Существуя в отражении

Пролог
 
Воздух в то утро пах нагретой травой и земляникой.
 
Мне семь. Я сидела на корточках у старой клумбы и разглядывала муравья, который тащил крошку размером с самого себя. Платье липло к коленям. Было жарко, по-летнему душно, и воздух дрожал над асфальтом, как яичница на раскалённой сковороде. Ночью прошёл дождь, и кое-где ещё блестели лужи — большие, маленькие, с радужной плёнкой от солнечных лучиков.
 
— Привет.
 
Послышался неподалёку тонкий голос, с лёгкой хрипотцой — так бывает, когда долго бегаешь. Я подняла голову.
 
Мальчик стоял прямо напротив солнца, и первые несколько секунд я видела только тёмный силуэт, обведённый золотом. Он показался мне нереальным — слишком аккуратные черты, слишком светлые из-за солнца волосы. Потом он сделал шаг в сторону, и я разглядела его лицо: круглое, с ямочкой на щечке и глазами цвета крепкого чая.
 
— Ты кто? — спросила я. Голос мой, при этом, звучал грубее, чем мне хотелось.
 
— Андре, — он ответил с лёгким акцентом, проглатывая «р», и присел рядом, не спрашивая разрешения.
 
От него пахло хлебом и чем-то сладким — может, леденцами. Мне это показалось приятным. В руке он крутил травинку с сосредоточенностью скрипача перед выходом на сцену. Не смотрел на меня — просто сидел и крутил.
 
Молчание между нами было лёгким, как тополиный пух.
 
— А я Сара, — сказала я, хоть он и не спрашивал.
 
— Я знаю, — ответил Андре и наконец поднял на меня глаза.
 
В этот момент солнце сместилось, и свет упал ровно между нами, словно кто-то провёл невидимую нить и сказал: «Вот здесь всё начнётся». Я поверила этому свету. В семь лет вообще веришь всему, не требуя доказательств.
 
Мы пошли куда-то вместе — я уже не помню, куда. Помню только, что он первым протянул мне руку, и ладонь у него была горячая, сухая, с песчинками, будто он только что играл в песочнице. Мы долго смеялись над чем-то глупым — кажется, над облаком, которое было похоже на бегемота. А потом мы остановились у большой лужи — той, что была у самого крыльца. Вода в ней была спокойная, прозрачная, и небо отражалось в ней так ясно, будто спустилось туда целиком.
 
— Смотри, — сказал Андре и показал пальцем на воду. — Мы там.
 
Я всмотрелась. Два дрожащих силуэта — один чуть ниже другого. Они колыхались, сходились и снова расходились.
 
— В отражении? — спросила я.
 
— Да. Мы будем там, даже когда вырастем, — ответил он.
 
Я хотела что-то добавить, но в этот миг ветер тронул воду, и отражение рассыпалось на сотню солнечных осколков. Я зажмурилась. Воздух всё ещё пах земляникой.

Глава 1.
 
Если у большинства людей утро начинается с проклятого звонка будильника, который они ненавидят всем сердцем, то моё утро начинается днём, часам к двум, когда солнце уже вовсю заливает обшарпанный подоконник съёмной комнаты, а снизу, с улицы, доносится грохот мусоровоза и чей-то вечный лай.
 
Я выползаю из-под одеяла медленно, словно краб, выброшенный на берег, и ещё минут десять сижу на краю кровати, пытаясь понять, зачем вообще открыла глаза. Потом босяком шлёпаю на кухню, завариваю растворимый кофе в любимой кружке и смотрю в стену, пока в голове не начинает что-то шевелиться. Процесс становится необратимым, когда голова заполняется навязчивыми мыслями о предстоящем дне.
 
Работа в книжном магазине «Маленькие радости» была единственным местом, где моя голова замолкала и могла отдохнуть. Магазинчик ютился на углу переулка — крошечный, всего три узеньких коридорчика, заставленных стеллажами до потолка. Пахло старой бумагой, пылью и мятным чаем, который миссис Галлахер, хозяйка, заваривала ровно в четыре часа дня, независимо от погоды, количества покупателей и собственного настроения. Она была женщиной лет шестидесяти, с пышной седой шевелюрой и вечным кардиганом в ромбик, который она связала сама. Её очки всегда сидели ровно на кончике носа, а в кармане всегда лежали закладки с золотым тиснением — она дарила такие каждому, кто покупал здесь книги.
 
В тот день шёл дождь. Мелкий, противный. Я пришла на смену к трём, мокрая, но довольная, тем, что надела любимый ярко-жёлтый дождевик, купленный за три доллара на гаражной распродаже.
 
Миссис Галлахер уже сидела за прилавком с чашкой чая и разгадывала кроссворд.
 
— Сара, дорогая, ты похожа на одуванчик, — сказал она, не поднимая глаз, с легкой насмешкой. — Там, в подсобке, есть сухое полотенце. И прихвати заодно шоколадное печенье, пока я всё не разгадала.
 
Я хмыкнула, стянула дождевик и отправилась в подсобку, крошечную комнатку с неизменно горящей лампочкой без абажура. Там, на коробке с непроданными детективами, лежало полотенце, а рядом — жестяная банка с домашним печеньем. Миссис Галлахер пекла его сама и всегда приносила с запасом. «Лучшее средство от плохих продаж — сытый продавец», — говорила она.
 
Посетителей в тот день почти не было. Лишь пожилой мужчина в замшевом пиджаке, который час простоял у полки с исторической литературой, но так ничего и не купил, и молодая пара, что миловалась в углу раздела поэзии, думая, что я их не вижу. А потом пришла девочка лет семи в розовой шапочке, на которой красовался большой помпон. Ее мама, с уставшим лицом, водила дочку между стеллажами, и девочка то и дело вытаскивала книги, листала страницы, пока не выбрала свою. Она прижала книжку к груди, потом подбежала к прилавку и торжественно протянула мне новенький томик «Паутинки Шарлотты».
 
— Это самая лучшая книга в мире! — заявила она. — Мама мне её уже читала. Теперь я сама буду.
 
Я пробила книгу, убрала в бумажный пакет, а миссис Галлахер, успевшая заварить себе чай, как по волшебству, извлекла из кармана закладку с золотым одуванчиком. Девочка посмотрела на подарок, потом на меня и, с улыбкой, которая получается только у детей, сказала:
 
— У Вас волосы смешные. Как у мальчика. Но вам идёт.
 
Миссис Галлахер фыркнула в свою чашку. Я улыбнулась, протянула девочке пакет и произнесла:
 
— Спасибо. Это лучший комплимент за сегодня.
 
Когда они ушли, Миссис Галлахер протянула мне мою любимую кружку, наполненную горячим ароматным чаем. Я приняла её, обхватив тёплую керамику ладонями, и сидела за прилавок, смотря как за окном зажигаются фонари. Запах ванили, шёпот дождя и тишина книг — вот из чего состояли мои вечера.
 
Сейчас этот магазинчик стал моим единственным спасением от давящей реальности. Но когда-то всё было совсем иначе.
 
«Маленькие радости» казались мне началом новой, счастливой жизни, которой мне отчаянно хотелось.
 
Помню, как устраивалась на работу. Это был чудный день. Хозяин, покойный мистер Галлахер, смотрел на меня поверх очков и спрашивал, люблю ли я книги. На что я отвечала: «Люблю, но они меня никогда не любили в ответ». Он рассмеялся и взял меня на испытательный срок.
 
В тот день я вышла с работы сияющая. Солнце стояло высоко, небо было прозрачным, и я чувствовала, что впервые в жизни у меня есть что-то своё. Не детский дом, в котором я выросла, не чужие семьи, не Андре, друг из детства, который держал меня на плаву, а моя собственная заслуга.
 
Я набрала его номер, едва выйдя за порог.
 
— Андре! Я устроилась!
 
Он ответил не сразу. Я слышала шум на фоне — уличный гул, ветер, смех прохожих. Он был где-то в городе, как и я.
 
— Поздравляю, — сказал он, и в голосе его слышалась улыбка. — Всё-таки книжный, да?
 
— Да! Представляешь? Теперь я буду пахнуть бумагой и старой пылью.
 
— Ты и так пахнешь старой пылью, — рассмеялся он.
 
— Грубиян.
 
Мы договорились встретиться в парке. Он ждал меня на скамейке у старого фонтана, который не работал уже много лет, но дети всё равно кидали в него монетки и загадывали желания. Он сидел, закинув руки на спинку скамейки, в своей любимой потёртой куртке.
 
— Ну что? — сказал он. — Отметим?
 
— Отметим, — улыбнулась я.
 
Мы купили наше любимое фисташковое мороженое в старом фургончике, который стоял у входа в парк и сели на траву около самого большого, высокого дуба. Помню, как ветер перебирал его тёмные волосы, а солнечные лучи падали сквозь листву, оставляя на лице Андре светлые пятна.
 
