Светлые дожди памяти. рыбалка

     (глава из книги "Светлые дожди памяти")

    В июне, когда хорошая погода устанавливалась надолго, отец организовывал походы на рыбалку в протоках на другом берегу Амура. Накануне хорошенько готовили снасти, копали земляных червей в самых разных местах сада, а то и на лужайках. В намеченный день, как правило это были выходные отца, с первыми лучами всходившего багряного солнца, ещё совсем полусонные, но страшно довольные предстоящим занятием, пешком шли до пристани, пересекая знакомые улицы, ещё прохладные и совершенно пустынные в этот ранний погожий час...
 
   С разговорами о будущей рыбалке доходили быстрым шагом по бульвару до набережной города, так как автобусов ещё не было, а попасть побыстрее на первый отходивший  на другой берег Амура речной трамвайчик очень сильно хотелось. Стоять потом в очереди под солнцем, чтобы попасть потом на теплоходик  совсем не лежало на душе.

   Город ещё спал чутким предутренним сном, влажный от росы, окутанный предрассветной дымкой лёгкого тумана.Солнце ещё не вставало, и только-только угадывалось розовым светом далеко на востоке. Воздух, свежий и прохладный, вливался внутрь, радуя сердце. Спину приятно оттягивал рюкзак с нехитрым рыбацким скарбом, небольшими запасами еды, а мы уже были полны ожиданием всяких приключений.

   Когда рыбалка не планировалась, мы, отпросившись у мамы, шли на Амур купаться, прихватив с собою приятелей или племянников — Вовку и Костюху. По пути наш маленький отряд, «чудная капелла», как называла его сестра Таня, участвовал в самых разных приключениях или придумывал свои собственные забавы. То разглядывали семейства цыган, живших в одном из бараков на улице Уссурийской. В открытые окна и двери была видна вся их кочевая, неприхотливая жизнь – разбросанные постели, грязные дети - цыганята сновавшие по всем этажам. В общем, обычная цыганская нищета. Часто мастерили самодельные сабли из бочечных кругов, чтобы сечь придорожную полынь и всё сорное, травяное, что попадалось под горячую «кавалерийскую» руку. Шутили, рассказывали всякие истории.

   Через полтора десятка лет улицу переименуют, а бараки снесут напрочь и построят новые многоэтажные дома.Если не хотелось идти купаться на реку, то в яркий погожий день, а такие в начале июня были практически все, шли на Артзатон — местечко при слиянии Уссури и Амура, где высились горы песка, намытого с мелкого дна реки землечерпалками.
   
    Среди жёлтых песочных гор мы целыми днями развлекались, пока не надоедало бегать, прыгать, лежать мокрыми под палящим солнцем. Здесь можно было делать всё, что угодно, вдобавок вволю купаться, так как вода двух огромных рек была совсем рядом –
прозрачная, прогретая ослепительным летним солнцем, под лучами которого блаженно растекались на сыпучих холмах наши бледные, совсем незагоревшие  тела.

   Всласть искупавшись,нагревшись в ослепительно ярко-жёлтом песке, с ещё необсохшими лицами и мокрыми волосами, мы брели тесной стайкой домой, неся обратно столь любимый резиновый круг, снова сочиняя по дороге всякие разные небылицы..
 
   Купались мы и на рыбалке, если только там была хорошая возможность поваляться на горячем песке, ведь порою мы заходили в глубокие места, где стояли высоченные кочки, и пробирались среди них, как лилипуты по дремучей лесной чаще.

   Сколько лет было после 5 класса, столько я и пережил рыбацких сезонов. Все конечно я не помню, но наиболее замечательные храню в душе до сих пор. Во время одной поездки и произошли интересные события — приключения на Чумке, т.е. на Чумной протоке. Их нельзя ни забыть, ни выпустить из виду…

   Однажды, как всегда, мы высадились на левом берегу Амура и пошли заливными лугами до Чумной протоки или Чумки. Так запланировал отец, а против этого никто особо-то и не возражал. Нам было занятно каждый раз рыбачить на  новом месте и мы ходко двинулись за ним вслед, стараясь не падать среди высоченных кочек на переходах в обмелевших заливах. Примерно через час, изрядно вспотевшие и усталые, мы вышли на берег этой самой Чумки.

