Янка. Глава 1

Когда Янке говорили, что все люди равны, она фыркала и морщилась, будто бы от этих слов, да и от самого говорящего, подванивало тухлятиной. «Равны! Как же! Одного в батистовые пелёнки наряжают, не успел он родиться, а других в застиранные тряпки заворачивают», — думала Янка и тут же себя корила за несправедливость гневных слов и враньё. Нет, мама не пеленала бы её в старьё. Наверняка и Янку с самого её первого дня заворачивали в тончайший батист, а вот в том, что произошло потом виновата, конечно же, не мама, а исключительно несчастливая Янкина судьба! Батист... Богатое и нежное слово, оно завораживало Янку непонятным шиком и тонкостью. Бывают ли батистовые пелёнки? Да и что это за материал такой? Этого Янка не знала, она лишь помнила, как мама обещала сшить ей красивую, батистовую, белоснежную блузку, и словно своё не сдержала, не успела.
   — Насколько она будет белой? — спрашивала Янка маму. — Как мороженое?
   — Нет! Она будет белой, как снег на вершине Эвереста!
   — Что такое Эверест? — тут же интересовалась Янка, и её сердечко замирало, восторгаясь новым, диковинным словом и осознанием маминой мудрости.
   — Самая высокая гора на свете.
   — Самая высокая? А какая самая глубокая? — прикидывалась Янка дурочкой лишь для того, чтобы услышать тихий, ласковый мамин смех.
   — Самая глубокая гора? Не знаю, может быть это уже и не гора будет, а яма? — послушно смеялась мама и целовала Янку в макушку.
   Такими и были их разговоры, словно мамино вязание: петля за петлёй, слово за слово цеплялось так причудливо, что потом уже было и не вспомнить, а с чего всё начиналось? С какого вопроса?
   Мама... Нежная, ласковая, красивая... Руки ловкие, волосы длинные, глаза печальные, мудрые... Как вспомнит её Янка, сразу в груди давить начинает, и в горле словно комары копошатся, это рыдания на волю просятся.
   — Зачем себя растравляешь? Поплакала и будет! Мать уж не вернешь! — так однажды строго сказала Янке мачеха, увидев, как падчерица льёт слёзы над семейной фотографией: молодые и счастливые мама, папа и она сама, Янка — удивлённого вида младенец с пузатыми щеками. Так мама говорила, а когда её поправляли, мол, чушь какая, пузатые щеки, лишь губы поджимала. «Как хочу, так и говорю! Я не на трибуне!» — отмахивалась мама от ярых сторонников правильной речи. А Янке нравилось это выражение, правильное же, ёмкое! Ну и что, что так не принято говорить?
   — Я не растравляю, просто...
   Как объяснить этой чужой тётке свою боль? Сказать ей, чтобы представила, как её родная доченька помрёт и прочувствовать, каково будет смиренно это принимать и не растравлять себя? Янка разок так и сделала и огребла оплеуху от мачехи.
   — Вот скотина! Я к ней по-человечески, а она... Каркает ещё! Дрянь! — ругалась мачеха, но быстро успокаивалась. Наверное из-за этой своей отходчивости и короткой памяти она и смогла жить с алкоголиком — родным Янкиным папашей.
   В общем, жизнь у Янки была как в сказке рассказывают: безвольный отец, злая мачеха и её дочка, тоже злющая. А потом прилетела волшебная фея и... Так иногда мечтала Янка, позволяя себе хоть на несколько минут представить абсолютно невероятное развитие событий. Ну может же такое случиться, верно? Сказки ведь не на пустом месте возникли, значит, и у Янки есть малюсенький шанс? Но если он и был, то не торопился воплощаться в реальность, наверное потому, что мачеха не была злой и волевой, потому что «сказочный» отец не любил прикладываться к бутылке, как это обожал делать Янкин папаша и, конечно же, потому, что если сказка почти никогда не становится былью, на то она и сказка, иначе бы Янкина жизнь сразу сложилась ладно и ровно, как и положено, и не было бы ни слёз, ни мачехи и её дочки.
   Янкины родители были сиротами. Мама своих родителей не помнила, даже толком не знала, что с ними произошло. Погибли, но где, как? Родственники почему-то не захотели брать сироту, зачем кому-то обуза? И общаться не хотели, мама и думать про них забыла. «Зато никому ничего не должна!» — так она любила говорить. Мама во всём искала только хорошее, светлое, и даже находила. Только в тяжко пьющем папе никак не могла увидеть ничего доброго. А ведь когда-то они полюбили друг друга, поклялись в вечной верности и поддержке. Папины родители умерли, когда он школу закончил. Там была какая-то тёмная история, о которой он не любил говорить. Рассказывал, что произошёл несчастный случай, и теперь на всём белом свете у него осталась лишь одна дальняя родственница, папа называл её тёткой, но кем она на самом деле ему приходилась, папаша не знал. Мама говорила, что та тётка была человеком добрым и отзывчивым и даже разок приглашала их всех в гости.