— Я боюсь, — сказала я.
 
— Чего?
 
— Что это не продлится долго. Что я всё испорчу, как всегда.
 
Внутри привычно зашевелился скользкий страх, который преследовал меня с детства. Когда тебя возвращают в детский дом восемь раз, ты подсознательно привыкаешь к мысли, что с тобой что-то не так. Что твой дефект рано или поздно должен проявиться вновь, погубив всё то, чем ты так дорожишь.
 
Андре внимательно и серьезно посмотрел на меня.
 
— Ты ничего не испортишь, Сара. Ты самая упрямая из всех, кого я знаю. Ты не умеешь проигрывать.
 
— Это звучит странно, — усмехнулась я.
 
— Это звучит как «я в тебя верю». Всё остальное — твоя паранойя.
 
Я толкнула его в плечо. Он засмеялся.
 
— А ты? — спросила я. — У тебя всё хорошо?
 
Он улыбнулся.
 
— У меня есть ты. Что ещё нужно?
 
— Не знаю. Может, деньги? Женщины? Смысл жизни?
 
— У меня есть смысл жизни, — он посмотрел на меня с притворной серьёзностью. — Смотреть, как ты ешь мороженое и пачкаешь нос.
 
Я провела рукой по лицу.
 
— Не пачкаю!
 
— Пачкаешь, — он рассмеялся. — Зелёное пятно, — Андре показал на свой собственный нос, — Вот здесь.
 
Я попыталась вытереть нос, но он остановил меня.
 
— Нет, не трогай. Обычно ты слишком серьёзная. А сейчас — ты просто смешная.
 
Я улыбнулась. Невозможно было быть серьезной, когда он так смотрел на меня.
 
— Обещай мне кое-что, — сказал он вдруг.
 
— Что?
 
— Что мы всегда будем вместе.
 
Я нахмурилась.
 
— С чего ты это говоришь?
 
— Просто, — он пожал плечами. — Жизнь длинная. Иногда люди меняются.
 
Я взяла его за руку.
 
— Обещаю, — сказала я. — Если ты станешь дураком, я приду и скажу тебе об этом. Со всей своей любовью.
 
— Со всей своей грубостью, — поправил он.
 
— Это одно и то же.
 
Мы доели мороженое. Он предложил купить ещё, но я отказалась. Мы гуляли по парку до самого вечера, пока небо не стало оранжевым, а тени не вытянулись длинными полосами. Он рассказывал о том, как мы когда-то, сбежали из детдома и бродили по городу, пока нас не нашли полицейские. И о том, как мы смеялись в участке над нашей воспитательницей, которую мы дразнили, называя «Лордом Волан-де-Мортом» за её сливающийся с лицом нос. Она была такой злой, что у неё дёргался глаз.
 
Когда мы уже стояли у выхода из парка, он обнял меня, и я почувствовала запах старой кожи, исходящий от его куртки.
 
Я улыбнулась.
 
— До встречи.
 
— До встречи, сестрёнка.
 
Он ушёл первым. Я смотрела ему вслед и чувствовала себя очень счастливой.
 
Тогда я ещё верила, что наше общее прошлое сможет защитить нас от любых невзгод. Ведь мы выросли в месте, где выжить в одиночку не представлялось возможным. Однако, друзей я стремилась найти скорее из-за своей жуткой жажды к общению. Болтала без умолку, влезала во все группы, которые казались наиболее активными. Но с Андре мы не просто дружили, он заменил мне семью. До него у меня не было семейных фотографий, традиций, для меня не существовало понятия «дом».
 
С ним мне очень повезло. Француз, решивший стать коренным американцем, весёлый, немного со странностью, он таскал с собой потрёпанный томик Бодлера и мог часами рассуждать о глубине его стихотворений. Ко мне он относился как к брату. Насчёт этого — да, меня часто принимали за мальчишку. В пятый раз, после того как очередная приёмная семья вернула меня обратно, я подстригла свои длинные каштановые волосы вопиюще коротко, почти налысо. В купе с этим широкие плечи и пацанский стиль сделали свое дело. Я даже вошла в историю нашего детдома как самый отвратительный ребёнок года четырежды и носила позорный колпак две недели. Но всё это беззаботное ребячество осталось в детстве, до того, как большой город начал медленно, по кусочкам, забирать его у меня.
 
Всё изменилось, когда нам исполнилось восемнадцать. Взрослый мир, шумный город, только вот я не осознавала, что люди будут совершенно другие.
 
Андрик быстро увяз в делах, о которых предпочитал отмалчиваться, а я до последнего закрывала глаза на его странные звонки и новых подозрительных знакомых, боясь разрушить нашу хрупкую связь. Но предчувствие беды крепло с каждым днём.
 
Такое беспокойство впервые охватило меня за день до моего дня рождения, когда я набрала номер Андре. Трубку взяли, но не сразу — я уже хотела сбросить, когда в динамике раздалось короткое, сухое:
 
— Алло.
 
— Привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Звоню напомнить, что завтра…
 
— Я помню, Сара.
 
Он перебил меня. Раньше он никогда не перебивал. Мы говорили часами, смеясь и договаривая фразы за двоих. Сейчас в его голосе была сталь. Холодная, гладкая, как лёд на зимней дороге.
 
— Я просто хотела спросить, — продолжила я, сглатывая, — во сколько ты придёшь? Я куплю торт с шоколадной крошкой, который ты люби…
 
— Сара, — снова перебил он. Пауза. Я услышала, как он выдохнул — нетерпеливо, будто разговор уже длился вечность. — Я не уверен, что смогу.
 
Я замерла.
 
— Что значит «не уверен»? — спросила я. Собственный голос показался чужим, слишком высоким, слишком тонким. — Ты же обещал. Каждый год ты обещаешь, и каждый год ты приходишь.
 
— Люди меняются, Сара.
 
В его голосе мелькнуло что-то — не раздражение, нет. Что-то более тяжёлое. Усталость. Или вина. Я не могла понять.
 
— Андре, — сказала я тихо, почти умоляя, — ты — единственное, что у меня есть. Ты знаешь это.
 
В трубке повисла тишина. Такая долгая, что я проверила, не прервалась ли связь. Нет. Он просто молчал. И это молчание было хуже любого отказа.
 
— Я позвоню, — сказал он наконец. Голос стал мягче. — Ладно? Завтра позвоню.
 
— Ты не придёшь? — спросила я, понимая ответ раньше, чем он прозвучит.
 
— Я позвоню, Сара.
 
И он сбросил.
 
Я знала, что он ввязался в плохую компанию. Всё это года три назад меня очень волновало. Мы часто ссорились. Я пыталась выяснить что происходит, поговорить. Он лишь больше отдалялся. Честно говоря, я ждала чего-то подобного — какой-то маленькая часть меня знала, что это случится. Но сердцем я надеялась на лучшее. Много раз пыталась объяснить ему, что хорошо, а что плохо, но потом поняла: устанавливать правила для взрослого, самостоятельного человека — не моя привилегия.
 
Надо было купить торт. С шоколадной крошкой. Потому что он может передумать. Он придёт. Он должен прийти.
 
Но он не пришёл.
 
Я сидела на кухне одна. Торт стоял на столе — шоколадный, с крошкой, тот самый, который он любил. Я купила его утром, пока он ещё был свежим. Поставила в холодильник, чтобы крем не растаял. Достала заранее и зажгла свечу.
 
Маленькое пламя дрожало на кончике фитиля, отражаясь в моих глазах. Я смотрела на него и ждала. Минута. Двадцать минут. Час.
 
Я позвонила ему два раза в одиннадцать вечера. Он сбросил. На третий раз я услышала долгие гудки. А потом его уставший голос:
 
— Сара, я занят…
 
И всё. Не было «с Днём Рождения» или надежды на «позже». Просто звенящая тишина.
 
Пламя свечи дрожало, вытягивалось вверх, дробилось на тысячи крошечных искр. Воск начал плавиться, стекать по белой глазури, превращая праздник в руины.
 
Я ждала. Не знаю, чего. Что он передумает? Что перезвонит? Что дверь откроется, и он войдёт с дурацкой улыбкой и скажет: «Прости, Сара, я просто хотел тебя разыграть!»
 
Когда пламя погасло, в комнате стало темно. И в этой темноте я впервые ощутила себя безумно одинокой, впервые так явственно осознала зависимость от присутствия Андре в моей жизни. Без него время застывало, а праздничный торт не имел ни малейшей привлекательности. В три часа ночи, не сумев больше выносить себя и свои мысли, я направилась спать. Потому что больше ничего не оставалось.
 
Андре не отвечал на звонки следующие сутки. Сообщения — прочитаны, но оставлены без ответа.
 
Мысль о том, что нужно обидеться была отброшена сразу же, когда внутри меня поселилось такое сильное волнение за его жизнь, что стало трудно дышать. И в тот же день, после смены, я решила пойти к нему домой.
 
