Пауль Хейзе L Arrabbiata

               
                Пауль Хейзе
                (1839 – 1914)
                Краткая справка об авторе
Пауль Хейзе, сын известного лингвиста и лексикографа К. В. Л. Хейзе, после 1850 года вместе с Эмануэлем Гейбелем, Фридрихом Боденштедтом и несколькими другими писателями и поэтами основал так называемый «Мюнхенский кружок поэтов». Пауль Хейзе написал огромное количество рассказов, множество романов, а также многочисленные стихи и пьесы, в которых с определённым либерализмом затрагиваются темы любви, искусства и наслаждения жизнью. Хотя Хейзе, как правило, избегал обсуждения основных социальных проблем своего времени, иногда он, в своём свободомыслии, заходил так далеко, что критиковал лицемерие буржуазной семейной морали и клерикализма («Дети мира», роман). В одном из своих поздних романов, «Надо всеми вершинами», он выступает против реакционной теории Ницше о сверхчеловеке (;bermensch). Стоит также отметить, что Хейзе создал не менее пяти томов превосходных переводов испанских и итальянских поэтов. Он также перевёл некоторые пьесы Шекспира на немецкий язык. Однако прежде всего Хейзе прославился как писатель- новеллист. Одну из его новелл мы представляем вашему вниманию
                L` Arrabbiata*


      Солнце еще не взошло. Над Везувием, в сторону Неаполя, тянулся широкий слой серого тумана. Море было спокойным. Но в порту, расположенном в узкой бухте под высокими скалами Сорренто, рыбаки и их жены уже принялись за свою привычную работу. Одни вытаскивая свои лодки с расставленными на них сетями на берег при помощи длинных веревок. Другие готовили свои лодки, регулировали паруса и вытаскивали весла и мачты из больших решетчатых сводов, вырытых глубоко в скале, где хранилось ночью корабельное оборудование. Никто не бродил без дела; даже старики, которые больше не ходили в море, присоединялись к многочисленной веренице тех, кто тянул сети, да кое-где старуха стояла с веретеном на плоской крыше или занималась внуками, пока дочь помогала мужу.
    «Видишь, Ракела? Вот наш Падре Курато»*, — сказала старушка маленькой девочке лет десяти, которая размахивала своим маленьким веретенцем рядом с ней. «Он как раз садится в лодку. Антонино собирается перевезти его на Капри. «Пресвятая Мария, каким же сонным выглядит этот почтенный господин!» И с этими словами она помахала рукой невысокому, дружелюбному священнику, который как раз устраивался в лодке внизу, аккуратно сложив свою черную рясу и расстелив ее на деревянной скамье. Остальные на пляже прекратили работу, чтобы проводить священника, который кивал и приветливо раскланивался направо и налево, здороваясь с паствой.
    «Зачем ему ехать на Капри, бабушка?» — спросил ребенок. «Разве там нет священника, раз им приходится брать у нас?»
«Не будь такой простодушной», — сказала старуха. — «Там их предостаточно, там самые красивые церкви и даже есть отшельник, которого у нас нет. Но здесь, в Сорренто, долгое время жила знатная женщина, которая была очень больна, поэтому священнику часто приходилось приносить на алтарь Святые Дары, когда все думали, что она не переживет ночь. Только Пресвятая Дева помогла ей, и она выздоровела и смогла каждый день купаться в море. Когда она уезжала отсюда, переправляясь на Капри, она пожертвовала приличную сумму дукатов церкви и бедным, и, как говорили, не хотела уезжать, пока священник не пообещает навещать её там, чтобы она могла исповедаться ему. Ведь удивительно, что она о нём думает. И мы можем считать благословением то, что у нас есть священник, обладающий дарами, подобными дарам архиепископа, и, общения с которым ищут сильные мира сего. Да пребудет с ним Мадонна! И с этими словами она помахала рукой маленькой лодке, которая вот-вот должна была отчалить.
        «Будет ли благоприятной погода, сынок?» — спросил священник, с тревогой взглянув в сторону Неаполя.
«Солнце еще не выглянуло», — ответил юноша. — «С этим небольшим туманом справимся».
«Так что поторопись, чтобы мы прибыли до того, как наступит жара…»
 Антонино как раз потянулся за длинным веслом, чтобы вывести лодку в открытое пространство, когда внезапно остановился и посмотрел на крутую тропу, ведущую из города Сорренто к морю.
 Наверху показалась стройная фигурка девушки, которая торопилась сбежать вниз по камням и размахивала платком. Под мышкой она несла небольшой сверток, а ее наряд был довольно бедным. И все же она почти аристократично, лишь слегка дерзко, запрокидывала голову назад, а черная коса, украшавшая лоб, как диадема, была ей к лицу.
«Чего мы ждём?» — спросил священник.
«К лодке приближается ещё одна девушка, которая, похоже, тоже направляется на Капри. Если позволите, падре, это не замедлит отплытие. Она совсем юная, ей едва восемнадцать». В этот момент девушка вышла из-за поворота, ограждавшего извилистую тропинку.
«Лаурелла?» —удивился священник. «Что ей делать на Капри?»
 Антонино пожал плечами. Девушка шла быстро и смотрела вперёд.
