Замок-терем, серебряные копи и готический сон

До Красного Берега я добрался в полночь. Серебряный подстаканник в моем кармане приятно холодил ладонь, словно указывая верный путь. Передо мной в глубокой ночной темноте разворачивалась абсолютно фантастическая картина. Усадьба Козел-Поклевских выглядела не как строгий классический дворец или суровый кастель, а как настоящий сказочный замок-терем из старых европейских легенд. Его сложная, асимметричная архитектура сочетала в себе элементы готики, ренессанса и модерна, с остроконечными башенками, фигурными горгульями, причудливыми эркерами и крышей из чешуйчатой оцинкованной стали, зловеще блестящей в лунном свете. Вокруг замка шумел великолепный английский парк, а из-за деревьев доносился тихий ропот реки Добысны.
И вот я стою у парадного входа, разглядывая фамильный герб над дверью. Фантастические башенки усадьбы кажутся декорациями к готической сказке, чудом уцелевшими в водовороте войн ХХ века.
– Ну и где ты, сибирский золотопромышленник? – негромко позвал я в темноту аллеи. – Здесь масштаб не такой огромный, как у Булгаков, но от обилия деталей в глазах рябит даже ночью.
– Масштаб, мой дорогой писатель, измеряется не погонными метрами колоннад, а концентрацией изысканного вкуса на один квадратный аршин, – раздался знакомый, бархатный баритон прямо с кованого балкона над моей головой.
Я поднял глаза. Кот сидел на перилах изящного эркера. На этот раз на его голове красовался уморительный, но невероятно стильный крошечный фетровый цилиндр конца девятнадцатого века, сдвинутый на правое ухо. Зеленые глаза горели двумя яркими изумрудами.
– Цилиндр? Ну конечно. К финальной точке нашего маршрута ты превратился в заправского буржуа и магната эпохи индустриализации?
Кот плавно скользнул вниз по водосточной трубе и приземлился на лапы предо мной, аккуратно поправляя цилиндр когтем.
– Магнат – слово грубое и излишне пролетарское. Скажем так: мой прапращур в 1890-х годах занимал официальную должность Главного консультанта по ландшафтному дизайну и интерьерным стилям при дворе пана Козел-Поклевского. Лично следил, чтобы в Альгамбрской гостиной была правильная восточная геометрия, а в парке – исключительно редкие виды елей. Так что этот усадебный терем для меня как загородная дача. А вот ты со своим рюкзаком выглядишь здесь как заезжий коммивояжер, Который пытается продать швейные машинки Зингера королевскому двору.
Я рассмеялся.
– Ладно, господин ландшафтный дизайнер. Но замок закрыт, отреставрирован до блеска, внутри уникальные интерьеры. Как ты собираешься оживлять здесь историю, если тут каждый зал как отдельная выставка?
Кот издал тихий, вибрирующий смешок.
– Выставки – это для дневных экскурсантов, которые послушно ходят за экскурсоводом. А ночью... Ночью этот терем расправляет свои готические крылья. Гляди на окна первого этажа и приготовься к полному смешению стилей. Здесь история говорит не на латыни и не на французском, а на языке чистого, концентрированного тщеславия конца девятнадцатого века.
Кот резко ударил правой лапой по гранитной ступени парадного крыльца.
В ту же секунду современные фонари в парке погасли, а усадебный ров наполнился призрачным серебристым туманом. Окна замка-терема мгновенно вспыхнули теплым, мягким светом газовых рожков и первых электрических ламп Эдисона. Изнутри здания донеслись изящные звуки вальса Штрауса, звон тончайшего фарфора, смех дам в кружевных платьях и глухой, солидный гул разговоров господ в смокингах. Парадные дубовые двери с витражами бесшумно распахнулись, приглашая нас войти в мир, где богатство Урала и Сибири встретилось с изысканностью белорусской шляхты.
– Прошу в готический сон пана Викентия, – Кот взмахнул хвостом и уверенно перешагнул порог. – Начнем с Парадного вестибюля. Постарайся не запутаться в стилях, их здесь ровно двенадцать – по числу комнат анфилады.