***
 
Я почувствовала, что что-то неладно еще у самого входа. Дверь в его квартиру была приоткрыта. Андре всегда запирался, даже когда был дома. Поэтому я слегка толкнула дверь локтем, и первым, что я почувствовала, был металлический, густой запах. Я не сразу поняла, что это. А когда поняла, ноги отказались идти.
 
В висках застучало так тяжело и быстро, что перед глазами поползли тёмные круги. Я прижала холодную, дрожащую ладонь к губам, сдерживая рвотный позыв, и сделала шаг через порог, цепляясь за косяк, чтобы просто не упасть. Пальцы бессильно соскальзывали с гладкого дерева, а тишина в прихожей казалась такой плотной, словно воздух превратился в ядовитый газ.
 
Он лежал на полу в гостиной. На боку, лицом к дивану, будто просто прилёг отдохнуть. Его рука была вытянута странно, неестественно, а под головой растекалось тёмное кровавое пятно. Оно наполовину впиталось в ковёр. Я оцепенела: смотрела на него, не в силах отвести взгляд.
 
Горло мгновенно сдавило спазмом, перекрывая кислород. Хотелось сделать глубокий вдох, но грудная клетка словно оцепенела, запертая в невидимые железные тиски. Колени задрожали. Они были готовы вот-вот подогнуться. Я обхватила себя руками за рёбра, сгибаясь пополам от этой внезапной, фантомной боли, которая пронзила меня насквозь, ломая пополам.
 
Рядом с ним лежал пистолет. Его рука была совсем близко к нему — будто он держал его, а потом просто отпустил.
 
— Андре? — позвала его я. Он не ответил.
 
Я сделала ещё один шаг вперёд. Мои пальцы судорожно вцепились в собственный воротник, оттягивая ткань до треска швов. Воздух со свистом выходил сквозь сжатые зубы, но в лёгкие не попадало ни капли. Мне хотелось упасть рядом на грязный ковёр, закричать во весь голос, затрясти его за плечи и потребовать, чтобы он прекратил эту дурацкую шутку, но тело превратилось в неподвижный каменный столб.
 
Я не опустилась на колени и не трогала его. Я просто стояла, смотрела на его тело и ждала, что он откроет глаза и скажет: «Это шутка, Сара. Прости. Это была просто шутка». Но этого не произошло.

Глава 2.
 
Что-то внутри просто оборвалось.
 
Слёз не осталось — они будто испарились раньше, вместе с желанием жить. На похоронах я тоже не плакала. Я стояла у гроба и смотрела на его лицо, которое было слишком спокойным. Как у человека, который просто притворяется мёртвым. И я тоже стала притворяться. С того самого момента, как кинула горсть земли на опущенный в землю деревянный гроб, крышка которого спрятала от меня умиротворенное лицо Андрика. Возвращение к привычной жизни казалось дешёвым спектаклем, где мне досталась роль безмолвной куклы. Жизнь потеряла краски, свой сладкий вкус. Книги, которые я когда-то так нежно любила, превратились в груду серой макулатуры, от которой меня воротило. Я механически пробивала покупки, улыбалась покупателям, отвечала на их глупые вопросы, но всё это происходило словно за толстенным, бронированным стеклом. Мир стал существовать где-то там, снаружи, а я осталась заперта в своём личном склепе, который сама же себе и построила.
 
Я стояла и думала: «Ты не хотел умирать, Андре. Ты боялся. Я знаю, что ты боялся». И кажется, именно тогда, стоя у его могилы, я впервые заметила, что небо стало каким-то слишком ярким. Ненастоящим. Как открытка, которую никто не подписал.
 
Прошёл месяц после похорон, и я решилась пойти к человеку, который часто не давал мне окончательно рассыпаться — тёте Лоран. Она не являлась моей родной тетей, а была моим психологом с раннего детства.
 
Кабинет Лоран всегда пах одинаково. Сушёные травы, старая бумага, и что-то тёплое и уютное, как одеяло, в которое заворачиваешься в холодную ночь. Я не знаю, как называется этот запах, но я вдыхала его каждый раз, когда переступала порог, и плечи чуть расслаблялись. Ненадолго.
 
— Здравствуй, дорогая. Присаживайся.
 
Лоран сидела в своём кресле — глубоком, потёртом, с выцветшей обивкой, которую она отказывалась менять, потому что «старые вещи помнят твои секреты и никогда не выдадут их». Ей было за пятьдесят, но глаза оставались молодыми — внимательными, чуть прищуренными, будто она видела перед собой не просто лицо, а слои под ним. Прядки седых волос выбились из пучка, и она машинально заправила их за уши — жест, за которым я успела заметить усталость.
 
Я села напротив молча, потому что не знала, с чего начать.
 
— Ты не спала, — сказала она. Не вопрос, а утверждение.
 
— Я вижу его, — мой голос дрогнул, но я сжала челюсть и договорила. — Каждую ночь. Он лежит на полу, и я пытаюсь его поднять, но он слишком тяжёлый. Или я слишком слабая. Не знаю.
 
Лоран наклонилась вперёд, положив локти на колени. Её руки — сухие, с выступающими венами — лежали расслабленно, и я чувствовала, что она вся во внимании.
 
— Расскажи, подробнее. Что ты видишь? — спросила она.
 
— Одно и то же. Пол. Его рука. Пистолет рядом. И кровь. Её так много, Лоран. Я не знала, что в человеке может быть столько крови.
 
Я замолчала. Комната стала душной.
 
— Сара, — голос Лоран был ровным, как гладь воды. — Ты знаешь, что ты не виновата?
 
Я резко подняла голову.
 
— Я пришла к нему на второй день. Если бы я пришла раньше, если бы я просто не ждала, пока он позвонит, а пришла бы сразу, в день рождения, он был бы жив.
 
Смотря в пол, мне все больше хотелось провалиться сквозь него, оказаться где-нибудь внизу, под зданием, под землёй, где никто не видит, как я сжимаю кулаки, пытаясь не разрыдаться.
 
— Ты не знаешь этого.
 
— Знаю! — мой голос сорвался, и я сама испугалась своей резкости, но остановиться уже не могла. — Он не мог сделать это, Лоран. Он боялся смерти.
 
— Ты думаешь, это убийство?
 
Я истерически выдохнула.
 
—  Полиция сказала, что это «самоубийство», — продолжала я, — но он не мог этого сделать. Я знаю его лучше всех, как и ты. Мы стояли у тебя на учёте ещё совсем детьми… а они… они просто закрыли дело.
 
Я подняла глаза и впервые за весь разговор я посмотрела Лоран в лицо:
 
— Я должна во всём разобраться.
 
Лоран смотрела на меня так долго, что я начала чувствовать себя неуютно. Потом она медленно откинулась в кресле и сложив руки на груди, кивнула.
 
— Хорошо, — сказала она. — Я не буду тебя отговаривать. Но, Сара, послушай меня. Ты хочешь найти убийцу или ты хочешь найти способ жить дальше?
 
— Это одно и то же.
 
— Нет. — Она покачала головой. — Это разные вещи. Если ты найдёшь убийцу — горе не уйдёт. Андре не вернётся. Тебе надо понять, что ты не виновата в его смерти — тогда ты сможешь жить дальше. Ты заслуживаешь больше, чем бегать по тёмным улицам в поисках призраков, Сара.
 
Я отвернулась. Смотреть на неё было слишком тяжело.
 
— Я не знаю, как перестать винить себя, — сказала я. В голосе не осталось злости. Только пустота. — Каждую ночь я просыпаюсь с криком. Или не просыпаюсь, а просто лежу и смотрю в потолок, и жду, когда наступит утро. А утром я снова иду на работу, улыбаюсь людям, делаю вид, что всё нормально, и ненавижу себя за это.
 
Лоран молчала. Потом встала, подошла к маленькому столику в углу и налила мне чай. Я слышала, как плещется вода, как звякает ложка о края чашки. Запах мяты и ромашки поплыл по комнате, смешиваясь с травами.
 
— Возьми, — она протянула мне чашку. Я взяла. Горячее стекло обожгло пальцы, но я не отпустила. — Я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь, — сказала она, садясь обратно. — Горе не исчезает. Оно просто становится тише. Но чтобы оно стало тише, ты должна научиться жить с ним.
 
— Как?
 
— Понять, что ты не могла его спасти, Сара. Ты любила его, но ты не могла контролировать его выбор.
 
Я сжала чашку.
 
— Ты должна жить, Сара. Это не предательство по отношению к нему. Это — уважение к его памяти.
 
Я закрыла глаза. Слёзы не шли. Их не было уже давно.
 
— Я не хочу жить, если его нет, — прошептала я.
 
— Ты хочешь жить. Ты просто боишься признаться себе в этом. Потому что чувствуешь, что право на жизнь — это то, что ты должна была разделить с ним.
 
Я не ответила. Я просто сидела и смотрела в чашку, пока чай остывал.
 