«Добрый день, l;Arrabiata!» — крикнули несколько молодых лодочников. Вероятно, они сказали бы больше, если бы присутствие падре не держало их в рамках уважения; ведь то, как девушка приняла их приветствие, казалось, дразнило шумных парней.
«Добрый день, Лаурелла», —поздоровался священник. «Как дела? Ты Хочешь с нами поехать на Капри?»
 «Если Вы разрешите, падре!»
 «Спроси Антонино, он главный на судне. Каждый хозяин своей собственности, а Бог — Господь над всеми нами».
«Вот полкарлина*», — сказала Лаурелла, не глядя на молодого лодочника. «Я могу поехать с вами».
 «Тебе это нужно больше, чем мне», — проворчал юноша, переставляя корзины с апельсинами, чтобы освободить место. Он собирался продать их на Капри, поскольку скалистый остров не дает достаточно апельсинов, чтобы удовлетворить потребности многочисленных покупателей.
«Я не хочу проходить просто так», — ответила девушка, её чёрные брови вздрогнули.
«Ну же, дитя», — сказал священник. «Он хороший парень и не хочет разбогатеть на твоей бедности. Вот, садись», — и он протянул ей руку, — «и сядь здесь, рядом со мной. Смотри, он положил тебе куртку, так чтоб тебе было мягче. Со мной он не был так добр. Но молодые люди всегда такие. Маленькой девочке оказывают больше внимания, чем десяти священникам. Ну-ну, не нужно извиняться, Тонино; таков Божий порядок вещей, подобное притягивает подобное».
          Лаурелла уже поднялась на борт и села, молча отложив в сторону куртку. Молодой лодочник оставил её там и что-то пробормотал себе под нос. Затем он c силой повернул за волнорез, и маленькая лодка вылетела в залив.
 «Что у вас в этом свертке?» — спросил священник, когда они уже дрейфовали по морю, которое только начинали освещать первые лучи солнца.
«Шелк, пряжа и хлеб, падре. Я должна продать шелк женщине на Капри, которая делает ленты, а пряжу — другой».
 «Вы сами пряли?»
«Да, господин».
«Если я не ошибаюсь, Вы также научились делать ленты».
 «Да, господин. Но состояние моей матери снова ухудшилось, поэтому я не могу выйти из дома, и мы не можем позволить себе собственный ткацкий станок».
«Ухудшилось! Ох, ох! Когда я приходил к вам на пасху, она могла еще работать»
«Весна для нее самое тяжелое время года. После того, как прошли штормы и землетрясения, она снова не смогла подняться, ее мучают боли.»
«Не прекращай молиться и просить, дитя мое, и Пресвятая Дева поможет. Будь смелой и прилежной, чтобы твоя молитва была услышана.»
После небольшой паузы он спросил: «Когда ты шла по берегу, тебе кричали: «Добрый день, Арраббиата!» Почему они тебя так называют? Это не самое подходящее имя для христианки, которая должна быть нежной и покорной».
Загорелое лицо девушки вспыхнуло, а глаза ее засверкали.
«Они надо мной насмехаются, потому что я не танцую, не пою и болтаю, как многие. Они должны оставить меня в покое, я им ничего плохого не сделала.»
«Но ты могла бы стать дружелюбнее. Пусть поют и танцуют те, у кого жизнь легче. А доброе словом помогает скорбящему.»
Она посмотрела вниз, нахмурив брови, словно пытаясь скрыть свои черные глаза. Какое-то время они ехали молча. Солнце величественно поднялось над горами, вершина Везувия возвышалась над слоем облаков, все еще цеплявшихся за его основание, а дома на равнине Сорренто сверкали белизной на фоне зеленых апельсиновых рощ.
«Тот художник больше никогда не давал о себе знать, Лаурелла, тот неаполитанец, который хотел взять тебя в жены?» — спросил священник. Она покачала головой. «Он приходил писать твой портрет. Почему ты ему отказала?»
 «Зачем он ему нужен? Есть другие, красивее меня. И кто знает, что бы он с ним сделал. Он мог бы околдовать меня и навредить моей душе, или даже убить, так сказала матушка.»
«Не верь в такие греховные слова» серьезно сказал пастор.  „Разве ты не всегда в руках Бога, без воли которого ни один волос не упадет с твоей головы? И разве человек может быть сильнее Господа Бога? Кроме того, ты видела, что он тебя любил. Разве иначе он захотел бы жениться на тебе?» Она молчала. «А почему ты ему отказала? Говорили, что он хороший человек, довольно красивый, и мог бы обеспечить вас с матерью лучше, чем вы сейчас живете, с вашим небольшим количеством шелка, который вы прядете и продаете».
«Мы бедные люди», —раздраженно сказала она, — «и моя мать так долго болеет. Мы были бы для него лишь обузой. И я не подхожу для жены синьора. Если бы к нему пришли его друзья, он бы стеснялся меня».
«Что ты такое говоришь! Я же говорю тебе, что он был хороший человек. И, кроме того он хотел переехать жить в Сорренто. «В ближайшее время не будет другого такого, как он, такого, кто, казалось бы, был послан с небес, чтобы помочь тебе подняться».