Мы перешагнули порог замка-терема и мгновенно провалились в роскошную атмосферу 1896 года. Парадный вестибюль встретил нас мягким сиянием первых электрических лампочек, но Кот, не останавливаясь, увлек меня вглубь анфилады комнат. Мы открыли тяжелые дубовые двери и замерли.
Я словно перенесся из прохладной белорусской ночи прямиком в сказки «Тысячи и одной ночи». Мы оказались в знаменитой Альгамбрской (или Мавританской) гостиной. Стены зала были снизу доверху покрыты тончайшим, невероятно сложным восточным рельефом из неокрашенного гипса, напоминающим изящное кружево. Потолок представлял собой сложную систему звездчатых кессонов, покрытых сусальным золотом и яркой лазурью, а на полу лежал ковер с причудливыми персидскими узорами. В углах стояли изящные кальяны, а воздух был наполнен густым ароматом сандала, кофе и спелого инжира.
– Ну каков восток в самом сердце Гомельщины? – Кот вальяжно прошествовал по персидскому ковру, высоко задрав хвост. Его фетровый цилиндр сидел на голове с истинно буржуазным шиком. – Пан Викентий Козелл-Поклевский в вопросах эклектики превзошел сам себя. Эта комната – точная копия одного из залов гранадского дворца Альгамбра в Испании. Настоящий манифест тщеславия и богатства эпохи индустриализации.
Я почувствовал, как во мне в последний раз просыпается азарт исторического критика. Я подошел к стене, аккуратно коснулся пальцами причудливой гипсовой вязи и повернулся к Коту.
– Да, размах впечатляет! – уверенно произнес я. – Игнатий Булгак в Жиличах брал классической роскошью, а Козелл-Поклевский – экзотикой. Я знаю, откуда этот дворец. Викентий Козелл-Поклевский унаследовал гигантские лесные угодья в Бобруйском уезде, построил здесь передовые винокуренные заводы и крахмальные фабрики. Он выжал максимум из местной белорусской земли и на эти деньги отгрохал себе сказочный терем, чтобы удивлять минскую и гомельскую шляхту!
Кот, который в этот момент как раз намеревался потрогать лапой хрустальную подвеску мавританского светильника, замер. Он медленно опустил лапу, повернулся ко мне и посмотрел на меня с таким глубоким, почти космическим вздохом разочарования в моих аналитических способностях, что его цилиндр слегка съехал на левое ухо.
– Мой дорогой, мой провинциальный писатель… – меланхолично протянул Кот, поправляя головной убор когтем. – Твоя привычка мерить финансовых титанов девятнадцатого века масштабами локальных винокурен когда-нибудь доведет мою нервную систему до полного истощения. «Выжал максимум из местной земли»? «Лесные угодья»? Ну помилуйте! Этот дворец – не манифест тщеславия Викентия, а хитрый план его тестя, генерал-лейтенанта Гатовского!
Кот спрыгнул на паркет и зашагал вдоль стены, указывая лапой на роскошную лепнину.
– Гатовские почти безвыездно жили в Санкт-Петербурге, а Красный Берег был глухой провинцией со старым деревянным домом. Но стоило их любимой дочери Маше выйти замуж за уральского миллионера Козелл-Поклевского и родить внуков, как дедушка-генерал потерял покой. Как заманить вечно занятого зятя и столичную дочь в гости на Гомельщину? Правильно – построить для них нечто невиданное! Гатовский лично нанял петербургского архитектора Шрётера, снёс старую усадьбу и заложил этот фантастический каменный замок в форме буквы «Г» – в честь собственной фамилии. Он полностью перестроил имение и преподнёс его Машеньке в качестве грандиозного приданого, лишь бы они с Викентием почаще приезжали домой. Так что Викентий тут не строитель, а просто невероятно везучий зять, для чьего визита затеяли самую дорогую перестройку в истории Бобруйского уезда! Ты вообще представляешь, кем он был для Гатовского?
– Буква «Г» в планировке замка, это вам не просто заглавная буква фамилии Гатовских, – Кот многозначительно поднял вверх пушистый указательный палец. – Это был тончайший психологический маркер. Напоминание зятю, чья в доме власть, даже если этот зять ворочает уральским золотом. Но надо отдать генералу должное. Его хитрый план сработал безукоризненно!