— Если тебе нужно найти того, кто это сделал, чтобы обрести покой — ищи, — сказала Лоран тихо. — Но не позволяй этой погоне уничтожить тебя.
 
Я подняла на неё глаза.
 
— Он бы не хотел этого? - судорожно переспросила я.
 
— Он сам мне об этом говорил.
 
Я замерла.
 
— Когда?
 
— За месяц до смерти он пришёл ко мне. Сказал, что боится, что не сможет защитить тебя. Что люди, с которыми он связался, могут причинить тебе боль. Он просил меня позаботиться о тебе, если с ним что-то случится.
 
Я смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.
 
— Он знал, что ввязался в опасную игру. Но он не знал, как из неё выйти. Он пытался, Сара. Он правда пытался. Но у него не получилось.
 
Я опустила голову. Чай в чашке стал совсем холодным.
 
— Я найду их, — сказала я. — Тех, кто это сделал.
 
— Я знаю.
 
Уже на следующий день я решила найти Хизер Лавгуд, бывшую девушку Андре. Она вела достаточно разгульный образ жизни и появлялась у себя дома редко. Адрес её я знала, вот и решила навестить, полагая, что, возможно, именно она мне и поможет.
 
Мы встретились у подъезда её квартиры. Худая, с крашеными в пепельный блонд волосами, собранными в небрежный пучок. Джинсовая куртка, потёртые кеды, облупившийся красный лак на ногтях. Ей было лет двадцать пять, но выглядела она на все тридцать — уставшая и загнанная.
 
— Хизер? — позвала я.
 
— Ты кто? — спросила она, выпуская дым в сторону.
 
— Я Сара. Друг Андре. Не помнишь? Мы...
 
Хизер прищурилась, потом кивнула.
 
— А, да, мы виделись однажды, давно это было. Андре говорил о тебе постоянно. Называл тебя сестрой…— Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой.
 
— Мне нужна твоя помощь. Я хочу разобраться в его смерти.
 
— Дорогая, да я тут тебе ничем не помогу. Тебе нужен Кон… — Хизер явно не хотела, но имя само сорвалось с её губ каким-то обрывком, как камень, упавший в воду. Она замерла, перестала жевать сигарету.
 
— Так значит, Конор?! Где-то я уже слышала это имя. — Андре однажды упоминал о нём.
 
Хизер сжала губы. Потом быстро, будто решившись, затушила окурок о стену.
 
— Заброшенный загородный дом с зеленой крышей на окраине западного квартала. Он там прячется. Ты меня не знаешь и я тебе ничего не говорила. И, Сара… — она посмотрела мне прямо в глаза, я заметила страх в её взгляде, — будь осторожна.
 
— Спасибо. — коротко кинула я и быстро ушла.

Глава 3.
 
Западный квартал был мёртвым. Заброшенные дома стояли рядами, как развалины древнего города. Битые стёкла, ржавые ворота, сорняки, пробивающиеся сквозь трещины на асфальте. Ветер гулял между строениями, поднимая пыль и мусор.
 
Дом с зелёной крышей я нашла через час. Двухэтажный, с облупившейся краской и выбитыми окнами на первом этаже, таким и описала его Хизер. Осторожно я начала пробираться внутрь. От стен пахло плесенью и сыростью. Где-то с потолка капала вода. Крыша скрипела, будто здание дышало.
 
Я вышла к большому залу, который, видимо, планировался как гостиная. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставляла себя идти. Ноги ступали по битому стеклу, хруст разносился по пустым комнатам эхом. Никого.
 
— Конор!? — крикнула я, собрав всю смелость.
 
Тишина вдруг прервалась тихим звуком, который медленно нарастая, стал напоминать шаркающий шаг. Из тени в дальнем углу вышел мужчина. Он хромал. Левая нога волочилась, и каждый шаг давался ему с трудом. Когда он подошёл ближе, я смогла разглядеть его.
 
Средних лет, коротко стриженые смольные волосы с проседью на висках. Лицо жёсткое, обветренное, с глубокими морщинами. Но главное — на лбу, чуть левее центра, была впадина. Будто кто-то ударил его чем-то тяжёлым много лет назад.
 
Он остановился в нескольких метрах от меня. Я смотрела на него и думала: «Что могло привлечь Андре в этом человеке?» Холодный, хромой, с дурным лицом. Но в его глазах я увидела кое-что — ум. Острый, цепкий, как лезвие.
 
— Ты Сара, — сказал он. Голос низкий, почти бархатистый. — Андре показывал твоё фото.
 
— Это ты убил его! — сказала я так, будто желала избавиться от этих слов всю свою жизнь.
 
Я смотрела на его лицо, и вдруг поняла это безошибочно, как будто Андре сам прошептал мне на ухо. В его взгляде не было удивления, когда я это произнесла. Не было отрицания.
 
Он не собирался отрицать.
 
— Ты убил его, — утвердительно повторила я.
 
Конор посмотрел на меня и медленно кивнул. Один раз. Спокойно. Как будто я спросила у него, который час.
 
— Да.
 
Воздух ушёл из лёгких. Я знала это. Но услышать подтверждение, увидеть, как он спокойно стоит передо мной и говорит это — было совсем другой болью. Я не могла дышать. Комната поплыла, но я заставила себя стоять.
 
— Почему? — голос сорвался на шёпот.
 
— Он слишком много болтал, Сара, — сказал Конор. — Решил, что правила написаны не для него. А за глупость надо платить.
 
— Ты мог просто отпустить его…
 
— Нет, — он покачал головой. — Мёртвые молчат надёжнее. А рисковать своим делом из-за сопливого мальчишки я не стану.
 
Я смотрела на него. Ненависть заполняла каждую клетку моего тела. Она была горячей, как огонь, и я чувствовала, что могу закричать.
 
— Из этой игры не выходят по собственному желанию, — сухо продолжил он. — Я его предупреждал. Он не слушал.
 
— Он был молод! — крикнула я. — Он не понимал, во что ввязывается!
 
— Значит, это его проблемы. Сделал выбор — плати по счетам.
 
Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони, но боли я не чувствовала. Только ненависть. Она росла, заполняла меня, вытесняла всё остальное.
 
— Ты ответишь за это, — сказала я. — Ты сядешь в тюрьму. Ты будешь гнить там до конца своих дней.
 
Конор рассмеялся.
 
— И кто меня посадит? Местные копы? — он сделал шаг вперёд. — Детка, в этом городе всё покупается. Моя свобода стоит гораздо дешевле, чем твоя жизнь.
 
— Я не позволю тебе уйти от ответственности за его смерть, — сказала я, но голос дрогнул. — Я сделаю так, что ты пожалеешь, что не убил меня вместе с ним.
 
Конор перестал улыбаться. Его лицо стало серьёзным, но таким же расслабленным:
 
— Это легко исправимо.
 
В его руке блеснул нож. Он появился из ниоткуда, будто вырос из его ладони.
 
— Андре говорил, что ты упрямая. Жаль, что ума у тебя не больше, чем у него.
 
Он стал надвигаться на меня. Я отступала пока спиной не упёрлась в стену. Битое стекло вновь прохрустело под ногами, кажется, в последний раз. Но вместо паники или дикого желания бежать, в груди вдруг разлилось странное, тупое равнодушие. Словно глубоко внутри я именно этого и ждала. Может, так и должно быть? Может, это правильный, справедливый финал для такой, как я? Для девочки, которая приносила несчастья всем, кого любила. Жизнь без Андре была невыносимым, бесконечным наказанием, и сейчас этот блестящий в полумраке нож казался избавлением. Я сама загнала себя в этот тупик, потому что подсознательно хотела, чтобы меня наконец-то наказали за то, что я не смогла его спасти.
 
— Ты не посмеешь, — прошептала я.
 
— Ошибаешься, — равнодушно отозвался он.
 
Он двинулся чуть резко. Я зажмурилась, а после почувствовала жжение. Тело оцепенело, по животу разлилась теплота. Громкий стук сердца стал теряться. В глазах потемнело — и я очнулась уже здесь…

Глава 4.
 
Автобус трясло. Я не помнила, как в него села, куда еду и зачем. За окном проплывали чужие поля — бесконечные, залитые солнцем, под тем самым слишком ярким небом. В голове было пусто и гулко, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Наверное, я просто хотела уехать. От города, от квартиры, от тишины, в которой больше не звучал его голос. Я вышла на какой-то безлюдной остановке. Воздух пах травой и чем-то сладким — так пахнут цветы, названия которых я не знала. Ноги сами понесли меня по узкой тропинке в поле. И чем дальше я шла, тем ярче становились краски, тем громче пели птицы, тем нереальнее делался мир вокруг.
 
А потом я увидела поле. Цветущее, бескрайнее, усыпанное лепестками всех оттенков, какие только можно вообразить. А в центре, в низине, блестело озеро — гладкое, как отполированное серебро. От него исходил мягкий золотистый свет. Это было самое прекрасное, что я видела в жизни.
 