 «Мне совсем не нужен муж, никогда!» — вызывающе сказала она, словно бормоча себе под нос. «Ты дала обет или собираешься уйти в монастырь?»
 Она покачала головой.
«Те, кто критикует твое упрямство, правы, даже если это выражение не очень приятное. Неужели ты не понимаешь, что ты не одна в этом мире, и что это упрямство только делает жизнь и болезнь твоей больной матери еще более горькими? Какие веские причины могут быть у тебя для того, чтобы отвергать каждую праведную руку, которая хочет поддержать тебя и твою мать? Ответь мне, Лаурелла!»
„У меня есть причина» тихо и медленно произнесла она «Но я не могу ее назвать».
«Не можешь сказать? Даже мне? Твоему духовному отцу, которому ты всегда доверяла и который тебя любит? Не можешь?»
Она кивнула.
«Так облегчи своё сердце, дитя. Если ты права, я буду первым, кто с тобой согласится. Но ты молода и мало знаешь о мире, и позже можешь пожалеть, если упустишь своё счастье из-за детских мыслей».
 Она бросила мимолетный, застенчивый взгляд на юношу, который увлечённо налегал на весла в задней части лодки, низко натянув шерстяную шапку на лоб. Он смотрел искоса на море и, казалось, был погружен в свои мысли. Священник заметил её взгляд и наклонил ухо ближе к ней…
«Вы не знали моего отца», — прошептала она, глаза ее потемнели.
 «Твоего отца? Он умер, кажется, когда тебе было едва десять лет. Какое отношение имеет твой отец, чья душа, возможно, находится в раю, к твоему упрямству?»
«Вы не знали его, падре. Вы не знаете, что он один виноват в болезни матери.»
«Как так?»
«Потому что он издевался над ней, бил и пинал ее. Я до сих пор помню ночи, когда он приходил домой в ярости. Она ни слова ему не говорила и делала все, что он хотел. Но он бил ее так сильно, что у меня разрывалось сердце. Я натягивала на себя одеяло и притворялась спящей, но плакала всю ночь. А когда он видел ее лежащей на полу, он вдруг преображался, поднимал ее и целовал так сильно, что она кричала, что он ее задушит. Моя мать запретила мне говорить об этом хоть слово; но это так сильно повлияло на нее, что она так и не оправилась за все годы после его смерти. И если она умрет молодой, не дай Бог, я-то прекрасно знаю, кто ее до этого довел…»
Священник в нерешительности покачал головой, обдумывая, насколько ему следует согласиться со своей кающейся дочерью. Наконец, он сказал: «Прости его, как простила его твоя мать. Не цепляйся за эти печальные образы, Лаурелла. Лучшие времена настанут, и ты забудешь обо всем».
«Я никогда этого не забуду», — сказала она, вздрогнув. «И знаете, падре, именно поэтому я хочу остаться девственницей, чтобы не подчиняться никому, кто плохо бы со мной обращался, а потом ласкал меня. Если кто-то захочет ударить или поцеловать меня сейчас, я знаю, как защитить себя. Но моей матери не разрешалось защищаться ни от ударов, ни от поцелуев, потому что она любила его, но я не буду любить никого настолько сильно, чтобы мне могли сделать плохо, и я стала бы несчастной из-за него…»
«Разве ты не ребенок, говорящий так, словно ничего не знает о жизни на земле? Разве все мужчины похожи на твоего бедного отца, потакающего каждой своей прихоти и страсти и плохо обращающегося со своей женой? Разве ты не видела достаточно честных людей во всем районе и женщин, живущих в мире и согласии со своими мужьями?»
 «Никто не знал, как мой отец относился к моей матери, ведь она бы умерла тысячу раз, прежде чем заговорила бы или пожаловалась. И все это потому, что она любила его. Если любовь такова, что заставляет тебя замолчать, когда ты должен взывать о помощи, и делает тебя беззащитным перед бедами, которые не может причинить даже твой злейший враг, тогда я никогда не отдам свое сердце мужчине».
«Я говорю тебе, что ты ещё ребёнок и не понимаешь, что говоришь. Твоё сердце тоже задаст тебе много вопросов о том, хочешь ли ты любить или нет, когда придёт время; тогда ничто из того, что ты себе внушаешь, тебе не поможет». И добавил после паузы: «А тот художник, ты тоже думала, что он будет с тобой сурово обращаться?»
«Он посмотрел на меня теми глазами, какими я видела глаза моего отца, когда он умолял мою мать одуматься, взять ее на руки и снова сказать ей добрые слова. Я знаю эти глаза — ими может смотреть тот, у кого хватает духу бить свою жену, которая никогда ему не причиняла вреда. Я содрогнулась, увидев эти глаза снова». Затем она упрямо замолчала. Священник тоже молчал. Вероятно, он думал о множестве прекрасных слов, которые мог бы сказать девушке. Но присутствие молодого лодочника, который к концу исповеди стал еще более беспокойным, заставило его замолчать.