  Она так называлась потому, что в незапамятные времена гражданской войны, да и в прочие, послевоенные, мутные 20-е годы, здесь хоронили убитых и умерших от разных болезней. В общем там было приличное по размерам, но ужасно заброшенное кладбище с безымянными могилами.

  И теперь протока омывала последнее пристанище ушедших из этого мира людей, заброшенное и исчезавшее под волнами песка и травы. Нам вскоре надоело печься под солнцем в ожидании радостной поклёвки и, оставив свои удилища на берегу, поникшие от тоскливого безрыбья в этот ослепительный полдень на Чумных местах, мы с Василём от скуки пошли бродить по этому печальному памятнику жизни и смерти в поисках неизвестно каких приключений ради простого ребячьего любопытства.
 
  Под огрубевшими от солнца и почвы подошвами ног хрустели иглы водяного ореха, сухие будылья травы кололи босые ноги.Ненадолго покинув свои рыбацкие посты, мы с неподдельным интересом разглядывали невзрачные остатки покосившихся старинных крестов, места последнего упокоения безвестных нам личностей.
 
  Большинство могил было без крестов, лишь небольшие холмики выдавали последнее пристанище живших некогда людей. Но вдруг среди полусгнивших крестовин показались два массивных гранитных обтёсанных камня, похожих на памятник. На них едва читались какие-то надписи, похожие на иероглифы. Это было довольно странно. Кто были эти люди? Чем занимались и как жили? Нам этого уже совсем не дано было знать. Оставалось спросить у отца, но мы как-то не решались этого сделать… И мы бы ещё долго бродили в грустном молчании среди могильных холмиков под слепящими лучами полуденного солнца, если б Васька больно не занозил себе ногу острой иглой речного ореха. Стало совсем скучно и мы поспешили на берег. Оказалось, как раз вовремя..

  Замечательное Васькино удилище из хорошего вьетнамского бамбука, прочно закреплённое на берегу, ходило ходуном. Перед уходом на осмотр местности он постарался его воткнуть поглубже в песок, чтобы рыба не смогла его выдернуть и
оно не уплыло в реку. Красивая длинная снасть дёргалось из стороны в сторону и, казалось, что вот-вот упадёт в воду. Но мы вовремя прибежали на место, и, схватив удочку, стали быстро вытаскивать добычу на берег в страшном нетерпении узнать, что же сейчас мы поймали.Теперь знали, что на крючке уже плещется очень большая рыба — так никогда сильно снасть не дёргалась.

  Как только мы её вытащили на берег, то сразу поняли, такого улова у нас никогда ещё не было. Рыбина, похожая на сома, скользкая, пятнистая, весом около 3-х килограммов, яростно билась на песке. Отцепив от крючка, взяв её в руки, мы с радостными криками побежали к отцу на другой край протоки, метров за двести, где у впадения её в Амур он стоял со своими удочками, надеясь на лучший улов.

  Нам так хотелось с ним поделиться известием о добыче, что мы нарушили все рыбацкие правила скромности, и побежали к нему, надеясь на похвалу. Ведь потом в этот день мы так и не поймали ничего, кроме этой таинственной рыбины.

  Донельзя удивлённый нашей добычей, он внимательно разглядывал рыбу, и наконец произнёс неуверенно: «Думаю, змееголов это…» Пойманную там рыбу я всегда помнил, да и отец не забывал порой сказать, как на Чумке мы с Василём поймали змееголова. Но был ли это по-рыбацки змееголов, сомнения не пропали..

  В другой раз, тоже с ним, но без Васьки, взяв только брата Сашку, мы ездили на запутанные амурские протоки, в наступивший паводок ставшие довольно глубокими. Скорее всего, отец так и рассчитывал половить рыбу в высокую воду в заливах, куда она заходила из Амура подкормиться перед икромётом.

  Однако погода выдалась плохой, второй день подряд шел мелкий моросящий дождь, надоедавший до изумления. Под такими тучами рыба никак не клевала, отец злился, но с места не уходил, в надежде что удача всё-таки вернётся к нему. Кое-как переждав холод ночи у прогоревшего костра с дымной соломой, я встал рано утром с ознобом и головной болью от недосыпа, сильно хотелось есть, но отец ничего не стал готовить на завтрак — воспитывал в нас спартанский дух.