Там, у самой кромки воды стояла тень. Я замерла. Сердце пропустило удар. Тень не двигалась, но я узнала бы этот силуэт из тысячи: чуть сутулые плечи, вечно взъерошенные волосы, привычка держать руки в карманах. Андре…
 
— Андрик? — мой голос прозвучал тонко и жалобно, как у ребёнка, который зовёт маму в темноте.
 
Он обернулся. Это был он — настоящий, живой, с той самой кривоватой улыбкой, от которой у меня всегда теплело на душе. Только глаза… в них было что-то новое. Что-то взрослое и печальное, чего я не помнила.
 
— Привет, Сара, — сказал он просто, будто мы расстались вчера.
 
Я бросилась к нему, но замерла в шаге, не решаясь коснуться. Вдруг исчезнет? Вдруг это мираж, как те, что мучили меня в пустыне бессонных ночей?
 
— Ты… ты настоящий? — прошептала я.
 
— Настолько, насколько это возможно здесь, — он кивнул на поле, на озеро, на небо. — Красиво, правда?
 
— Я не понимаю, — я обхватила плечи руками, чувствуя, как внутри закипает ужас. — Ты умер. Я была на похоронах. Я видела…
 
— Знаю, — он перебил мягко. — Ты стояла с каменным лицом и не плакала. Я видел.
 
Я опустила голову.
 
— Андре, я… — слова застряли в горле. — Я должна была тебя остановить. Я должна была быть рядом. Если бы я тогда не отпустила тебя, если бы я настояла…
 
— Сара, — он сделал шаг вперёд и взял мои руки в свои. Его ладони были тёплыми. Настоящими. — Ты не могла меня спасти. Я сам сделал выбор. Я сам пошёл к ним. Ты тут ни при чём.
 
— Но я могла хотя бы попытаться! — на глазах наконец навернулись слёзы. — Я просто сидела и ждала, когда ты одумаешься. Я думала, что так правильно. А тебя убили!
 
Андре вздохнул. Он отпустил мои руки и посмотрел на озеро.
 
— Знаешь, что самое странное? — его голос стал тише. — Я тоже думал, что у меня есть время. Что я ещё успею вырваться, ещё позвоню тебе, ещё скажу то, что не успел.
 
Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту же боль, что жила во мне все эти месяцы.
 
— Но я здесь не для того, чтобы ты себя винила. Я здесь, чтобы ты отпустила все это. Озеро ждёт.
 
Я посмотрела на воду. Она мерцала, переливалась, звала к себе.
 
— Что там? — спросила я.
 
— Воспоминания, — ответил Андре. — Коснись воды, Сара. Вспомни, какими мы были до всего этого. А потом иди дальше. Тебе предстоит долгий путь.
 
Он отступил на шаг, и я поняла, что он больше не скажет ни слова. Я подошла к озеру. Опустилась на колени в мягкую траву. Протянула руку и коснулась воды.
 
Свет замерцал сильнее, пока не залил собой все пространство.
 
Вода приняла мою руку мягко, без всплеска, будто я опустила пальцы не в озеро, а в тёплый летний воздух.
 
Я открыла глаза уже на крыше старого сарайчика на заднем дворе детдома. Наш с Андре секретный штаб. Была ночь. Щеки обжигал слегка морозный воздух. Отсюда был виден весь участок: пожухлая трава, облупившиеся качели и край леса, за который, как нам тогда казалось, начиналась совсем другая жизнь. Черепица подо мной хранила дневное тепло и пахла пылью, сухим деревом и, наверное, свободой. Звёзды рассыпались над головой, как сахар, просыпанный на чёрный бархат. Я сидела, обхватив колени руками, и молча смотрела на небо. Рядом, свесив ноги с края, устроился Андре. Ему было пятнадцать, и он носил дурацкую кепку, которую стащил у завхоза, — козырьком назад, потому что «так круче».
 
Мы говорили тихо, чтобы не разбудить воспитателей. Вернее, говорил он. Я слушала.
 
— Знаешь, Сара, хоть я и американец, но когда-нибудь я уеду во Францию, — его голос звучал мечтательно, почти торжественно. — Найду старый дом моих родителей. Там, говорят, целое поле лаванды. Представляешь? Фиолетовое до горизонта. И пахнет так, что голова кружится.
 
— Ты же ненавидишь цветы, — фыркнула я, пихая его локтем в бок. — У тебя аллергия на всё, что цветёт.
 
— Это не считается, — он даже не обиделся. — Лаванда — это не цветы. Это… это запах дома.
 
Я тогда не поняла, что он имел в виду. Дом для меня был просто словом из книжек. Но я всё равно кивнула, потому что с ним было легко соглашаться.
 
— А ты? — Андре повернулся ко мне, и в свете луны его глаза казались почти прозрачными. — Что бы ты хотела, Сара? Если бы могла что угодно?
 
Я помедлила. Никто и никогда не спрашивал меня об этом.
 
— Я хочу быть нужной, — сказала я наконец, глядя на самую яркую звезду. — Хочу, чтобы кому-то я была дорога так, как тебе дорога твоя пахучая лаванда…
 
Андре ничего не ответил. Он просто взял мою руку в свою, и мы сидели так, пока луна не переползла на другой край неба.
 
В этом прикосновении было всё, чего нам недодали: любовь, семью, уверенность, что завтрашний день не будет хуже сегодняшнего. Я тогда впервые подумала, что, может быть, моё желание уже сбылось?
 
Свет начал меркнуть. Крыша подо мной стала расплываться, как мираж, звёзды погасли одна за другой. Я почувствовала, как тёплая вода отпускает мою руку.
 
А с уходом тепла начал подступать холод.

Глава 5.
 
Свет померк. Последние искры тёплого воспоминания осыпались с моих ресниц, и я открыла глаза уже не в цветущем поле.
 
Оглядевшись, я поняла, что вокруг простиралась бескрайняя, заснеженная равнина. Небо из золотого стало серым, плотным, как ватное одеяло. Трава под ногами исчезла, сменившись хрустящим снежным настом. Где-то впереди, у самого горизонта, угадывалась замёрзшая, мраморная гладь — озеро. Оно уже ждет меня.
 
Я пошла вперёд. Каждый шаг отдавался в тишине гулко, как удар колокола. Холод пробирался под одежду, но хуже него было чувство страха, что поднималось из самой глубины, где ещё минуту назад жило тепло ладони Андре.
 
Жгучий холод охватывал руки, поднимался от запястий к локтям и выше к сердцу, словно кто-то медленно заключал меня в ледяные оковы. Я перестала чувствовать пальцы. Попыталась пошевелить ими — больно. Будто на конце рук теперь не живая плоть, а бесполезные деревяшки. Тяжёлые веки прикрывали воспалённые глаза от летящих в лицо кристаллов, — когда я пыталась открыть их шире, мир дробился на тысячу осколков, как замёрзшее стекло под ударом.
 
Судорожно дыша, я собиралась из последних сил, борясь со страхом. Воздух обжигал горло, метель сносила с ног. Каждый последующий шаг давался тяжелее предыдущего, но я должна была дойти до озера.
 
Я посмотрела вниз - лёд подо мной был белесым, мутным, с паутиной трещин, уходящих в темноту. Я здесь, на замёрзшем озере. Вокруг — бескрайнее поле. Голое. Мёртвое. Только снег, искрящийся в лунном свете, и метель, что завывала где-то вдалеке, будто раненый зверь.
 
Рядом ни души.
 
Вдали слышался шум машин — ровный, монотонный гул. Трасса. Я представила, как люди едут по своим делам, слушают радио, ругаются на пробки, даже не подозревая, что в паре сотен метров от них кто-то умирает.
 
Я опустилась на лёд. Ноги не держали. Тело не слушалось. Через несколько минут я была будто приклеена к поверхности чем-то, что держало крепче любых верёвок. Страхом или собственной памятью?
 
Вдруг лёд подо мной начал трещать.
 
Звук был негромким — как если бы кто-то хрустнул сухим печеньем у самого уха. Но он оглушил меня сильнее взрыва. Я провалилась.
 
Вода приняла меня мгновенно. Ледяная, она прошла сквозь одежду и кожу, словно электрический ток, бьющий по каждому нерву. Моё тело выгнулось дугой, рот открылся в беззвучном крике, и вода хлынула внутрь — в горло, в лёгкие. Я тонула, все глубже уходя под воду.
 
Перед глазами проносились старые воспоминания, как самый страшный сон. Когда кристаллические блики рассеялись в пространстве, я стояла перед родительским домом.
 
Коричневая краска на фасаде, казалась синеватой, потому узнала я его не сразу. Уверенности мне придала треснувшая ступенька у крыльца, которую я всегда перепрыгивала в детстве.
 
