Арба Грибоеда

Пролог

Урок литературы.
Я тогда мало знал о Грибоедове.
«Горе от ума». 
Учили монолог Чацкого.
Потом читали пушкинское «Путешествие в Арзрум».

Строки, которые запомнил навсегда:
"Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге.
Несколько грузин сопровождали арбу.
— Откуда вы? — спросил я их.
— Из Тегерана».
— Что вы везете?
— Грибоеда."

И всё.

Лишь много лет спустя я узнал, что только 1 мая 1829 года Пушкину государевой милостью было разрешено выехать на Кавказ.
5 мая он был уже в Москве.
В Тифлис добрался только к середине июня.


Гора Мтацминда. Тифлис. Август 1829 года
Могила чрезвычайного посланника и полномочного министра России в Персии, поэта Александра Сергеевича Грибоедова.
Ветер гонит по склону сухую траву, шевелит полы сюртука Пушкина.
Рядом — граф Паскевич-Эриваньский.

— Как его везли, Иван Фёдорович? — глухо спросил Пушкин.
— С большими почестями. От Тегерана — пятьдесят всадников Кеиб Али-султана. Персидские вельможи сопровождали.
От границы — целый батальон под командованием генерала Станислава Мерлини.

Пушки салютовали при стоянках.
Во всех городах служили панихиды.
Армяне выходили толпами — благодарили за спасение.
Почести, как подобает чрезвычайному посланнику.
Так распорядился государь.

— Почести… — медленно произнёс Пушкин. — Ему они были уже не нужны. Он был иной. Не воин, павший с оружием в руках. Он тихо, без громких слов, отдал жизнь за мир. За Отечество.

И Пушкин увидел иное.
Горную дорогу.
Арбу, медленно поднимавшуюся по каменистому склону.
Два вола, понурив головы, тянули тяжёлую повозку.
Несколько грузин шли рядом, вели арбу — бережно, молча, устало.
Словно ученики, провожавшие Учителя в последний путь.
Словно Иосиф Аримафейский, приготовивший последнюю обитель.
Путь через горы был похож на путь через тернии.

Великий человек возвращался домой — не в грохоте салютов, а в тишине скорби.
Его не сопровождали речи.
Его сопровождала человеческая память.

Вернувшись домой, Пушкин запишет:
«Два вола, впряженные в арбу…»

Не дипломатический отчёт.
Не государственная хроника.
А правда сердца.
Он увидел не почести.
Он увидел подвиг.


Прошло двадцать восемь лет.
Тифлис прощался с Нино Чавчавадзе — вдовой Грибоедова, «Чёрной розой Тифлиса».

Со дня гибели мужа она не снимала траура.
По воспоминаниям близких, во время холеры она не покинула город: ухаживала за больными, перевязывала раны, подавала воду, молилась у постелей умирающих.

Ей было всего сорок четыре года.
Её похоронили рядом с мужем.

Во время отпевания один из монахов тихо произнёс:
— Он нёс людям мир. Она несла людям милосердие. Теперь они снова вместе. Навсегда.

Ветер коснулся её чёрного покрывала.
Пробежал по склону.
Тронул крест над могилой Грибоедова.


Эпилог

Но была ещё одна дорога.
4 августа 1829 года в столицу прибыл юный Хосрев-Мирза, внук Фетх-Али-шаха.
Его сопровождала пёстрая восточная свита.
Везли ковры, манускрипты, жемчужное ожерелье для императрицы, саблю для наследника престола.

Но главным даром был небольшой ларец.
В нём лежал древний алмаз «Шах» — камень весом восемьдесят восемь целых семь десятых карата.
Когда-то он украшал сокровищницу Великих Моголов.
На его гранях — имена трёх восточных владык.

Теперь ему предстояло стать знаком покаяния Персии перед Россией.

10 августа в Зимнем дворце Хосрев-Мирза в низком поклоне передал Николаю I грамоту шаха с извинениями и поставил перед императором открытый ларец.

Государь долго молчал.
Потом произнёс:
— Я предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие.

Этими словами закончился дипломатический спор двух держав.
Алмаз «Шах» остался в сокровищнице Российской империи.
Император принял извинения Персии, уменьшил контрибуцию на два миллиона рублей и отсрочил выплату.

Мир был сохранён.
Время всё расставило по местам.

Алмаз стал музейной драгоценностью.
Императорское решение — страницей истории.

А бессмертной стала не драгоценность.
Бессмертной стала медленно поднимавшаяся в гору арба.
Несколько безымянных грузин, провожавших Грибоедова домой.
Любовь молодой женщины, сохранившей верность мужу до последнего дня.

И несколько пушкинских строк, оказавшихся сильнее дипломатических актов, государственных решений и царских сокровищ.

Потому что память измеряется не каратами.
Не золотом.
Она измеряется любовью.
Любовью, о которой Нино написала на могильном камне мужа:
«Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?»



Над могилой Александра Сергеевича Грибоедова на горе Мтацминда ветер и сегодня колышет сухую траву.
Словно там, за Кавказским хребтом, всё ещё медленно тащится арба по каменистой дороге.
Та самая, которую Пушкин однажды встретил на горном перевале.
Понял — и рассказал нам о Грибоедове больше, чем могли поведать все государственные архивы.