   — Ты тогда совсем крохой была, ничего не запомнила!
   Янке хотелось, очень хотелось снова соврать, что всё она помнит: и морской песок, и грозное, огромное море, и персики настолько спелые, что их шершавая шкурка слазит от малейшего прикосновения, и вкуснейшую уху, сваренную на костре прямо на берегу, и добрую тетю Аню, и её заносчивого, противного сына... Так Янка разок маме и выдала и долго спорила, утверждая, что это всё её, самые настоящие воспоминания, а не пересказ маминых рассказов. Они даже слегка поругались, потому что жадная мама никак не хотела расставаться со своей памятью, так подумала Янка и решила больше не придумывать, она ведь действительно ничегошеньки не помнила. От того отдыха, да и от самой родственницы, остались лишь фотография и письмо, в котором тетя Аня писала о своей тяжелой болезни, о том, что скоро умрёт, а Янкиной маме оставляет на память золотое колечко, ковёр и шубу. «Когда приедешь со мной прощаться, Славик тебе всё отдаст», — так было сказано в письме.
   — Я написала ей ответ, предлагала приехать и помочь, если это нужно и, конечно же, пожелала здоровья. Но тётя Аня моё письмо не успела прочесть.
   — А шуба, кольцо и ковёр? — Янка не была жадной, но эти вещи могли бы подтвердить реальность и того отдыха у моря, и самого существования загадочной родственницы.
   — Когда пришла телеграмма, в которой говорилось о смерти тёти Ани, ты болела ветрянкой, и я никак не могла тебя оставить, поэтому на похороны полетел только папа. Вернулся и сказал, что ничего ему не дали.
   Уже позже, когда Янка вспоминала (или заново придумывала?) каждый разговор с мамой и обсматривала все сказанные слова со всех сторон в поисках скрытых посланий, предсказаний и тайного смысла, она подумала, что отец вполне мог пропить это нехитрое наследство, а маме соврать.
   — Жалко, шуба тебе очень пригодилась бы, — сказала тогда Янка маме. — И ковром холодную стенку можно было бы закрыть.
   — А колечко как бы ты пристроила? — улыбнулась мама и прижала Янку к себе, словно боясь, что дочь может исчезнуть.
   — Колечко ты бы носила каждый день, чтобы красиво было! Вот вырасту и куплю тебе и шубу, и ковёр, и колечко! — пылко пообещала Янка, но, как и мама, слово своё сдержать не сумела.
   Мама умерла, когда Янке было девять лет.
   — Не берегла себя, не лечилась, тебя родила, хотя врачи строго-настрого это запрещали, вот сердце и не выдержало, — так Янке потом пояснила мамина лучшая, как она утверждала, подруга, которая немного позже и стала Янкиной мачехой.
   — Сгубил голубку этот негодяй-алкоголик! Тянула, бедняжка, всю семью на своём горбу! Сколько раз она мне жаловалась, мол, баба Фрося, денег даже на хлеб нет, всё, паразит, пропил, а до получки ещё неделя! Я, конечно же, и рупчик ей иногда давала и крупой делилась, а как иначе? Но ты не думай, мамочка твоя всегда этот хлеб отрабатывала! Руки-то у неё золотые были! Что пошить, что связать, что угодно сделать могла! Вот, смотри, и скатёрка, и вот этот халат, и шапка, всё она, твоя мамочка, царствие ей небесное! — так Янке говорила соседка, баба Фрося и тяжело вздыхала, называя Янку сиротинушкой.
   Чья правда была верней? Наверное обе. И сердце у мамы с детства больное было, и отец её кровь пил также лихо, как и водку, и работала мама много (отец на работах не держался, поэтому почти всю мамину получку с боем забирал и пропивал, вот и крутись, как хочешь). Днём на фабрике, а вечером спину гнула над машинкой, чтобы заработать Яночке на школьные обеды, портфель, краски и пластилин, чтобы всё было как у людей! Чтобы ни один человек не мог кинуть на Янку жалостливый и презрительный взгляд. Жалость — вот, что ненавидела мама и Янке это своё чувство передала.