Боли в теле больше не было, была лишь внутренняя тревога. Меня всю трясло от холода, и, казалось, повсюду была вода. Вдруг из-за двери дома выбежала маленькая девочка в розовом комбинезоне. Волосы — длинные, каштановые перехвачены сбившейся набок резинкой. Всё её лицо мокрое от слёз. Она бежит, спотыкается, падает коленями в снег, но тут же вскакивает и бежит дальше — к соседнему дому.
 
Я помню этот день, но сейчас все было по-другому. Жгучее солнце сменилось на хмурое, затянутое небо. Зеленая трава — на груды снега, с крыш домов свисали ледяные сосульки. Высохшие, голые деревья стояли покрытые инеем, будто мертвые.
 
Ноги сами несут меня в дом. Дверь открыта. Внутри все заполнено дымом и пахнет чем-то тошнотворным — так пахло всегда, когда родители «забывались».
 
Гостиная. Диван, протёртый до дыр. На нём — мама. И отец. Они лежат, откинув головы под неестественными углами. Мамина рука свесилась к полу, пальцы всё ещё сжимают резиновый жгут. На журнальном столике — шприцы, ампулы, пустые и не очень, ложка с чёрным дном, смятая фольга.
 
Они уже мертвы.
 
Почему-то, забегая в дом, во мне еще была какая-то надежда, будто я могу что-то изменить. Но вот, я стою перед ними, взрослая, и чувствую, как внутри что-то рвётся. То самое, что я так старательно прятала внутри каждый день вырвалось наружу гниющей раной.
 
Сквозь замерзшие окна я увидела мигалки. Красный чередовался с синим. Свет ударил по стенам, по лицам родителей, по моему лицу.
 
Сирены. Крики. Полиция. Сейчас всё закончится. Маленькую меня заберут. Навсегда.
 
И тут мой призрак шестнадцатилетней давности вбегает обратно. За ней спешит пожилая соседка. Она влетает в гостиную и кричит — пронзительно, звонко, с наивной детской надеждой, от которой у меня, стоящей рядом, сжалось сердце.
 
— Мама! Папа! Вставайте! К нам кто-то приехал! Вставайте же!
 
Она не понимает, что они уже не встанут.
 
Маленькая Сара трясёт отца за плечо, тормошит мать, и её голос срывается на визг. Она замирает. Её лицо — гримаса ужаса, которую я запомню навсегда.
 
Жуткий крик вырвался из маленькой девочки, которая только что потеряла всё.
 
Картинка передо мной пошатнулась. Я услышала леденящий треск… и с всплеском провалилась вновь.
 
Глаза тяжело открылись. Всё пространство было охвачено мрачной синевой. Мигал свет. Сначала я почувствовала запах хлорки, лекарств, чего-то стерильного и безжизненного. Потом свет — яркий, режущий глаза. Это была больница. Ледяное озеро всё ещё держало меня внутри себя, я чувствовала воду в лёгких, в своих костях. Палата номер триста четыре. Эта цифра врезалась в память.
 
Маленькая Сара — ей пять, волосы снова длинные и спутанные, на щеке царапина, — стоит у больничной койки, на которой лежит Нора. Моя мать. Её лицо разбито. Один глаз заплыл, превратившись в фиолетовую щель. Губа рассечена и на подушке — бурое пятно от запёкшейся крови. Руки поверх одеяла — тонкие, в синяках. Она дышит тяжело, со свистом.
 
Почему? Почему именно этот день?
 
Отца здесь не было. За день до этого он пришёл обкуренным домой. Слово за слово — и он сорвался. Бил маму кулаками по лицу, по рёбрам, пока маленькая я кричала, пряталась под столом и закрывала уши руками. А потом, когда пришёл в себя, протрезвел от ужаса и сам вызвал скорую. Сам отнёс её на руках к машине и плакал, бормоча извинения.
 
Я помню его гадкие реплики. Помню, как он орал на неё за час до этого: «Ты никто, Нора! Ты никчёмная дрянь, которая даже ребёнка нормально воспитать не может!» Помню, как она молчала, втянув голову в плечи, и только пальцы её дрожали на коленях.
 
Теперь она лежит на больничной койке, а маленькая Сара гладит её руку и шепчет что-то успокаивающее. Я подошла ближе, чтобы расслышать, что мама бормочет в ответ. Как вдруг Нора широко раскрыла глаза и посмотрела прямо на меня. На взрослую меня!
 
— Милая, — голос хриплый, сломанный, но всё ещё её. — Я люблю тебя. Но ты убила Андре. Ты убила его!
 
Последняя фраза раздаётся эхом со всех сторон и тяжело бьет в грудную клетку. Я отшатываюсь. Нора заливается смехом. Маленькая Сара начинает плакать, она не понимает, что происходит, почему мама говорит такие слова. Нора смеется, пока не начинает задыхаться и кашлять, выплевывая сгустки крови.
 
Я в ужасе поднимаю маленькую Сару на руки — и хочу убежать. Хочу вырвать нас обеих из этого проклятого места, из этого дня…
 
Но девочка рассыпается прямо в моих руках и от неё остаются лишь крошечные, колючие снежинки. От ужаса, охватывающего меня, я снова ухожу под воду. Глубже. На самое дно ледяного озера. Жуткий кашель Норы будто движется всё ближе, вместе со мной, становится громким и пугающим.
 
Темнота. Густая, вязкая, как смола. Я ничего не вижу, но слышу звук. Где-то капает вода. И шаги. Медленные, неровные — шаг, подволакивание и снова шаг.
 
Конор.
 
Человек, который забрал у меня брата, который вогнал в меня нож и смотрел, как я истекаю кровью.
 
Но сейчас под его ногами хрустел не мусор, не осколки стёклышек, как в тот день, когда я пришла к нему, а снег.
 
Я стою в темноте и готовлюсь. Сжимаю кулаки. Сейчас он появится. Сейчас я встречусь с ним лицом к лицу. Я больше не та напуганная маленькая девчонка.
 
Шаги приближаются. Замирают прямо передо мной.
 
Но вместо Конора из темноты выхожу я сама.
 
Моё лицо. Мои глаза — карие, воспалённые, с лопнувшими сосудами. Мои короткие волосы, мокрые и прилипшие ко лбу. Моя одежда. Только взгляд — чужой. Холодный. Беспощадный.
 
Я делаю шаг назад. Сердце колотится где-то в горле.
 
— Мне страшно, — шёпотом, как ребёнок, говорю я.
 
Сара напротив меня улыбается. Улыбка кривая, злая, знакомая до дрожи — так улыбалась мама. В больнице. Но этого воспоминания не должно было быть, если бы оно не исказилось…
 
— Андре тоже было страшно, когда он умирал, — говорит она. Голос мой, но произношение чужое, металлическое. — Его сердце ещё билось. Несколько секунд. Знаешь, о ком он успел подумать? О тебе, Сара. Потому что ты была для него всем. А ты убила его.
 
Я мотаю головой. Это неправда. Это не я!
 
Последняя фраза Сары звучит отовсюду.
 
— Хватит! Хватит! — прокричала я, не в состоянии больше это слышать.
 
Но жуткая девушка напротив уже замахивается. В её руке — тот самый нож с тёмной рукояткой, с зазубринами у основания лезвия. Нож, которым Конор ранил меня. Всей своей мощью она ударяет меня в живот — резко, так, как сделал это он в реальности.
 
Жуткая, ослепляющая боль выворачивает наизнанку. Я скрючиваюсь, хватаюсь за живот, опускаю голову, а между пальцев течёт вода… обычная вода! Снежный вихрь поднимается вокруг, закручивается спиралью, воет, как сотня голосов в церковном хоре. Мир расплывается белым. Последнее, что я вижу — мое собственное лицо передо мной искажается в коварной усмешке.
 
А потом — пустота.

Глава 6.
 
Я лежала на траве. Она была мягкой. Такой, какой она бывает только ранним летом, когда травинки ещё не успели загрубеть от палящего солнца. Я не открывала глаз. Просто лежала и слушала, как где-то высоко-высоко, в бездонной синеве, перекликаются птицы. Их трели были неназойливыми, а нежными и плавными.
 
Ветер тронул моё лицо — лёгкий, тёплый, пахнущий нагретой землёй и дикими цветами. Он скользнул по щекам, по лбу, перебрал короткие волосы, и я почувствовала, как из тела уходит напряжение, которого я даже не замечала все эти годы. Плечи опустились. Челюсть разжалась. Пальцы расслабились.
 
Тот самый кошмар, что держал меня на дне заледеневшего озера, что вонзил нож в живот моими же руками и кричал голосом матери, — исчез. Всё растворилось, как утренний туман над полем. Я не знала, навсегда ли это. Но сейчас, в эту секунду, я была свободна.
 
