выглянув из окна. — Лес нынче не простой — он лето провожает, а перед прощанием бывает капризным.
Вячеслав только улыбнулся:
— Да я к старой берёзовой роще и назад. К ужину буду.
Но лес будто не хотел его отпускать. Стоило ему свернуть с широкой тропы на узкую, что вела к любимой берёзовой полянке, как тропинка вдруг стала петлять, будто сама себя кусала за хвост. Он шёл уверенно, но через несколько минут понял, что знакомые приметы куда-то пропали: не было ни поваленного дуба с лишайником, ни камня, похожего на спящего медведя.
А потом из-за деревьев стали доноситься голоса. Сначала он подумал, что это деревенские ребята балуются, но голоса были не мальчишеские — они звенели, как вода в роднике, и тянули его всё дальше в чащу.
— Вячеслав… сюда… тут самые лучшие берёзы…
Он обернулся — и увидел Марью. Она стояла между стволами, в белом сарафане, с распущенными волосами, и смотрела на него так, будто знала о нём всё, даже то, чего он сам о себе не помнил.
— Марья? — он шагнул к ней. — Ты что тут делаешь одна?
Она чуть наклонила голову, улыбнулась не по-нашему, слишком широко, и прошептала:
— Иди за мной. Тут есть одно место… там такие ветки… ты не найдёшь нигде лучше.
И он пошёл. Ноги будто сами несли его, а в голове становилось всё тише, будто кто-то осторожно вынимал из неё все мысли, оставляя только одно: «Иди за ней».
Тропинка становилась всё уже, кусты хватали его за рубаху, а голоса вокруг звенели и смеялись. И вдруг он понял: это не Марья. Это не её голос. Это лес играл с ним, путал следы, тянул вглубь, где земля становилась зыбкой, а воздух тяжёлым.
«Кикиморы лесные и русалки речные», — вспомнились ему бабушкины слова. Они не злые сами по себе, но любят путать, морочить, заставлять забыть дорогу домой. А если человек забудет, кто он и откуда, лес его больше не выпустит.
Он остановился, крепко сжал в руке нож — не чтобы рубить, а чтобы почувствовать: я здесь, я живой, я помню.
— Я не пойду дальше, — проговорил он вслух, будто бросая слова в темноту. — Я помню свой дом. Я помню маму, бабушку, Раю, всех наших. Я не чужой здесь.
И лес будто обиделся. Ветви зашумели, как сердитые женщины, а где-то рядом тихо хихикнули невидимые голоса.

Марья-спасительница
А в это время Марья, которая и правда была в лесу, но совсем в другой стороне — собирала последние цветы для венка, — вдруг почувствовала, как воздух стал тяжёлым, а птицы разом замолчали. Она подняла голову, прислушалась и поняла: кто-то в беде.
Она знала эти места как свои пять пальцев. И она знала, как лес морочит путников: показывает знакомые лица, шепчет родные голоса, чтобы увести туда, откуда не возвращаются.
Марья побежала по тропинке, не разбирая дороги, только чувствуя сердцем, где искать. И вскоре она увидела его: он стоял посреди маленькой полянки, бледный, с крепко сжатым ножом, и смотрел перед собой так, будто пытался удержать мир от того, чтобы он не рассыпался.
— Вячеслав! — крикнула она, и голос её был настоящим, живым, человеческим.
Он вздрогнул, обернулся, и в глазах у него мелькнуло узнавание — сначала робкое, потом сильное, как свет.
— Марья… — прошептал он. — Это правда ты?
— Правда, — она подошла, взяла его за руку, и он почувствовал, как тепло от её ладони прогоняет липкий холод морока. — Пойдём. Я тебя выведу.
Лес не хотел их отпускать. Тропинки снова начали петлять, кусты будто нарочно цеплялись за подол её сарафана, а из темноты снова доносились хихиканья и шёпот:
— Останься… тут хорошо… тут тихо…
Но Марья не слушала. Она шла уверенно, будто видела сквозь деревья, и шептала:
— Не смотри на то, что кажется. Смотри на то, что есть. На мою руку. На землю под ногами. На звёзды, что уже зажигаются.
И постепенно лес сдался. Тропинка стала шире, кусты расступились, и впереди мелькнул просвет — там, где речка Шача тихо пела свою вечную песню.
Когда они вышли на опушку, Вячеслав остановился, глубоко вдохнул чистый воздух и вдруг рассмеялся — тихо, с облегчением:
— Вот ведь… чуть не пропал из-за берёзовых веников.
Марья улыбнулась:
— Зато теперь знаешь: лес любит смелых, но не любит гордых. Он проверяет: помнишь ли ты, кто ты и кому ты нужен дома.
Вячеслав проводил её до дома и со спокойной душой зашагал по тропинке домой.

Возвращение домой
Дома его уже ждали. Бабушка Варвара, увидев Вячеслава, только кивнула, будто ничего другого и не ждала:
— Ну вот. Значит, лес тебя проверил и отпустил. Главное, что ты дорогу домой не забыл.
Анна Арсентьевна поставила перед Вячеславом кружку тёплого молока с мёдом:
— Пей. Пусть из головы уйдёт всё, что лес туда нашептал.
Рая сидела тихо, слушала, как Вячеслав рассказывает про голоса и про то, как Марья его нашла, и думала о своём пёрышке. Ей вдруг показалось, что оно тихонько светится в мешочке, будто говорит: «Иногда свет — это просто добрый голос, который зовёт тебя назад».
Александра толкнула её в бок и прошептала:
— Видишь? Пирожок с калиной не зря ему достался. Он узнал, что такое испытание, и не сломался.
Рая улыбнулась:
— А Марья — она как Заря: приходит, когда нужна.
Бабушка Варвара, услышав это, тихо сказала:
— В нашем мире чудеса не приходят к тем, кто их ждёт, сидя на лавке. Они приходят к тем, кто идёт вперёд, не теряя сердца. И к тем, кто не боится пойти искать другого, когда тот пропал.
Вечер опустился на деревню мягко, как тёплый платок. В избе пахло пирогами, мёдом и дымом, а за окном уже сгущались сумерки.
И Рая, укладываясь спать, снова потрогала льняной мешочек с пёрышком и подумала: «Мир большой, и в нём есть и добрые силы, и недобрые. Но если рядом есть те, кто помнит, кто ты, и кто готов тебя найти, — никакой морок не устоит».
А над Жеребилово опускалась тёплая августовская ночь, и звёзды зажигались одна за другой, будто подмигивали: «День прошёл. И вы его прожили правильно».

Продолжение следует