   Когда они прибыли в небольшой порт Капри после двухчасового путешествия, Антонино перенес священника с лодки через последние неглубокие волны и почтительно поставил его на землю. Но Лаурелла не хотела ждать, пока он вернется вброд, чтобы забрать ее. Она собрала юбку, взяла деревянные башмачки в правую руку, сверток — в левую и быстро выпрыгнула на берег.
       «Я, вероятно, задержусь на Капри надолго,» — сказал священник, — «и тебе не нужно меня ждать. Возможно, я даже не вернусь домой до завтра. А ты, Лаурелла, когда вернешься домой, передай привет маме. Я навещу вас на этой неделе. Ты же уезжаешь до наступления темноты, правда?»
 «Если будет возможность,» — сказала девушка, поправляя юбку.
«Ты же знаешь, что мне тоже нужно вернуться,» — сказал Антонино, как ему казалось, очень равнодушным тоном. — «Я буду ждать тебя до «Аве Мария». Если ты до этого не придешь, мне все равно».
«Ты должна успеть, Лаурелла», — вмешался священник. «Ты не должна оставлять свою мать одну ни на одну ночь. Тебе далеко добираться?»
«В Анакапри, на виноградник…»
«А я должен поехать на Капри. Да хранит тебя Бог, дитя, и тебя… сын мой!»
Лаурелла поцеловала ему руку и попрощалась, и, казалось, и со священником, и с Антонино. Антонино, однако, не ответил ей. Он снял свою шапку перед священником и не смотрел на Лауреллу.
    Но, когда они оба отвернулись от него, он лишь на мгновение последовал взглядом за священником, который с трудом пробирался по глубокой насыпи, а затем перевел взгляд на девушку, которая повернула направо вверх по склону, прикрывая глаза рукой от палящего солнца. Едва тропа сузилась между стенами на вершине, она на мгновение остановилась, словно переводя дыхание, и огляделась. Море лежало у ее ног, вокруг возвышались скалистые утесы, океан сиял редким великолепием — это было поистине зрелище, достойное того, чтобы остановиться и полюбоваться им. Игра случая - ее взгляд, пролетев мимо лодки Антонино, встретился со взглядом, который Антонино бросил ей вслед. Они оба обменялись жестом, словно извиняясь за то, что произошло по ошибке, после чего девушка продолжила свой путь с мрачным выражением лица.

                ***
   Прошел всего час после полудня, а Антонино уже два часа сидел на скамейке перед рыбацкой таверной. Должно быть, его что-то беспокоило, потому что каждые пять минут он вскакивал, выходил на солнце и внимательно осматривал тропинки, ведущие к двум островным городкам по обе стороны. Погода его беспокоила, он сказал тогда об этом трактирщице. Вроде было ясно, сказал он, но он-то ведь знал этот цвет неба и моря. Он выглядел точно таким же перед последним сильным штормом, когда ему едва удалось высадить английскую семью на берег. Возможно она помнит.   
      «Нет», сказала женщина. 
      Ну, тогда пусть она вспомнит еще о нем, когда к ночи все переменится.
— Много ли там людей? — спросила трактирщица спустя некоторое время.
— Все только начинается. Нам пока приходится нелегко. Те, кто приезжает на воды, приезжают не сразу.
 -  Весна пришла поздно. Вы зарабатывали больше, чем мы здесь, на Капри?
 — Если бы я полностью зависел от корабля, мне бы не хватало даже на макароны. Иногда доставляю письма в Неаполь — вот и все. Но вы знаете, мой дядя владеет большими апельсиновыми рощами, и он богатый человек. «Тонино», — говорит он, — «пока я жив, ты не будешь нуждаться, и потом ты тоже будешь обеспечен». — Вот так я пережил зиму с Божьей помощью»
«У Вашего дяди есть дети?»
«Нет. Он никогда не был женат, долго жил за границей, подкопил деньжат. Теперь у него возникла идея основать большое рыбное хозяйство, и он хочет поручить мне всё это, чтобы я следил за тем, чтобы всё делалось как следует».
«Значит, Вы теперь успешный человек, Антонино».
  Молодой человек пожал плечами. «У каждого свои обязанности», — сказал он. С этими словами он вскочил и снова огляделся по сторонам, чтобы проверить погоду, хотя, должно быть, понимал, что у погоды есть только одна сторона.
«Я принесу вам еще одну бутылку. Ваш дядя может за нее заплатить», — сказала официантка. «Еще один бокал, потому что у вас здесь очень крепкое вино. У меня уже голова совсем разболелась».
 «Оно не вскружит Вам голову. Можете пить сколько хотите. Вот идет мой муж; Вам придется немного посидеть и поболтать с ним».
И действительно, красивый хозяин гостиницы спустился с холма, с сетью, перекинутой через плечо, и красной шапочкой на кудрявых волосах. Он привез в город рыбу, которую эта почтенная дама заказала подать молодому священнику из Сорренто. Как только он увидел молодого лодочника, он тепло помахал ему рукой, затем сел рядом с ним на скамейку и начал задавать вопросы и рассказывать истории. Его жена как раз принесла вторую бутылку настоящего, неразбавленного вина Капри, когда песок на левом берегу захрустел, и на дороге, ведущей из Анакапри, показалась Лаурелла. Она мимолетно кивнула в знак приветствия и замерла в нерешительности.