Я открыла глаза. Вокруг высились горы. Величественные, молчаливые, чьи вершины тонули в предрассветном тумане. Мне не хотелось, но всё же я медленно поднялась. Ноги держали крепко. Тело было лёгким, почти невесомым. Впереди была узкая каменистая тропа. Я позволила ей вести меня. Горная местность дышала жизнью — откуда-то доносился далёкий звон, будто где-то падала вода, и воздух был такой чистоты, что каждый вдох казался глотком прохладной родниковой воды. Где-то далеко внизу клубились облака — белые, густые, как взбитые сливки.
 
Никогда не видела такой красоты.
 
Я шла, пробираясь через камни, поросшие мхом, через участки колючей травы, цеплявшейся за одежду. Никаких мыслей в голове — только спокойствие. Такого со мной не случалось уже давно. Моя голова всегда была забита воспоминаниями, страхами, чувством вины, планами. А сейчас — тишина. Звенящая, хрустальная тишина внутри. Я просто дышала свежестью, чувствовала, как ветер трогает локоны, как солнце греет плечи. Я была совершенно беззаботна. Как ребёнок, которым мне так и не дали побыть.
 
Дорога привела меня к ручью.
 
Вода струилась по камням, прозрачная до самого дна, где перекатывались мелкие разноцветные камушки. Солнечные блики играли на поверхности, рассыпаясь золотыми монетами. Я наклонилась, чтобы зачерпнуть воды, и как только пальцы коснулись прохладной поверхности, я услышала голос:
 
— Ты справишься, Сара. Ты одна из самых сильных девочек, которых я знаю.
 
Я замерла. Это был голос Лоран. Она стояла рядом со мной в тот день, когда меня вернули в детдом в пятый раз. Я сидела в кресле её кабинета, лысая и злая на весь мир. Тогда я ей не поверила, фыркнула и отвернулась к стене. Сейчас, сидя у горного ручья, я наконец позволила этим словам наполнить меня.
 
Я опустила пальцы глубже. Вода побежала сквозь них, и новые голоса зазвучали, переплетаясь, словно нити в гобелене.
 
— У тебя доброе сердце, дорогая. — Миссис Галлахер, и я почти чувствую запах мятного чая и слышу, как она хрустит своим фирменным печеньем.
 
— Ты не одна. — Снова Лоран, уже другим тоном — твёрдым, убедительным.
 
А потом голос, от которого у меня перехватило дыхание. Андре.
 
— Ты мне очень дорога, Сара. Знаешь это? Ты — мой человек. Мой единственный человек во всём мире.
 
Я вспомнила его так ясно, будто он стоял прямо передо мной. Его вечно взъерошенные тёмные волосы, его улыбку — чуть кривую, застенчивую, но такую тёплую. Он говорил мне это в тот вечер, когда мы сидели на крыше моей съёмной квартиры. Была осень, пахло прелыми листьями и дождем. Он смотрел не на меня, а на городские огни, и голос его чуть дрожал. Тогда я просто пихнула его в плечо и сказала: «Ты становишься сентиментальнее год от года». Потому что не умела принимать любовь. Не верила, что могу быть кому-то дорога.
 
Теперь я сидела у ручья. По щеке скатилась одинокая слеза. Но я улыбалась. Впервые за долгое время моя улыбка была искренней — не кривой, не защитной, не вымученной. Настоящей. Андре, мой глупый брат, даже сейчас, даже оттуда, где бы ты ни был, ты умудряешься обо мне заботиться.
 
А после ещё один голос — тихий, хриплый, сломанный. Мама.
 
— Я люблю тебя.
 
Всего три слова. Но я никогда их не слышала от неё так отчётливо. Прошлое просачивалось сквозь воду и становилось настоящим. Я закрыла глаза и позволила себе услышать.
 
Будто целую вечность я сидела у живого ручья, пропитываясь голосами близких мне людей. А потом поднялась, поняв, что нужно идти дальше.
 
Тропа мягко поползла вниз. Я бродила среди гор, постепенно отдаляясь от ручья, но голоса ещё звучали во мне — тихим эхом. В голове не было никаких мыслей. Только покой. Я наслаждалась моментом и просто дышала полной грудью, глубоко, как не дышала уже много лет. Воздух становился суше. Трава вдоль тропы попадалась всё реже, птицы давно замолкли. Горы расступались, открывая впереди широкую равнину.
 
И вот я увидела сухое озеро. Чаша земли, открытая небу. Без воды и отражения дно напоминало чешую мёртвого зверя — растрескавшаяся корка расходилась тонкими извилистыми линиями, разделяя поверхность на множество безжизненных плит. Ни травинки. Ни звука. Даже воздух здесь был каким-то пустым.
 
А у кромки стояла Лоран.
 
Я остановилась. Она была точно такой, какой я её видела в последний раз — высокая, спокойная, с неизменной родинкой над левой бровью. Её руки были сложены на груди, и она смотрела на мёртвое озеро с выражением, которого я не могла разгадать.
 
— Лоран? — мой голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой пустоте.
 
Она повернулась. Мягкая, чуть грустная улыбка тронула её губы.
 
— Ты долго шла. Я ждала тебя.
 
Я подошла ближе, встала рядом. Вдвоём мы смотрели на сухую землю.
 
— Что это за место? — спросила я.
 
— Это твоё озеро, Сара. Озеро твоей жизни. Видишь — оно высохло. Ты отпустила свое прошлое и теперь есть место для новых воспоминаний.
 
Слова застряли в горле. Потому что она была права. После смерти Андре я ощутила, как все мои страхи вырвались наружу, заполонив все вокруг.
 
— Андре больше нет, — сказала Лоран, и голос её был уверенным. — Это правда. Но это не значит, что ты не в силах наполнить озеро сама. Новыми воспоминаниями. Новой жизнью. Ты одна должна это сделать.
 
Она замолчала, и тишина снова обступила нас. Я стала медленно идти по дну озера. Сухая корка хрустела под ногами. Почувствовав долю сомнения, я обернулась, — Лоран уже не было.
 
Дойдя до центра, я опустилась на колени, положив ладонь на землю. Она была сухой и тёплой. Никакого льда. Никакого холода. Только я и эта пустота — огромная, как небо надо мной.
 
И впервые за долгое время я почувствовала странное спокойствие. Мне не нужно было бороться со своими чувствами. Мне нужно было просто принять их.
 
Размышления объяли меня. Впервые — я мыслила здраво, без паники, без вечного бегства от собственных переживаний.
 
Я поняла, что ещё раз хотела бы увидеть маленькую девочку, перебирающую страницы тяжелых книг в магазинчике, почувствовать вкус печенья миссис Галлахер — рассыпчатого, с шоколадной крошкой, ещё тёплого, которое она доставала из жестяной банки и пододвигала ко мне вместе с чаем. Ощутить её заботу, почувствовать, что кто-то ждёт меня на работе. Захотелось вновь пройти по дождливым улицам моего города, вдыхая аромат мокрой земли и свежей выпечки из булочной. Я будто слышала капли, что стучали по капюшону дождевика, видела, как фонари отражаются на мокром асфальте. Я чувствовала себя живой. И этого было достаточно.
 
Мне захотелось осуществить нашу с Андре мечту. Он хотел увидеть океан. Настоящий, бескрайний, не тот, что на картинках. Хотел стоять на берегу и орать в пустоту французские ругательства. Я хотела поехать с ним. Это была наша общая мечта, но сейчас, дойдя до середины сухого озера, я поняла: она стала моей. Я могу осуществить её одна. Для себя, в память о нём.
 
Мне нужно жить. Я хочу увидеть мир, совершать ошибки, замечать привычки людей, что меня окружают, испытывать эмоции, чувства, которые переживает моё сердце.
 
Я сама пишу историю своей жизни.
 
Подняв голову, я заметила, что на небе начала проступать тонкая полоска яркого света.
 
Я провела рукой по сухой земле и прошептала:
 
— Пожалуй, нужно пожалеть тех, кто так боится остаться наедине с собой, — улыбнулась я своим мыслям. — Если в этой жизни нет смысла — я придумаю его сама, — продолжила я и закрыла глаза.
 
Где-то далеко, на самой границе сознания, впервые зазвучал голос. Он обволакивал, заставлял дышать глубже. Я больше не чувствовала сухой земли под ладонями. Только свет — яркий, живой, настойчивый — пробивался сквозь закрытые веки.
 
— Сара, ты здесь?

Глава 7.
 
Снова темнота. Не мёртвая, а уже живая — наполненная гулом вентиляции, далёким шумом улицы и едва слышным шуршанием бумаги. Я с трудом разлепила веки. Свет ламп больно ударил по сетчатке, заставив глаза слезиться. Потолок был белым. Обычным белым потолком.
 
В воздухе смешался запах антисептика и хлорки. Ритмичный писк приборов и звук капельницы — размеренный, как биение сердца. Рядом в кресле сидела тётя Лоран. Она, изучавшая какие-то записи в толстой тетради, уже внимательно смотрела на меня. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные тени, но взгляд оставался твёрдым. Как только она взглянула на меня, в её глазах промелькнуло нескрываемое, глубокое облегчение. Она тут же взяла меня за руку, и я успела заметить, как слёзы подступили к её глазам.
 