  Тогда я поняв,что спасение утопающих - дело рук самих утопающих, покопался в своём рыбацком рюкзаке и нашёл недоеденный кусок чёрного хлеба с солью. Отец, повернувшись ко мне, посмотрел на меня так, что казалось, я был один виноват в том, что рыба ушла далеко, совсем не клюет, и прячется где-то посередине протоки, там, в чёрной глубине между высокими мохнатыми кочками.

  Дождь не унимался, вода в заливе прибывала все сильнее с каждой минутой, и если утром можно было спуститься с обрыва к воде, то теперь волны плескались всего в полуметре от края пятиметрового обрыва. И вот тут-то я сплоховал. Вскинув снасть «закидушки» для заброса, не удержал остаток лески с деревяшкой и она улетела вслед за грузилом метров на двадцать пять. Ветер и волны сносили её с намотанной леской все дальше и дальше. Она постепенно исчезала в ряби волн. Я не знал что теперь делать…

  Звать отца и снова получить нахлобучку за такую потерю? Пытаясь выловить её, пока она плавала поблизости, я оступился, набрав полные сапоги воды. В отчаянии забегал по обрыву, кидая встревоженные взгляды на отца, пытаясь угадать, заметил ли он?

  С тоской отметил по его виду, что теперь он точно прознал о моей беде. Тяжёлой походкой подошёл, не торопясь вникая в ситуацию.
  - Что, ротозей, упустил лесу? – его недовольству не было предела и  нехорошо выругался. Я молчал, да и чего было говорить. Всё и так было ясно.
  - Ну смотри, не поймаем, будешь теперь весь день у костра сидеть, под дождём, - продолжал он свой приговор. И потом, размахнувшись изо всех своих мужицких сил, забросил спиннингом лесу, пытаясь её крючками зацепить мою утопавшую уду, далеко плывшую уже почти по середине протоки.

  Мои глаза печально глядели на снасть, я уже попрощался с нею, как вдруг она как-то повела себя странно-непонятно исчезла на глади воды, но потом снова появилась. Я решительно ничего не мог понять в её поведении, и уже приготовился к основательным тумакам. Промахнувшись, отец ещё больше обозлился, и он снова закинул свою лесу, но, неудачно спустив пружину на спиннинге, допустил «бороду». Распутав её,и весь изойдя матерщиной, он в третий раз закинул снасть со словами: «Последний раз, лопух, бросаю,» — и, о, счастье, зацепил.
 
  - Совсем как в «Сказке о золотой рыбке», - мелькнуло у меня в голове,- бросал три раза и теперь уже что-то поймал...Дрожа от нетерпения, тащу снасть к берегу, и по её напряжению, как она дрожит, и вся в напряжении резво ходит в руках из стороны в сторону, чувствую, что она с большим уловом!

   Вытащив удочку, мы с изумлением обнаружили, что на её крючках бойко трепещутся два здоровенных карася, попытавшиеся утопить мою несчастную лесу.Улов несколько растопил сердце отца и смягчил провинность мою — я был наполовину прощён. Домой мы теперь шли с добычей. Хотя она досталась с большим трудом, на душе всё же было хорошо.
 
  Тропка, извиваясь, бежала по рёлкам, покрытым густой некошеной травой, пряталась среди высоких кочек в высохших заливчиках, в воздухе стоял дразнящий пряный аромат цветущего дикого лука. Мы часто его ели прямо с чёрным хлебом, ощущая природный особенный вкус дикороса.

  Одинокие ивы шелестели почти высохшими ветвями под волнами жаркого полуденного ветра с амурской протоки.Мы шли домой. Усталость торопила на берег Амура, где нас ожидал очередной рейсовый речной трамвайчик. Мне нравились названия этих небольших теплоходов, всех почему-то с геологическим или каким-то ювелирным уклоном: «Аметист», «Изумруд», «Сапфир». Я в нетерпении всходил по узенькому трапу на палубу маленького судёнышка, садился на свободное место через несколько минут засыпал,
утомлённый прохладной влагой речного воздуха.

  Однажды, через две недели мы с братьями Васькой и Костей, который почитался среди нас самым авторитетным и старшим, поехали на рыбалку одни. Костя, главный брат среди нас, был в душе,да потом оказалось и по жизни, неисправимым авантюристом. Где-то раздобыл и взял с собою небольшой бредешок (бредень) - небольшую сетку, что по тем временам было довольно рискованно. Простым рыбакам ею пользоваться запрещалось.
   