   Антонино вскочил. «Мне пора», сказал он. «Это девушка из Сорренто, которая приехала сегодня утром вместе с падре Курато, и она должна сегодня же вернуться к своей больной матери».
«Ну-ну, до ночи еще далеко», сказал рыбак. «У нее есть еще время выпить стаканчик вина. Эй, жена, принеси еще один стакан.»
«Благодарю, я не пью», сказала Лаурелла и осталась сидеть в сторонке.
«Налей ещё, женщина, налей ещё! Она вынуждает себя упрашивать».
 «Оставь её в покое», — сказал юноша. «Она упрямая; если она чего-то не хочет делать, ни один святой не сможет её переубедить».
 С этими словами он поспешно ушёл, спустился к лодке, развязал верёвку и стал ждать девушку. Она ещё раз помахала трактирщикам и затем нерешительно направилась к лодке. Перед этим она огляделась по сторонам, словно ожидая прибытия других людей. Но лодка была пуста; рыбаки спали или были в море с удочками и сетями, несколько женщин и детей сидели у дверей, спали или пряли, а незнакомцы, переправившиеся утром, ждали более прохладного времени суток, чтобы вернуться. У неё не было времени, чтобы оглядеться, потому что, прежде чем она успела возмутиться, Антонино взял её на руки и понёс, как ребёнка, в лодку. Затем он прыгнул в воду, всего несколько ударов веслами, и они вышли в открытое море.
      Она села в передней части лодки и почти повернулась к нему спиной, так что он видел только ее профиль. Черты ее лица были еще серьезнее, чем обычно. Волосы низко свисали на невысокий лоб, ее нежные ноздри слегка подрагивали, а полные губы были плотно сжаты. После того как они некоторое время бесшумно дрейфовали по морю, она почувствовала, как припекает солнце, достала хлеб, завернутый в ткань, которой она потом обернула голову. Затем она начала есть хлеб, который был ее обедом, на Капри она ничего не ела. Антонино исподволь наблюдал за ней. Он взял два апельсина в одной из корзин, которые были наполнены ими этим утром, и сказал: «Вот дополнение к твоему хлебу, Лаурелла. Не думай, что я их для тебя приберег. Они выкатились из корзины в лодку, и я нашел их, когда поставил пустые корзины обратно».
«Ешь их сам. У меня достаточно хлеба».
 «Они освежают в жару, а ты проделала такой путь…»
«Мне там наверху дали выпить стакан воды, он меня освежил»
«Как хочешь», сказал он и бросил апельсины обратно в корзину.
Снова наступила тишина. Море было гладким, как стекло, и едва слышно журчало вокруг киля. Даже белые морские птицы, гнездящиеся в прибрежных скалах, молча отправились за добычей. «Ты могла бы отнести эти два апельсина своей матери», — снова начал Антонино.
«У нас дома еще остались ее апельсины, а когда они закончатся, я пойду и куплю еще».
 «Возьми их, и передай ей от меня в качестве маленького презента»
 «Она тебя не знает…»
«Так ты могла бы сказать ей, кто я…»
 «Я тебя тоже не знаю…»
Это был не первый раз, когда она так ему отказывала. Годом ранее, когда художник только приехал в Сорренто, случилось так, что Антонино играл в бочче с другими молодыми людьми из города в воскресенье на открытой площадке рядом с главной улицей. Там художник впервые встретил Лауреллу, которая, неся на голове кувшин с водой, прошла мимо, не обратив на него никакого внимания. Неаполитанец, пораженный увиденным, остановился и смотрел ей вслед, хотя сам был в разгаре игры и мог бы обогнать ее в два шага. Грубый мяч, попавший ему в лодыжку, напомнил ему, что здесь не место для раздумий. Он огляделся, словно ожидая извинений. Молодой лодочник, бросивший мяч, стоял молча и вызывающе среди своих друзей, поэтому незнакомец решил избежать спора и уйти. Но о сделке уже говорили, и о ней снова заговорили, когда художник открыто начал ухаживать за Лауреллой. «Я его не знаю», — неохотно ответила она, когда художник спросил, не из-за скандала ли с тем грубияном она отказала ему. И все же она тоже слышала эти сплетни. С тех пор, всякий раз, когда она встречала Антонино, она всегда не узнавала его.
          И вот теперь они сидели в лодке, словно заклятые враги, и сердца их бешено колотились. Обычно добродушное лицо Антонино покраснело; он бил вёслами по волнам, так что пена забрызгивала его, а губы его порой дрожали, словно он говорил резкие слова. Она сделала вид, что этого не замечает, и, сделав самое невинное лицо, наклонилась через борт лодки, играя ладошкой с волной. Затем она развязала шаль и поправила волосы, словно была совсем одна в лодке. Только брови у нее все еще вздрагивали, и она тщетно прикладывала мокрые руки к горящим щекам, чтобы охладить их. Теперь они находились в безбрежном море, и ни одного паруса не было видно ни вблизи, ни вдали. Остров лежал далеко позади, береговая линия была залита солнечным светом, и даже чайки не кружили над этим глубоким одиночеством. Антонино огляделся. Казалось, в нем зародилась идея. Румянец внезапно сошел с его щек, и он опустил весла. Лаурелла взглянула на него, полная ожидания, но без страха.