— С возвращением, Сара, — произнесла она, чуть охрипшим голосом. — Ты справилась, милая.
 
Я сглотнула. Горло было сухим. Но внутри — впервые за бесконечно долгое время — я испытывала счастье. Маленькое, но честное.
 
— Я здесь, — прошептала я.
 
— Сара, я говорила с тобой, день за днём, пока врачи боролись за твою жизнь.
 
Я посмотрела на свои руки. Я была жива, по-настоящему жива.
 
— Ты проделала огромную работу, — продолжила Лоран, тихо закрывая папку. — Теперь, самое главное — это твоё здоровье. Для начала нужно окрепнуть, тебя не было почти полгода, милая.
 
Я почувствовала, как по щеке стекает первая настоящая слеза за долгое время. Горечь потери Андре, страх Конора, вся моя жизнь — всё это теперь было не сном, а частью меня.
 
— Я буду жить, — тихо проговорила я, глядя прямо в потолок. — И, кажется, мне нужно заварить крепкого чаю.
 
Тётя Лоран медленно кивнула и пошла за медсестрой. У самого выхода она обернулась:
 
— У тебя будет время, — сказала она. — Много времени. Отдыхай, Сара. Ты дома.
 
***
 
На второй день, когда я уже могла сидеть, опираясь на подушки, а врачи перестали заглядывать в палату каждые полчаса, ко мне пришёл мужчина в форме.
 
Негромко постучав, он вошёл, не дожидаясь ответа. Это был приятный человек лет сорока, с уставшими глазами. В руках он держал небольшую папку и картонный стаканчик с больничным кофе.
 
— Мисс Хоумен? — он остановился у моей койки.
 
Я кивнула. Он прошёл и сел на стул, который ещё вчера занимала Лоран.
 
— Шериф Эдди Дэвис, — представился он и поставив кофе на тумбочку, показал свое удостоверение. — Как Вы себя чувствуете? Рана зажила?
 
Я машинально коснулась ладонью там, где под больничной рубашкой пряталась белая, уже затянувшаяся, полоса.
 
— Спасибо, уже да, — ответила я. Голос всё ещё был немного ослабшим.
 
— Это отлично, — он кивнул и раскрыл папку, но тут же закрыл её, словно передумал. — Я пришёл снять показания, но сначала хочу поблагодарить Вас за сотрудничество.
 
Я нахмурилась. Сотрудничество? Сознание было мутным.
 
— Я об этом ничего не помню, — честно сказала я.
 
Эдди вздохнул, отпил кофе и поморщился, видимо, больничный кофе был таким же отвратительным, как всегда.
 
— Это нормально, — сказал он. — После такой травмы и такой долгой комы воспоминания могут возвращаться постепенно. Давайте я поясню.
 
Я откинулась на подушки и приготовилась слушать.
 
— За пару часов до Вашей встречи с Конором Райтом, Вы пришли ко мне в участок, — начал Эдди. — Сказали, что Вам нужна помощь и Вы знаете, где скрывается человек, который может быть причастен к смерти Вашего друга Андре Ламберта, и что собираетесь пойти к нему. Вы понимали, что Вам не справиться в одиночку. Прийти к нам — было очень мудрым решением.
 
Он замолчал, позволяя мне перевести дух. Я пыталась ухватиться за эти слова, за образ — Сара, стоящая в полицейском участке, размахивающая руками, говорящая что-то человеку в форме. Смутно, как сквозь толщу воды, начали проступать воспоминания. Запах дешёвого кофе из автомата — точь-в-точь как тот, что сейчас стоял на тумбочке. Гул голосов. Скрип стула. Чьи-то пальцы, быстро стучащие по клавиатуре. Да, я действительно там была.
 
— Вы сказали, что Конор опасен, — продолжила Эдди. — Но вы не знали, насколько. Он был причастен к десяткам убийств, которые просто замяли. Документы из архивов пропадали. Он подкупал вышепоставленных лиц, действовал их руками. Мы взяли его в тот же вечер, — сказал Эдди, и в его голосе прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Сразу после того, как он ударил Вас ножом. Он пытался бежать, выскочил через чёрный ход в переулок, но из-за хромоты на левую ногу далеко уйти не смог. Мы взяли его живым. Теперь он под стражей и ждёт суда. Обвинений хватит на несколько пожизненных сроков — убийства, покушения, шантаж. За ним тянулся кровавый след, Сара, и мы пытались поймать его много лет. Но не могли — не хватало улик. А Вы дали нам главное. Вещественные доказательства. Он больше никому не причинит вреда.
 
Шериф замолчал и посмотрел на меня с выражением, которое я не сразу смогла распознать. Уважение? Да, пожалуй. И что-то ещё — что-то похожее на восхищение, смешанное с печалью.
 
— Вас госпитализировали без сознания, — добавил он тихо. — Врачи не давали гарантий. Но Вы выкарабкались. Вы невероятно сильный человек, мисс.
 
В горле стоял ком. Постепенно я вспоминала, как стояла у дверей участка и думала: «Я хочу знать правду», мысленно говоря с Андре.
 
— Вы очень храбрая, — сказал Эдди и поднялся. — Я оставлю Вам свой номер. Если захотите узнать, как продвигается дело, — звоните. И, Сара, извините, нам следовало быть бдительнее, чтобы Вы не пострадали.
 
Он положил визитку на тумбочку, взял тусклый стаканчик кофе и вышел. Дверь мягко закрылась за ним.
 
Солнце за окном медленно клонилось к закату, и по потолку поползли оранжевые полосы. Я смотрела на них и думала о том, что сказал Шериф Дэвис. Я удивилась тому, что в самый страшный момент своей жизни я не замкнулась, не решила всё тащить на себе, как привыкла, а попросила помощи, позволяя другим быть рядом. И это спасло меня.

Эпилог
 
Озеро было самым обыкновенным. И именно это казалось мне таким важным.
 
Я сидела на деревянном причале, опустив босые ноги к воде, и смотрела, как ветер разбивает отражение облаков на сотни серебряных осколков. Вода, прогретая летним солнцем, блестела и переливалась оттенками неба.
 
Вокруг простиралось лавандовое поле. Фиолетовые волны уходили к самому горизонту, и воздух был густым от их аромата — успокаивающего, с едва уловимой горчинкой. Ветер пробегал по верхушкам, и поле дыша, оживало и колыхалось. Пчёлы гудели где-то внизу, и этот гул сливался со стрекотом кузнечиков в единую летнюю симфонию. Я закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Запах лаванды смешивался с запахом озёрной воды — влажным, свежим, чуть илистым.
 
Прошло три месяца с тех пор, как я открыла глаза в больничной палате. Достаточно, чтобы заново научиться дышать без страха. Смотреть в зеркало, не отводя взгляда. Принимать себя — со всеми шрамами, с непрошеными воспоминаниями, с ошибками, которые уже не исправить, но можно простить.
 
— Вся жизнь, как страшный сон, — еле слышно пробормотала я, и слова эти растворились в лавандовом воздухе, не оставив после себя горечи.
 
Я хотела прочувствовать этот момент каждой клеточкой. Запомнить его навсегда. Шершавое дерево причала под ладонями. Лёгкий ветер, путающийся в моих отросших волосах. Мерцание заходящего солнца на воде — золотое, розовое, оранжевое, как рассыпанные по озеру угальки. Где-то там, на глубине, исчезали последние тени прошлого. Ледяное озеро растаяло. Сухая чаша наполнилась. Всё это было частью меня — и боль, и радость, и потери. Я больше не делила свою жизнь на «до» и «после». Она была цельной. Единственной. Моей.
 
Я опустила взгляд. Вода у причала была прозрачной до самого дна — видны были мелкие камушки, пучки водорослей, стайка мальков, мелькнувшая серебристой вспышкой. Моё отражение колыхалось на поверхности. Я смотрела на себя и не отводила взгляд.
 
— Ты был прав. Я всё там же. В отражении.
 
И тогда я почувствовала это. Будто кто-то сел рядом со мной на причал, совсем близко, плечом к плечу. Воздух стал чуть теплее, словно от невидимого присутствия. Я не слышала его голоса, но чувствовала его улыбку и в груди разлилась теплота, которую невозможно было описать словами.
 
— Спасибо. Я больше не буду существовать только в нём, — прошептала я не то озеру, не то лавандовому полю, не то самой себе из прошлого или Андре — за то, что он был и есть сейчас. Просто рядом, как летняя тень.
 
Я поднялась. Причал тихо скрипнул подо мной. Солнце уже почти коснулось верхушек лаванды, и всё вокруг залилось медовым оттенком. Обыкновенное озеро отражало необъятное небо.
 
И в этом отражении было абсолютно всё, чего я когда-либо хотела.