64. Семейная жизнь

1990-й год. В квартире на Суворовском живёт 8 человек. У всех есть своя площадь, нашу и общую площадь убираю я. Все готовят на кухне и уходят есть в свои комнаты. Не помню, чтобы были проблемы с туалетом и ванной – все успевали сделать дела, никого не задерживая. За редким исключением. У каждой ячейки свой телевизор, иногда чей-то включён слишком громко, а перегородки между комнатами тонкие.
Арина и Саша ходят в одну школу, Арина ходит ещё в художественную школу, а Саша – в музыкальную (для него были куплены пианино и баян).
Юра с семьёй заселяются в квартиру на Будапештской, и Вера закрашивает новой краской расписанные мною стены.

Я заканчиваю худграф Ленинградского пединститута, иногда пишу маслом пейзажи. Живопись понемногу удаляет меня от мужа. Она заполняет мой внутренний мир, в нём я переживаю свои удачи и промахи, планирую дальнейшую работу.

Время застоя, спокойное время, ровное как плато – мы уже спустились с горы, откуда нам видны были светлые дали, и увязаем в болоте, не зная, как выбраться и куда стремиться. Ясно, что какой-то этап жизни кончился, и начинается новый. Несмотря на ежедневную суету – ощущение пустоты, незаполненности, отсутствия стержня. Вроде всё гладко, да не ладно. Предчувствие падения…или взлёта?
На работе всё потихоньку разрушается, ничего нового никому не нужно, для меня это только имитация деятельности. Передачи я продолжаю делать с усердием, а вот работу со школами свожу до минимума. Дома я нахожусь чаще, чем где-либо, мне хорошо в квартире, здесь мой домашний очаг, который я создала по своему желанию. Желание жить в центре города, в старом доме, в котором особый запах. Я вернулась домой. Повернула голову назад, к началу жизни. И что у меня есть после скитаний в поисках прекрасного будущего? Осколки идей и лохмотья идеалов.
Что делать? Можно было писать прозу, можно было писать картины. Начав с прозы, я написала несколько глав «Романа без героя». Идея была мною давно задумана – чередовать описания житейских событий из своей жизни со стихотворениями, написанными в период этих событий. Текст формировался как мои письма к художнику, а его ответы давались только намёком. Роман я не закончила, потому что не знала, как его завершить. Рукопись сожгла.
Пробовала писать нечто о женщине, как она есть, но тоже не пошло и тоже сожгла, благо печь в моей комнате  работала исправно.
С живописью получалось лучше, написала несколько натюрмортов в стиле постимпрессионистов. Тоже сожгла всё, что не успели разобрать друзья, и разочаровалась в современном искусстве вообще.

Заболевает мой отец.
После выхода на пенсию, отец писал книгу о своей жизни, о детстве и юности, о комсомоле, хотел писать и далее. И решил для начала издать первые главы в журнальном варианте, чтобы получить отзывы и потом продолжить. Его материал не взяли, ответ редакции был таков – если бы это был документальный материал, то можно было бы рассмотреть, но в художественном виде (а отец писал именно как художественное произведение), не годится. Я читала первые главы – совершенно не интересно, примитивно по изложению и по языку. 
Папа не мог писать документально по соображениям цензуры. Я читала его дневники и помню, что он рассказывал. Это далеко не то, что можно было бы напечатать в 80-е годы.  В комсомольских организациях 20-х годов были разные люди, с противоречивыми настроениями. Происходили не только споры, но случались и жестокие избиения инакомыслящих…

Наивная, я только тогда начала понимать, что история вся наполнена ложью. Каждый новый поворот в обществе неизбежно приводит к изменению взгляда на те, или иные исторические события, история переписывается под новую идеологию.

Написать художественное произведение отец не мог, он и статьи то писал сухим канцелярским языком, всю жизнь занимался только редактированием на предмет соответствия линии партии.
Отказ редакции был очень тяжёлым ударом для папы. Он как то сник, писать перестал, сидел, читал газеты. Потом начал терять силы и умер в 79 лет, от рака печени с метастазами, а других болезней у него не было. Умер он дома, окружённый родственниками.
Это был 1982-ой год.
Отец не дожил до перестройки и распада СССР, и это было хорошо для него, потому что ему не пришлось переживать крах всех идеалов, всего, чему он посвятил жизнь.
Мама была во всех отношениях железной женщиной и стойко пережила и смерть мужа, и гибель страны. Она прожила ещё десять лет и умерла на 87-м году жизни.

На следующий год после смерти моего отца Мишину мать разбил второй инсульт. Она умерла в больнице, а муж её в это время лежал в госпитале, но вскоре вышел из него и прожил дома ещё год. В 1984-м году его тоже не стало, у него было больное сердце. Им обоим на день смерти было по 79 лет.

Ко времени смерти родителей у Миши уже была другая женщина, но, пока его мать и отец были живы, он не мог уйти из семьи. Уходя к другой женщине, он должен был бы взять стариков с собой, а захочет ли она ухаживать за ними? У неё есть свои родственники, да и квартиру пришлось бы разменивать… Почти три года продолжалась двойная жизнь – со мной и с ней, причём проходила эта мелодрама в молчании, мы долго не обсуждали ситуацию, как будто её не было.