«Я должен положить этому конец», — выпалил юноша. «Это затянулось слишком надолго, и я удивляюсь, что ещё не умер из-за этого. Ты говоришь, что меня не знаешь? Разве ты не видела, как я часто проходил мимо тебя, как дурак, с сердцем, переполненным словами, которые хотел тебе сказать? А потом ты открыла свой злой рот и отвернулась от меня».
 «Что я хотела тебе сказать?» — резко спросила она. «Я видела, что ты пристаешь ко мне. Но я не хотела этого. Потому что я не хочу брать тебя в мужья, ни тебя, ни кого-либо другого…»
«Никого? Ты же не всегда будешь так говорить. Потому что ты прогнала художника? Фу! Ты тогда был ещё ребёнком. Когда-нибудь тебе станет одиноко, и тогда, какой бы глупой ты ни была, ты возьмёшь первого попавшегося!»
«Никто не знает своего будущего. Я ещё могу передумать — а тебе какое дело?»
«А мне какое дело?» — он вскочил и спрыгнул со скамьи для гребли, так что лодка закачалась. «А мне какое дело?! И ты всё ещё можешь задавать этот вопрос, после того, что я тебе сказал? Пусть вечно страдает тот, кто когда-либо будет относиться к тебе лучше, чем я!»
 «Я когда-нибудь давала тебе обещание? Могу ли я что-нибудь поделать, если у тебя голова пустая? Какое право ты имеешь на меня?»
«О!», — воскликнул он, «это, конечно, нигде не написано, ни один юрист не составлял и не скреплял это печатью на латыни; но я знаю вот что: у меня такое же право на тебя, как и на то, чтобы попасть на небеса, если я хороший парень. Думаешь, я буду смотреть, как ты идешь в церковь с другим мужчиной, а девушки будут проходить мимо меня, пожимая плечами? Должен ли я терпеть этот позор?»
«Делай, что хочешь. Я не боюсь твоих угроз. Я буду тоже делать то, что захочу.»
«Ну, хватит с меня», сказал он и задрожал всем телом. ««Я достаточно взрослый мужчина, чтобы не позволять такой упрямой дуре разрушать мою жизнь. Ты знаешь, что ты здесь в моей власти и должна делать так, как я говорю?»
«Убей меня, если посмеешь», — медленно произнесла она.
 «Нельзя делать что-либо наполовину», — сказал он хриплым голосом. «В море найдется место для нас обоих. Я ничем не могу тебе помочь, дитя», — и говорил он почти с жалостью, словно во сне, — «но мы должны спуститься вниз, оба, немедленно и сейчас!» — громко закричал он и внезапно схватил ее обеими руками. Но в тот же миг он отдернул правую руку; из нее хлынула кровь, она яростно укусила его. 
«Я должна делать то, что хочешь ты?» крикнула она и резким движением оттолкнула его. «Смотри, в твоей ли я власти!» С этими словами она прыгнула с борта лодки и тут же исчезла в глубине. Она тут же всплыла; юбка плотно облегала ее, косы, расплетенные волнами, тяжело свисали вокруг шеи. Она энергично гребла руками и, не издав ни звука, поплыла от лодки к берегу. Внезапный испуг, казалось, парализовал его. Он стоял в лодке, согнувшись, его взгляд был прикован к ней, словно перед его глазами происходило чудо. Затем он очнулся, бросился к веслам и поплыл за ней изо всех сил, в то время как дно его лодки окрасилось в красный цвет от струящейся крови.
        В одно мгновение он оказался рядом с ней, хотя она быстро плыла. «Клянусь Пресвятой Девой Марией!» — закричал он. — «Забирайся в лодку! Я сошёл с ума; Бог знает, что затуманило мой рассудок. Как гром среди ясного неба, это поразило мой мозг, и я сгорал в безумии, не понимая, что делаю и говорю. Ты не должна прощать меня, Лаурелла, просто спаси свою жизнь и возвращайся в лодку». Она плыла, как будто ничего не слышала. «Ты не доберёшься до берега; до него ещё две мили. Подумай о своей матери. Если с тобой случится что-нибудь плохое, я умру от ужаса».
Она одним взглядом определила расстояние до берега. Затем, не отвечая, подплыла к лодке и ухватилась руками за борт. Он встал, чтобы помочь ей; его куртка, лежавшая на скамейке, соскользнула в море, когда лодку наклонило набок под тяжестью девушки. Ловко взобравшись, она села на свое прежнее место. Убедившись, что она в безопасности, он снова взялся за весла. Она же, однако, отжала мокрую юбку и вытерла воду с косичек. Делая это, она посмотрела на дно лодки и заметила кровь. Она быстро взглянула на руку, которая, словно невредимая, управляла веслом. «Вот!» — сказала она, протягивая ему свою тряпку. Он покачал головой и поплыл вперед. Наконец она встала, подошла к нему и туго перевязала тряпкой глубокую рану. Тогда, несмотря на его сопротивление, она выхватила у него из рук одно весло и села напротив, не глядя на него, ее взгляд был прикован к веслу, залитому кровью, и мощными движениями стала грести. Они оба молчали. Приближаясь к берегу, они встретили рыбаков, забрасывающих сети на ночь. Они окликнули Антонино и попытались пошутить с Лауреллой. Никто из двоих не поднял головы и не ответил.