  Измученные жарой и жаждой, после долгого перехода по высохшим протокам, заросшим высоченными кочками, лишь к полудню добрались до выбранной протоки, выбрали берег попесчанее, расположились. Поставили просторную самодельную палатку,сшитую нашим умельцем, старшим братом Сергеем на старинной маминой машинке "Зингер" из ярко-оранжевых парашютных чехлов.

  Костя предложил изготовить обед - сильно хотелось есть,потому что прошли километров десять, и все «по песочку да кочкам». Голод не тётка… На собранном плавнике быстро развели огонь, стали варить еду. Однако хорошего клёва долго не было – погода была не для нас. Похлебав густого супца из консервов, стали готовиться к ночлегу. Неугомонный Котофей, так мы его прозвали между собою, не мог спокойно относиться к рыбной ловле просто удочками, ему нужен был кураж - ловля сеткой. Зачем же он тогда брал свой бредешок, как если не ловить им  рыбу!?

  Тихо угасал амурский вечер. Солнце постепенно уходило за горизонт. Закат постепенно превращался в ночь. Чувствуя, что рыбки в это день нам не видать совсем, я стал готовиться ко сну, побродил по берегу, запасая на ночь сухой плавник. Оживив костёр, чтобы он не погас, попытался заснуть, но разговор братьев вернул меня к бодрости.

 - Ты знаешь какая там классная протока,- убеждал Костя Ваську,- отец всегда говорил, что в таких местах рыбы,словно каши в горшке. Особенно об эту пору. Пошли, тут недалеко, всего минут 10 ходу». Васька в сомнениях почесал затылок: «А как ставить будем? Лодки-то нету. А воды нынче не тёплая».

  - Эх, какой,- Костя машет рукой на него,- ладно, сам в глубину полезу. Будешь на берегу стоять, поддерживать.Так они и ушли, тихо сговариваясь по дороге к протоке.
Уже ночью, когда я крепко спал и видел очередные чёрно-белые рыбацкие сны, он всё же уговорил Ваську снова поставить сетку, но уже поперёк протоки, на мелководье, и ушёл к костру переждать до утра - от возбуждения сон не шёл ему никак.

   Так и просидел почти всю ночь возле костра, время от времени подбрасывая в огонь сухой плавник.Засыпая, мне виделся его живой профиль в неизменной шляпе с подогнутыми по ковбойски вверх, полями. С ней он никогда летом не расставался,придумал себе моду и долго не менял её.

  В середине ночи мы с Василём проснулись от какого-то странного шума, и я долго не мог понять, в чем же дело — на реке слышалась какая-то непонятная возня, сопение, потом послышался приглушённый ночным шумом воды возглас Кости: «Бегите сюда, сеть тащите, здесь что-то попалось крупное». Выскочив спросонок из палатки и прибежав на берег протоки, мы с Васькой увидели барахтающегося в воде Костю, который пытался освободить сеть от чего-то. Не сумев ничего сделать, он ругнулся, выволок сеть на берег и ушёл с нею к затухающему костру.

  Над водой медленно наступил мутный влажный рассвет, и тут в первых утренних лучах мы увидели, что в снасть попались две крупные ондатры (водяные крысы), подъев всю запутавшуюся рыбу и перепутав сетку до невозможности. Рассказывая, он сделал страшное лицо, засмеявшись при этом: «Нагнали на меня страху эти крысы, я уж и подумал, что кто-то утащил бредешок»…

  К полудню по настоянию Кости мы снялись с места и пошли искать новую протоку в поисках хороших рыбных мест, не учтя одного важного рыбацкого закона — в мелководье рыба уходит из заливчиков в более глубокие места. В тот раз мы обошли десяток проток на левом берегу Амура, заливаемых водою в половодье во время сильных дождей, но ничего существенного так и не поймали, лишь мелочь нашей кошке на завтрак. И потому о наваристой ухе речи быть просто не могло. Отец за всю свою рыбацкую жизнь знал многое: все амурские протоки наперечёт, хранил в своей памяти многие рыбные места, да и чего только он не помнил про рыбу, дичь, кажется про всё природное,что его окружало Но это оставалось для нас тайной за семью печатями...
 

март 2010, Хабаровск-Выборг