Кот грациозно запрыгнул на резную консоль, усевшись прямо под мавританской аркой, и его усы аристократически дрогнули.
– Викентий и Машенька не просто оценили подарок. Они превратили Красный Берег в свою главную летнюю резиденцию. Только представь эту картину: душный, пыльный Петербург конца девятнадцатого века, уральские заводы Поклевского задыхаются в фабричном дыму, и тут – они приезжают сюда. Тишина, вековые липы, свежесть реки Добысна... И этот дворец! Машенька привозила сюда детей на все каникулы. Зять-миллионер, скинув с себя груз сибирских забот, благодушно прогуливался по английскому парку в шелковом халате. А старик Гатовский сидел на террасе, пил чай из серебряного самовара и победоносно улыбался в свои генеральские усы. Семья была в сборе.
Кот лукаво прищурил зеленые глаза и поправил когтем свой щегольской цилиндр, приняв вид заправского заговорщика.
– Конечно, зять тоже не остался в долгу. Не гоже уральскому «водочному королю» жить исключительно на тестевы хлеба! Викентий приложил к имению свою деловую, купеческую руку. Он разбил здесь передовой образцовый сад, обустроил хозяйство по последнему слову техники и, разумеется, построил-таки тот самый винокуренный завод, о котором ты так опрометчиво упомянул вначале. Но сделал он это не ради наживы, а исключительно из чувства зятьего долга и азарта, чтобы тестю было чем угостить минскую шляхту под хорошую закуску!
Он спрыгнул с консоли прямо к моим ногам и заглянул мне в глаза.
– Ну что, теперь ты понимаешь, что за каждым великим памятником архитектуры стоит не просто мешок с золотом, а хорошая семейная драма с элементами гениального шантажа? Куда двинемся дальше?
Не успел я ответить, как воздух в мавританской гостиной заметно похолодел. Причудливая гипсовая вязь на стенах будто зашевелилась, а хрустальные подвески светильника тихонько звякнули, хотя окна были наглухо закрыты. Ночной полумрак сгустился, соткав из лунного света, падавшего сквозь цветные витражи, две полупрозрачные фигуры.
У камина, задумчиво расправляя усы, стоял статный пожилой мужчина в военном мундире с генеральскими эполетами. Чуть поодаль, в кресле с высокой спинкой, соткался силуэт изящной дамы в дорожном платье конца девятнадцатого века.
– О, легки на помине! – Кот ничуть не удивился. Он лишь галантно присел на задние лапы и отвесил призракам изысканный поклон, придерживая лапой цилиндр. – Ваше Превосходительство, Михаил Семёнович! Глубокоуважаемая Мария Михайловна! Мое почтение. Позвольте вам представить молодого литератора. Пытался приписать постройку вашего замка исключительно уральским рублям. Пришлось провести краткий ликбез.
Генерал Гатовский медленно повернул голову. Его прозрачные глаза сверкнули ироничным блеском.
– Рублям, говорите? – голос генерала прозвучал словно эхо в пустом колодце, но в нем отчетливо слышался строгий петербургский выговор. – Передайте вашему бумагомарателю, любезный Кот, что уральские миллионы моего зятя Викентия не заманили бы мою дочь в эту глушь, если бы я лично не контролировал каждый кирпич! Машенька, скажи ему.
Призрак Марии Михайловны тихо, хрустально рассмеялся, поправляя невидимые кружева на рукавах.
– Ах, папенька, вы как всегда категоричны. Викентий обожал этот дом. Помнишь, Кот, как мой супруг, грозный сибирский промышленник, перед которым трепетали золотопромышленники, часами сидел вон в том углу и спорил с архитектором Шрётером о цвете мавританской лепнины? Он утверждал, что Альгамбра должна быть ярче!
– Помню, сударыня, как не помнить, – ухмыльнулся Кот, вальяжно прохаживаясь между креслом хозяйки и застывшим автором. – Пан Викентий вообще любил, чтобы всё было «дорого-богато», с истинно купеческим размахом. Но согласитесь, если бы не стратегический гений вашего батюшки, сидеть бы вам на каникулах в пыльной Талице среди винокуренных чанов, а не слушать соловьев у реки Добысна.