   — Ешь всё, что дают в столовой, поняла? Доедай до крошки! — так Янку строго поучала мама, а Янка уже знала, что маму надо слушаться не потому, что она старше, а потому, что опытнее и мудрее. Да и уговаривать Янку не надо было! Обеды в школе были вкусные, а хлеба можно было брать столько, сколько захочешь. И в кармашек фартука можно положить несколько кусков, никто не ругался и не запрещал. А если ещё и тайком забрать кусочки масла, которое некоторые глупые одноклассники отказывались есть, то вот он и ужин, Янке и маме, и отцу, если он домой придёт, а не приползёт «на бровях», как обычно. Хлеб с маслом, чай с сахаром, яйцо всмятку. Королевский ужин!
   — Ты моя добытчица! — мама, сглатывая слёзы, ела принесённый Янкой бутерброд. — Вот расплатится соседка за платье, сошью тебе белоснежную блузку из тоненького батиста! И будешь ты самой красивой девочкой!
   Красивой! Вот в это Янка не верила, так как от язвительных соседок уже знала, что природа на ней отдохнула.
   — Не слушай этих грымз! — разозлилась мама, когда Янка спросила её, почему это плохо, когда природа отдыхает, она ведь сил набирается, так в школе объясняли. И почему так злобно смеялись сплетницы, говоря, что Янка то ли приёмыш, то ли в страшилу соседа пошла, ведь у таких красавцев как её родители, такая обезьяна не могла уродиться. — Ну, я им сейчас расскажу!
   Мама в тот вечер устроила во дворе грандиозный скандал, после которого ей пришлось вызывать скорую и даже ехать в больницу.
   — Всё из-за вас, — слабо сказала мама соседкам, когда её на носилках выносили из подъезда, — если со мной что-нибудь случится, прокляну навеки, будете в аду котлы носами чистить.  А вашими погаными языками и бродячие псы побрезгуют.
   — Нужна ты нам была! — тихонько вякнула самая отважная, а мама вперила в неё взгляд и что-то тихонько простонала. У этой соседки потом внук ногу сломал, поэтому Янкину маму стали считать чуть ли не ведьмой, сказав, что глаз у неё дурной, злой.
   Что было полнейшей брехнёй. Глаза у мамы были добрыми, красивыми, а вот то, что Янка от своих родителей взяла все их черты и каким-то абсолютно не понятным и не волшебным способом переплавила их в свои карикатурно-страшные, было, к сожалению, абсолютной правдой.
   Как так получилось, что узкие, миндалевидные мамины глаза на Янкином лице превратились в заплывшие зенки? А папины пухлые губы? Почему они на Янкиной физиономии смотрелись так, словно девчонка воровала мёд у пчёл и была изрядно ими покусана? А мамин изящный носик? Почему он превратился в нахальную картофелину? А волосы? У папы они были шелковистыми, послушными, тонкими. У мамы — вороная грива, густая и богатая. А у Янки? Жёсткая, неподатливая мочалка, которую как ни причёсывай, как ни стриги, всё равно принимает форму неопрятного вороньего гнезда. А фигура? Откуда у Янки такие короткие ноги и где её талия? Почему она напоминает циркового уродца? Разве от большой любви родятся такие дети?
   Мама говорила, что когда-то она папу очень любила, больше жизни.
   — Я ведь сюда приехала на заработки. Думала, поработаю немного и уеду, здешний климат мне не очень подходит. А потом встретила его. Красавец такой был! А как за мной ухаживал! Влюбилась сразу, по уши!
   Эх, про уши мама зря сказала! Янка тут же подумала, почему так произошло, что у неё самой такие большие и страшные уши.
   — Уговорил меня остаться, а потом мы и поженились. Хорошо сначала жили, ладно. А потом...
   Мама умолкала и безуспешно пыталась понять, почему Янкин папа стал выпивать. Сначала понемногу, говорил, что замёрз на работе, что согреться надо и от простуды уберечься. Потом ещё какие-то очень важные и правдивые причины находиться стали. И всё нарастало постепенно, незаметно. И вот уже почти каждый день он не совсем трезв, а вот первая пропитая получка, а вот и первый скандал и первая оплеуха, которая почему-то маму не протрезвила. Как забавно! Протрезветь должна была именно она! И бежать, бежать, бежать! А куда? В родной город, где никого уже не знаешь? Где жить? Ладно бы самой, но ведь ребёнок маленький! И ни единой родной души на всём белом свете! Что было делать? Терпеть, надеяться на то, что наступят добрые перемены, что водка в доме переведётся, а любимый муж станет прежним: добрым, любящим, ласковым. Янкина мама слишком поздно поняла, что сглупила, что поверила в мираж, мыльный пузырь и что лучшая, как она сама себя называла, подруга верно обзывала её наивной дурочкой.