  Солнце еще высоко стояло над Прочидой, когда они добрались до берега. Лаурелла расправила на себе юбку, которая почти полностью высохла, и выпрыгнула на берег. Старая прядильщица, которую она видела уходящей утром, снова стояла на крыше.
 «Что с твоей рукой, Тонино?» — крикнула она сверху. «Боже мой, лодка вся в крови!»
«Ничего, крестная», — ответил парень. «Я поранил руку о торчащий гвоздь. Завтра все пройдет. Просто проклятая кровь так близко к моей руке, что выглядит опаснее, чем есть на самом деле».
«Я приду и сделаю перевязку с лечебными травами, крестник!»
«Не беспокойся, крестная. Всё уже позади, завтра всё закончится и забудется. У меня здоровая кожа, которая мгновенно заживает после любой раны».
 «До свидания!» — сказала Лаурелла и повернула на тропинку, ведущую вверх по склону. «Спокойной ночи!» — крикнул ей вслед парень, не глядя на нее. Затем он вынес из лодки снаряжение вместе с корзинами и поднялся по небольшим каменным ступенькам в свою хижину.
       В двух комнатах, между которыми он теперь расхаживал взад и вперед, больше никого не было. Воздух, несколько свежее, чем тот, что дул над спокойным морем, проникал через открытые окна, закрытые лишь деревянными ставнями, и он чувствовал себя комфортно в своем одиночестве. Он долго стоял перед небольшим изображением Богоматери, благоговейно глядя на звездное сияние, исходящее от прикрепленной к нему серебряной бумаги. Но ему и в голову не пришло помолиться. О чем он мог молиться, ведь он потерял всякую надежду?
     Сегодня день словно остановился. Он тосковал по темноте, потому что устал, и кровопотеря сказалась на нем сильнее, чем он мог представить. Он почувствовал сильную боль в руке, сел на табурет и снял повязку. Сдерживаемая кровь снова хлынула, и рука сильно распухла вокруг раны. Он тщательно промыл ее и долгое время прикладывал холод. Когда он снова снял повязку, то отчетливо разглядел след от зубов Лауреллы. «Она была права», произнес он, «Я был зверем и не заслуживал ничего лучшего. Завтра я отправлю ей платок через Джузеппе. Ибо она больше никогда меня не увидит». Потом он тщательно отстирал ткань и разложил ее на солнце, предварительно перевязав руку, как мог, при помощи левой руки и зубов. Затем он бросился на кровать и закрыл глаза.
    Яркая луна разбудила его от полусна, как и боль в руке. Он встал, чтобы утолить боль от пульсирующей крови, опустив руку в прохладную воду, когда услышал шум у двери. «Кто там?» —спросил он и открыл дверь. Перед ним стояла Лаурелла. Не задавая лишних вопросов, она вошла, сбросила шаль, которая была накинута на голову, и поставила на стол маленькую корзинку. Затем она глубоко вздохнула.
«Ты пришла за своей шалью», — сказал он, — «ты могла бы сэкономить себе время, ведь завтра утром я бы попросил Джузеппе принести ее тебе».
«Дело не в шали», — быстро ответила она. «Я ходила в горы, чтобы принести тебе травы для остановки кровотечения. Вот!» — И она подняла крышку корзины.
«Слишком много хлопот», — сказал он без всякого раздражения, «слишком много хлопот. Уже лучше, намного лучше; а, если бы стало хуже, то я это заслужил. Что ты здесь делаешь в это время? Если бы кто-нибудь встретил тебя здесь! Ты же знаешь, какие будут сплетни…»
«Мне наплевать на всех,» — вспылила она. — «А теперь я хочу увидеть твою руку и положить на нее травы, потому что левой рукой ты не можешь этого сделать».
«Я же сказал, что в этом нет надобности».
«Тогда дай мне взглянуть, чтобы я убедилась». Она схватила его руку, которая не могла сопротивляться и сняла повязку. Когда она увидела, как опухла рука, она только вскрикнула: «Господи!»
«Она немного опухла», сказал он. «Через сутки все пройдет».
Она покачала головой: «Ты не сможешь выйти в море еще неделю».
«Я думаю, что выйду послезавтра. Какая разница?»
Тем временем она принесла таз и снова промыла рану, он страдал как ребенок. Затем она положила на больное место целебные листья и травы, которые тут же убрали жжение, и перевязала ему руку полосками льна, которые принесла с собой.
    Когда процедура была закончена, он сказал: «Спасибо. И послушай, если ты хочешь сделать для меня что-нибудь ещё, прости меня за то, что сегодня я позволил безумию взять надо мной верх, и забудь всё, что я тебе наговорил и сделал. Я сам не знаю, как это произошло. Ты никогда не давала мне для этого повода, правда. И ты больше никогда от меня не услышишь ничего что могло бы тебя обидеть».
«Я тоже должна извиниться перед тобой», сказала она. «Мне следовало вести себя по-другому, а не раздражать тебя своим молчанием. А теперь еще и рана!»
