Рассрочка

2057 год. Страна Грания.

Город пульсировал неоном и тишиной — странной, почти неестественной тишиной, в которой гул дронов казался громче крика. Над проспектами висели голографические афиши корпорации «Всё твоё»: улыбающиеся люди в лёгких одеждах пили кофе на террасах, смеялись, смотрели на закат, будто жизнь их была не сделкой, а подарком. Под картинками — крупные буквы: «Твой выбор — твоя свобода». А внизу, мелким шрифтом: «Комиссия корпорации — 25 %».
Улицы были почти пусты. Редкие прохожие шли быстро, не глядя по сторонам, словно боялись встретиться взглядами. Автоматизированные машины бесшумно скользили по дорогам — водителям здесь больше не было места. Да и почти нигде не было. Искусственный интеллект управлял заводами, офисами, больницами. Безработица росла каждый год, и вместе с ней росла очередь у здания корпорации.
Пять лет назад появился этот «сервис»: люди добровольно ставили себя на продажу. Корпорация подавала это как возможность — как шанс найти своё место в новом мире. И многие верили. Но защитники прав человека до сих пор выступали против «Всё твоё». Они устраивали митинги у стеклянных фасадов, раздавали листовки, кричали в микрофоны: «Это новый вид рабства!» Их аргументы звучали убедительно: человек на определённое время полностью переходил в распоряжение покупателя — по пунктам договора, где прописывались обязанности, график, даже условия проживания. Корпорация же невозмутимо отвечала: «Это свободный выбор. Никто никого не принуждает». И статистика будто подтверждала их слова: с каждым месяцем число обратившихся росло. В условиях, когда почти всю работу делали ИИ и роботы, для многих «Всё твоё» становилось единственной дверью, пусть и скрипучей, приоткрытой лишь на щелочку.
Арзах шёл по тротуару, чувствуя, как город давит на плечи. До больницы оставалось всего триста метров, но каждый шаг давался тяжело — не из-за расстояния, а из-за груза, который он нёс внутри. Время тикало, отсчитывая минуты до операции дочери. Сегодня Арзах решил воспользоваться той самой дверью.
Он уже побывал в камере корпорации: несколько минут неподвижного стояния, пока ИИ сканировал тело, разум, способности, здоровье. Потом на экране высветилось: 28 баллов из 100. Возраст под сорок, неприметное лицо, больная печень, колени, которые всё чаще напоминали о себе. Бывший водитель — профессия, ставшая ненужной. Машина теперь сама везла пассажира, стоило только назвать адрес.
В коридоре больницы его ждала Малагена. Арзах замер на мгновение, пытаясь запомнить её такой: с чёрными волосами, в которых уже проглядывала седина, с морщинами, которых раньше не было, с глазами, полными надежды и страха.
— Да, я себя вставил на продажу, — сказал он, стараясь улыбнуться. — Дали 28 баллов.
Малагена побледнела.
— Всего 28 баллов? — прошептала она, и в этом шёпоте прозвучала вся её боль. — Доктор сказал, если тебя купят хотя бы за 50 баллов, будет шанс спасти нашу дочь. Этого не хватит…
Арзах шагнул к ней, хотел обнять, но она отстранилась, будто боялась, что любое движение разрушит хрупкую надежду.
— Но в корпорации сказали, если клиент захочет меня, они поднимут цену, — быстро проговорил он. — Видишь, я ещё сильный, красивый…
Он попытался улыбнуться, но шутка повисла в воздухе, нелепая и горькая. Сам почувствовал неловкость, стыд за то, что пытается шутить там, где шутки неуместны.
Малагена смотрела на него серьёзно, без упрёка — только с бесконечной усталостью и тревогой.
— Нет, — тихо сказала она. — У нас каждая минута на счету. Если за два дня дочку не прооперируют, будет поздно. А мы не знаем, когда тебя купят… Может, и мне пойти себя продать?
— Нет! — твёрдо ответил Арзах, наконец обнимая её. — Кто будет ухаживать за дочкой? Ты нужна ей здесь.
Она прижалась к нему, и он почувствовал, как дрожат её плечи. Он крепче сжал объятия, не давая ей отстраниться, не позволяя страху разъединить их.
— Подожди, — вдруг вспомнил он. — Ведь меня могут выставить на рассрочку. Я сейчас позвоню. Сейчас.
Достав телефон, он набрал номер. Перед ними прямо в воздухе развернулся экран. В комнате на той стороне сидел человек в ухоженном костюме — вежливый, спокойный, будто обсуждал не судьбу человека, а погоду.
— Я хочу выставить себя на рассрочку, — голос Арзаха звучал твёрже, чем он чувствовал себя. — Пусть корпорация торгуется, если ктото заинтересуется. Из любой точки земного шара.
Сотрудник слегка улыбнулся — так, как улыбаются, когда слышат просьбу, которую слышат по десять раз на дню.
— Всё сделаем, — спокойно ответил он. — Не волнуйтесь. Договор будет составлен по стандартным пунктам, время распоряжения покупателем чётко зафиксировано, никаких нарушений. Мы строго следуем регламенту.
Экран погас. Малагена смотрела на Арзаха с болью и тревогой, будто пыталась прочесть в его лице ответ на вопрос, который боялась задать.
Арзах снова обнял её, на этот раз не отпуская. Он не показывал слёз, но чувствовал, как они подступают к глазам, обжигая изнутри. Протёр лицо, чтобы жена не увидела слабости. Потом посмотрел на неё и заставил себя улыбнуться, потому что знал: если он сломается, сломается и она, а тогда не останется никого, кто сможет бороться.
— Поверь мне, мы спасём нашу дочь, — тихо, но уверенно сказал он. — Обязательно. Я вас люблю.Очень люблю.
Малагена кивнула, не доверяя своему голосу. Она ничего не ответила, только прижалась лбом к его плечу, будто черпая силу из его слов, из его присутствия.
А за окном город продолжал жить своей холодной, сверкающей жизнью. Голограммы обещали свободу и новые возможности, дроны сновали между небоскрёбами, а в тишине коридоров больницы слышался только тихий плач ребёнка из соседней палаты и шаги медсестёр, спешащих по своим делам.
И в этот миг Арзах словно брал в рассрочку надежду: он покупал себе ещё немного времени, чтобы спасти дочь. Цена этой рассрочки была ему неизвестна — и, возможно, он не хотел её знать. Главное, что у него теперь был хоть какой-то шанс.