   — Снова с фингалом? Ну-ка, дай я тебе получше его пудрой замаскирую. Ох, подруженька, что же ты всё это терпишь? Уж я бы на твоём месте давно ушла или же сдачи разок дала! — так говорила маме будущая Янкина мачеха, которая позже вышла замуж за пьющего вдовца по двум причинам: во-первых, очень уж хотелось пожить в законном браке, дочку ведь в подоле принесла (да, страннее причину тяжело придумать), а во-вторых, доказать всем на этом и том свете, что всё зависит от женщины, и почти никогда не трезвеющий Янкин папа вмиг бросит страшную привычку, пожив с новой женой. Покойная ведь его не ценила, наверняка! Вот и катился мужик под откос, зато теперь...
   — Бросай ты его! Руки у тебя золотые, не пропадёшь! — убеждала подруга.
   — А вдруг случится что со мной? Яночка с кем останется? — пророчила мама свою судьбу. — А так с отцом будет, не пропадёт.
   Янка и не пропала. Погоревал папаша, горе залил так качественно, что с очередной работы турнули, хорошо ещё, что снова «по собственному желанию»,  то есть «по жалости», хоть трудовую книжку статьёй не испоганили.
   — А таких токарей как я, днём с огнём не сыщешь! Что, не веришь? Да завтра же приползут и будут умолять, чтобы я к станку стал!
   Я, я, я... Как же Янке опротивело это коротенькое слово. Папаша кроме своего «я» и бутылки вообще ничего не видел! Ненадолго очнулся, женился на маминой подруге, сказав, что делает это ради единственной дочери-сиротинушки, чтобы, значит, женская рука в доме присутствовала и снова вернулся к своей вечной любви —  стакану.
   Мачеха поначалу старалась, очень старалась отвратить мужа от сорокоградусной страсти. И ремонт затеяла, да так ловко и быстро всё сделала, что никто потом и понять не мог, а что именно изменилось в старой квартире. И готовила сначала каждый день, и сама наряжалась, чтобы мужнин глаз усладить, и деньги зарабатывала, вязала и шила. Мастерицей она была не плохой, но до Янкиной мамы ей было далеко. Все вещи, выходящие из мачехиных рук, были какими-то блёклыми и словно поношенными. Не было в них жизни. Так тайком думала Янка и отчаянно хотела, чтобы мамина любимая швейная машинка (один единственный раз мама взбунтовалась и даже подняла на отца руку; это случилось однажды ранним утром, когда он хотел вынести из дома эту машинку, такую пощечину муженьку влепила, что он даже похмельем перестал маяться и потом с неделю еще смотрел на маму удивлённо-уважительно) сломалась, чтобы не служила она верой и правдой чужой тётке.
   — Твой папаша, как гнилой лук из нашего «овощного», — однажды сказала Янке баба Фрося, которая любила сравнивать всех людей то с кошками, то с картошкой, то с ветром или снегом, а то и с луком. — Смотришь, вроде бы целый, порядочный лук, а начинаешь чистить, глядь, внутри всё порченное, вонючее. Вот такой у тебя отец. Трухлявое у него нутро. До поры до времени оно не проявлялось, зато сейчас видим его во всей красе. Мачеха-то как? Уже смирила гордыню?
   Янка эти речи не совсем понимала, ясно было, что баба Фрося папу ругает, а вот при чём здесь лук и какая-то гордыня? Янка не знала, что ответить и просто рассказывала, как они живут:
   — Таньку мне велено называть сестрой. Но она же мне никто, правильно?
   — Конечно! Ладите? Не ссоритесь?
   И снова Янка не знала, что сказать. «Сестра» оказалось злыдней, но злилась не на Янку или мать или отчима, а на саму жизнь и больше всего хотела показать всему миру, как он несправедливо с ней, Танькой, поступил, загнав её в эту семью. Ладят ли они с Янкой? Наверное. А как можно поругаться, если сестрица смотрит на тебя, как на пустое место, но не потому, что ты — это ты, а оттого, что все силы брошены на то, чтобы выбиться в люди и разговоры некогда разговаривать, да ещё и с такой тупой страхолюдиной, как Янка, которая ничем помочь не может. Всё это Янка поняла немного позже, а пока просто привыкла к тому, что Танька смотрит сквозь неё и обращается к Янке лишь тогда, когда ей что-то нужно.
   — Не ссоримся, — врала Янка, не зная, как объяснить странные отношения с названной сестрой. А потом и вовсе умолкала, вспомнив, что баба Фрося хоть и любила маму, но язык у соседки без костей (так говорила мама) и всё, что сейчас скажет Янка, будет тут же известно всему двору, а потом и мачехе.
   — Ну? — баба Фрося толкала Янку в бок. — Чего молчишь?
   Янка пожимала плечами и убегала. Ей бы хотелось довериться бабе Фросе, но природное чутьё предостерегало, запирало рот на замок и делало Янку молчаливой букой, зверёнышем.
Продолжение следует.
©Оксана Нарейко