 «Это была самозащита, и ты помогла мне прийти в себя. И, как я уже сказал, это ничего не значит. Не говори о прощении. Ты поступила со мной правильно, и я благодарю тебя за это. А теперь иди домой, пора спать, а еще вот — вот твоя шаль, можешь взять ее с собой прямо сейчас…»
Он протянул ей шаль, но она все еще стояла на месте, словно борясь с собой. Наконец она сказала: «Ты также же потерял куртку из-за меня, и я знаю, что в ней были деньги за апельсины. Все это пришло мне в голову, пока я шла по дороге. Я не могу возместить тебе это, потому что у нас нет денег, и даже если бы они были, то они принадлежали бы маме. Но у меня есть тот серебряный крест, который художник оставил на столе, когда был здесь в последний раз. Я с тех пор на него не смотрела и больше не хочу хранить его в шкатулке. Если ты его продашь, а он, наверное, стоит несколько пиастров, как сказала тогда мама, это компенсирует твою потерю, а все остальное, что мне может еще понадобиться, я постараюсь заработать, плетя кружева по ночам, когда мама спит».
      „Я ничего не возьму», коротко ответил он, отодвигая блестящий крестик, который она достала из кармана.
«Ты должен взять его», — сказала она. «Кто знает, как долго ты не сможешь ничего заработать из-за этой руки. Вот он лежит здесь, и я никогда больше не хочу его видеть».
«Тогда выбрось его в море».
«Это не подарок, который я тебе дарю; это всего лишь твое право и то, что тебе причитается…»  «Право? У меня нет никаких прав на это. Если ты встретишь меня потом на улице, сделай одолжение и не смотри на меня, чтобы я не подумал, что ты напоминаешь мне о том, что я тебе сделал. А теперь спокойной ночи, и пусть это будет последний разговор.»
Он положил шаль и крест в корзину и закрыл крышку. Подняв глаза и увидев её лицо, он вздрогнул. Крупные, тяжёлые слёзы текли по её щекам. Она дала им волю. «Святая Мария!» — воскликнул он, — «Ты больна? Ты дрожишь с головы до пят!»
 «Ничего страшного», — сказала она. — «Я хочу домой!» — и, пошатываясь, направилась к двери. Плач так сильно её захлестнул, что она прижалась лбом к дверному косяку и начала громко и безудержно рыдать. Но прежде чем он успел пойти за ней, чтобы остановить её, она внезапно повернулась и бросилась ему на шею.
«Я не могу этого вынести», — кричала она, прижимая его к себе, как умирающий человек, цепляющийся за жизнь, — «я не могу слышать, как ты говоришь мне добрые слова, а потом велишь мне уйти, с чувством вины на совести. Бей меня, топчи меня ногами, проклинай меня! Или, если ты все еще любишь меня после всего зла, которое я тебе причинила, тогда возьми меня, держи меня и поступай со мной, как хочешь. Но не прогоняй меня от себя». Новые, сильные рыдания прервали ее речь.
Он некоторое время держал её в своих объятиях, утратив дар речи. «Люблю ли я тебя ещё?» — наконец воскликнул он. «Пресвятая Богородица! Неужели ты думаешь, что вся кровь моего сердца вытекла из этой маленькой ранки? Разве ты не чувствуешь, как она бьётся в моей груди, словно хочет вырваться наружу и рвется к тебе? Если ты говоришь это только для того, чтобы искушать меня или из жалости, то уходи, и я забуду даже это. Не думай, что ты мне что-то должна, просто знай, как сильно я страдаю по тебе».
«Нет, — твердо сказала она, поднимая взгляд с его плеча и яростно глядя ему в лицо своими влажными глазами, — «я люблю тебя, и я признаюсь в этом. Я долго боялась этого и сопротивлялась этому. А теперь я буду другой, потому что больше не могу не смотреть на тебя, когда ты проходишь мимо меня на улице. Теперь я тоже поцелую тебя,» — сказала она, — «чтобы ты мог сказать себе, если снова усомнишься: она поцеловала меня, а Лаурелла целует только того мужчину, которого желает видеть своим мужем…»
        Она поцеловала его, а затем отстранилась и сказала: «Спокойной ночи, мой дорогой! Спи и залечи свою руку, и не ходи со мной, потому что я никого не боюсь, кроме тебя». С этими словами она проскользнула в дверь и исчезла в тени. Он же долго смотрел в окно на море, над которым, казалось, мерцали все звезды.

                ***
          Когда падре Курато в следующий раз вышел из исповедальни, где Лаурелла так долго стояла на коленях, он тихо улыбнулся про себя. «Кто бы мог подумать,» — сказал про себя, — «что Бог так быстро сжалится над этим особенным сердцем? И я еще упрекал себя за то, что не пригрозил демоническому упрямству более сурово. Но наши глаза близоруки, а пути Господни неисповедимы. Что ж, да благословит её Господь, и дай Бог дожить мне до того дня, когда старший сын Лауреллы перевезёт меня через море вместо своего отца! Ай, ай, ай! Вот тебе и Аррабиата!»


   
 
                Аррабиата