Великое искусство непричёмыша

Великое искусство непричёмыша

Мастерство это особое — уметь так вывернуться, чтоб и в ответе быть, и в стороне остаться. Сидит такой человек в тихом кабинете, где даже мухи от скуки не жужжат, слова в ряд выстраивает, как забор городит. И забор тот высокий, гладкий, ни зацепиться, ни перелезть. Каждое слово — как кирпич, обожжённый в пламени равнодушия.

И он начал писать. Пальцы, не знавшие мозолей, порхали по стеклу.

«Так получилось, что недавно мне пришлось переехать в Коношу...» — вывел он первую строчку.

Вот оно, пошло! Главное правило непричёмыша — сразу откреститься от прошлого. Я, мол, тут человек новый, я этой грязи не месил, я этих тридцати пяти лет обещаний не давал. Я — гость. А раз гость, то и спроса с меня нет, зато право судить — первое. Это ведь как удобно: сразу все прошлые грехи с себя стряхнуть, как пыль с ботинок на пороге. Был район до него, будет после, а он сейчас — просто гость, который «удивлён».

«Меня реально удивило, сколько злости у людей...» — писал он, и на губах играла тонкая, едва заметная усмешка.

И этим своим удивлением он людей, как крапивой, по лицу хлещет: что ж вы, мол, злые такие? Что ж вы в интернете лаетесь, как собаки цепные? Он не видит за этой злостью отчаяния, не слышит, как в этой ругани захлёбывается последняя надежда. Для него это просто «негативный контент», шум, мешающий пить утренний кофе.

А дальше — самый искусный ход, вершина чиновничьего пилотажа. Он вину, как тяжёлый мешок с мокрым песком, с плеч власти на плечи простого мужика перекидывает. «Начните с себя», — пишет, и перо его не дрогнет. У тебя крыша течёт, и тазы по всему полу расставлены? А ты не мусори на улице. У тебя дороги нет, и скорая вязнет в колее, не доехав до больного? А ты не ругайся, будь позитивнее. Это ведь великая наука непричёмыша: сделать так, чтобы голодный сам себя виноватым почувствовал за то, что у него в животе урчит. Он мастерски подменяет понятия: технический провал, отсутствие грейдера и воровство на подрядах он превращает в «недостаток культуры» у населения.

И ведь как поёт! Про сроки, про даты, про то, что «Москва не сразу строилась». Он эти даты, как яркие заплатки, на старую, насквозь прогнившую и дырявую жизнь лепит. Ему про сорок лет ожиданий кричат, про поколения, выросшие в этой грязи, а он в ответ — про пятое августа. И так складно у него выходит, что завтрашний день у него всегда чистый, умытый росой, а вчерашнего — вроде как и не было вовсе. Нет этих десятилетий безделья, нет брошенных на ветер миллионов. Есть только «геодезическая подготовка» и «плановые работы».

Самое же горькое в этой роли — это холод. От каждого слова, от каждой запятой могильным холодом веет. За буквами ни души, ни капли живой боли, ни тени сочувствия — одна только сухая, как вобла, «объективность». Он поучает бабу, у которой за домом дерево упало и балконы посносило, как ей правильно к жизни относиться и кто там по регламенту ветки убирать должен. Он учит мужика, который всю жизнь на лесоповале спину гнул, терпению и смирению.

Стоит такой непричёмыш над обрывом, смотрит сверху вниз, как люди внизу в жиже карабкаются, ногти ломают, и советы даёт, пальчиком грозит: «Вы поаккуратнее там, не шумите, имидж района не портите, инвесторов не пугайте». А сам и пальцем не пошевелит, чтоб верёвку кинуть или руку подать. Потому что рука может испачкаться в настоящей, не интернетной грязи. А непричёмышу пачкаться никак нельзя. Ему надо чистеньким, в отглаженной рубашке, до следующего назначения досидеть, до нового кабинета, где он снова будет «удивлённым гостем».

И летит этот пост над притихшим районом, над разбитыми в хлам улицами, где фонари через один горят, как пустой фантик от дорогой конфеты. Красивый, блестящий, на солнце переливается, а внутри — пустота, пшик. И понимает народ, читая эти строки между строк: опять их обтекли, опять их за скобки вынесли, как ненужное слагаемое. Потому что правда — она всегда корявая, с мозолями, с запахом пота и махорки. А ложь непричёмыша — она всегда причёсанная, гладкая, стерильная и... абсолютно ничья. Она не болит, не плачет и не строит. Она просто существует, чтобы прикрыть собой зияющую дыру там, где должна быть совесть.