Новый закон довел до экстаза

Аннотация
В мире, где правительство объявило войну потребительскому отчаянию и запретило гражданам цокать языком при виде ценников, обычный поход в магазин превращается в секс-триллер. Столкнувшись с вызывающе дорогим пармезаном, Ирина балансирует на грани административного правонарушения под пристальным взглядом инспектора по этике. Это сатирическая история о том, как социальный протест уходит в глубокое подполье, а тяга к запретному звуку становится непреодолимым искушением.

Правительство наконец-то нащупало ту самую «точку роста», которая мешала экономике вздохнуть полной грудью. Новый законопроект о запрете цоканья языком при виде ценников ворвался в жизнь граждан внезапно, словно расстегнувшаяся на публике молния.
Ирина стояла в отделе деликатесов, чувствуя, как внутри нарастает запретное томление. Перед ней, в глянцевой витрине, лежал он – сыр «Пармезан» двенадцатилетней выдержки. Его грани были так остры, а цена – так вызывающе высока, что у Ирины перехватило дыхание.
Раньше она бы просто выдала громкое, раскатистое «Ц-ц-ц!», сочно ударив языком о верхнее нёбо, и пошла дальше. Но теперь это было вне закона. А запретный плод, как известно, сладок до дрожи в коленях.
Она чувствовала на себе пристальный взгляд дежурного инспектора по этике, чей форменный галстук был затянут так туго, что казалось, он сам едва сдерживает стон. Ирина медленно перевела взгляд с сыра на ценник. Пять нулей смотрели на нее с бесстыдным бесстыдством.
Влажный кончик языка непроизвольно дернулся. Она знала, что нельзя. Это было греховно. Это было административно наказуемо. Но искушение было слишком велико.
Она приоткрыла губы – совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы пропустить тонкую струйку воздуха. В магазине повисла тягучая, интимная тишина. Сосед у прилавка с икрой, крепко сжимая тележку побелевшими пальцами, замер, ожидая ее падения.
Ирина зажмурилась. Ее нёбо горело. Она представила, как совершает это – резкое, дерзкое движение, порождающее характерный звук, выражающий всю глубину ее социального протеста и потребительского отчаяния.
– Девушка, вам подсказать? – прошептал продавец, и в его голосе слышалась хрипотца соучастника.
Ирина не выдержала. Она подалась вперед, почти касаясь стеклянной витрины, и вместо запрещенного «цоканья» выдала протяжный, вибрирующий выдох, переходящий в едва слышный всхлип.
Инспектор по этике вздрогнул. Его блокнот выпал из рук. По закону придраться было не к чему, но воздух в отделе сыров стал таким густым, что его можно было намазывать на хлеб вместо масла.
– Я... я просто смотрю, – прошептала она, чувствуя невероятную легкость в теле.
Она уходила из магазина летящей походкой, зная, что дома, в полной темноте и безопасности, она отцокается за весь этот вечер. Громко, страстно и совершенно бесплатно.
Но на выходе из магазина Ирину все же настиг инспектор. Он двигался плавно, почти кошачьей походкой, и в его глазах читалось профессиональное возбуждение.
– Гражданочка, – приглушенно произнес он, прижимая ее к стойке с акционными журналами. – Я видел, как дрожали ваши губы у пармезана. Это было... на грани.
Ирина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Инспектор стоял так близко, что она видела эмблему Минфина на его пуговицах.
– Я не нарушала, – дерзко ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Выдох не запрещен подзаконными актами.
– Выдох был слишком акцентированным, – инспектор медленно достал чистый бланк протокола. Его палец скользнул по бумаге, оставляя едва заметный след. – Это была явная подготовка к несанкционированному извлечению звука. Вы дразнили систему.
Он наклонился к ее уху, и его голос стал похож на шелест крупных купюр:
– Знаете, что мне за это будет? Премия. А знаете, что будет вам? Принудительное посещение курсов «Радостного принятия инфляции». Вас научат смотреть на ценники с немым обожанием.
Ирина закусила губу, понимая, что ситуация накаляется. Вокруг них начали собираться другие покупатели – они стояли, затаив дыхание, словно ждали, что кто-то первый сорвется и огласит зал оглушительным, коллективным цоканьем, превращая супермаркет в оргию непослушания.
– А если я... – Ирина понизила голос до интимного регистра, – если я покажу вам, как я умею молчать на ценник за черную икру?
Инспектор сглотнул. Его рука с ручкой замерла над графой «правонарушение».
– Это... это коррупционное предложение? – хрипло уточнил он.
– Это демонстрация глубокой лояльности, – парировала она.
Ирина медленно повернула голову к витрине с деликатесами, где на золотистой подложке лежала банка икры по цене подержанного автомобиля. Она смотрела на нее долго, вызывающе, с такой немой страстью, что инспектор почувствовал, как у него вспотели ладони. Ее молчание было громче любого крика. Оно было элитным. Оно было высшего сорта.
Инспектор медленно порвал протокол.
– Идите, – прошептал он, поправляя фуражку. – Но если я еще раз увижу эту амплитуду языка у молочного отдела... я буду вынужден применить спецсредства.
Ирина вышла на ночную улицу, чувствуя себя абсолютно опустошенной и странно довольной. Экономика страны была в безопасности, но ее личный дефицит только начинал требовать своего.
Дома Ирина не стала включать свет. Атмосфера требовала интимности и полной концентрации. Она скинула туфли, бросила сумочку на кресло и подошла к кухонному столу, на котором лежал забытый с утра рекламный буклет элитных товаров.
На глянцевой странице красовалась двухуровневая квартира в центре с панорамными окнами и ценой, количество цифр в которой напоминало номер телефона международной линии.
Ирина глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри разливается сладкое предвкушение. Здесь ее никто не видел. Никаких инспекторов, никаких скрытых камер, никаких штрафов. Только она и эта вызывающая, бесстыдная сумма.
Она прижала кончик языка к нёбу – медленно, смакуя каждое мгновение подготовки. Влага во рту стала вязкой, как ликер. Она чувствовала, как напрягаются мышцы лица. Это была прелюдия к настоящему запретному удовольствию.
И вот оно случилось.
– Ц-ц-ц-ц-ц! – сочно, раскатисто, с оттяжкой выдала она.
Звук получился таким влажным и глубоким, что по стенам, казалось, пошла вибрация. Ирина зажмурилась, ощущая, как по телу пробежала волна чистейшего потребительского экстаза. Но ей было мало. Она перевернула страницу, где предлагались яхты с отделкой из кожи девственного крокодила.
– Ц-ц-ц! Ох... ц-ц-ц! – стонала она, наращивая темп.
Это была настоящая симфония неповиновения. Она цокала ритмично, то ускоряясь, то делая томительные паузы, пока ее дыхание не сбилось окончательно. В этот момент Ирина была самой свободной женщиной в стране.
Вдруг в стену неистово застучали.
– Симонова! – раздался за стеной приглушенный, но полный зависти голос соседа. – Прекращай там! Я по звуку слышу, что ты на пентхаусы цокаешь! Побойся бога, я тут на пачку масла еле сдерживаюсь!
Ирина замерла, тяжело дыша и облизывая пересохшие губы. В кухонном окне отражалась ее довольная улыбка.
– Завидуй молча, Петрович, – прошептала она, прижимая буклет к груди. – У меня сегодня... безлимит.