Генерал Гатовский победоносно хмыкнул, его фигура на секунду вспыхнула ярче.
– То-то же! Тонкий расчет. Родовое гнездо в форме буквы «Г» – мой главный прижизненный триумф. Ладно, не поминайте лихом, у нас по расписанию обход английского парка. Пойдем, Машенька, проверим, хорошо ли эти потомки ухаживают за нашими липами.
С этими словами призраки начали медленно таять в воздухе, оставляя после себя едва уловимый шлейф тонкого парфюма эпохи модерна и легкий запах сургуча.
Я стоял, боясь пошевелиться, сжимая в руке записную книжку. Кот обернулся ко мне, его зеленые глаза фосфоресцировали в темноте гостиной.
– Ну что, замер, как соляной столп? – Кот иронично подмигнул. – Историческая экскурсия с доставкой на дом. Они у нас мирные, если не путать даты и фамилии. Но учти, это мы только прихожую, считай, осмотрели. Мавританский зал свою историю поведал. Ну как, готов заглянуть в темноту поглубже? Нас ждет бальный зал, а там, говорят, до сих пор эхо вальса может закружить так, что забудешь собственный год рождения. Пошли?
– Кот сделал скользящее движение лапой, приглашая меня следовать за ним. – Из жаркой знойной Гранады мы переносимся в галантный «Версаль».
Мы миновали анфиладу комнат и очутились в просторном зале, залитом мертвенно-бледным лунным светом. Черный Кот плавно пошел по паркету, и под его лапами не скрипнула ни одна половица.
– Наслаждайся. Бальный зал, он же Концертный. Чистейший, рафинированный стиль эпохи французского короля Людовика XVI. Посмотри на эти стены. Обилие благородной белой лепнины, изящные купидоны, музыкальные инструменты в декоре и, конечно же, золоченые двери…
Внезапно Кот осекся. Воздух в центре зала закружился прозрачной воронкой. Лунный свет преломился сквозь огромные окна, рисуя в пустоте очертания роскошных хрустальных люстр, которых здесь давно не было. Из ниоткуда донеслись тихие, меланхоличные звуки шопеновского вальса, будто пианист касался клавиш глубоко под землей.
Стены зала раздвинулись в бесконечность. Вдоль них соткались силуэты мужчин во фраках и дам в пышных шелках. А посреди паркета, плавно кружась в танце, появилась молодая пара. На женщине было белоснежное бальное платье, а ее кавалер – статный, подтянутый, с аккуратными усами – двигался с поистине столичной грацией.
– А вот и главные виновники торжества, – шепнул Кот, склонив голову набок, отчего его цилиндр комично сполз на правое ухо. – Мария Михайловна Гатовская, в замужестве Козелл-Поклевская, и сам Викентий Альфонсович.
Мария Михайловна, не прерывая танца, изящно повернула голову к Коту и лукаво прищурилась.
– Ах, Котенька, опять вы водите ночных гостей без нашего ведома? И что за мелодию вы выбрали? На наших балах оркестр играл куда более живые мазурки! К нам ведь съезжалась вся шляхта от Минска до Бобруйска!
– Виноват, сударыня, – Кот прижал лапу к сердцу и галантно шаркнул задней лапой. – Наша акустика за сто лет немного расстроилась. Но ваш супруг, как я вижу, сегодня в прекрасном расположении духа?
Викентий Козелл-Поклевский вел жену в вальсе уверенно и легко, но, услышав Кота, иронично хмыкнул, не замедляя шага.
– Настроение отменное, Кот! Особенно когда вспоминаю, сколько стоил этот венецианский хрусталь, который вы так бесцеремонно разглядываете. На уральских приисках золото добывать проще, чем выписывать в эту гомельскую глушь французский фарфор и бронзу от Лапенских! Но ради Машеньки... чего не сделаешь ради любимой жены и ее грозного папеньки-генерала.
– Истинные слова крупного магната! – одобрительно мяукнул Кот. – Тратить миллионы с легким сердцем – это тоже искусство.
Пара сделала последний, завораживающий круг. Звуки музыки начали таять, превращаясь в шорох ночного ветра за окном. Фигуры Марии и Викентия стали прозрачными, словно утренний туман над рекой Добысна. Перед тем как окончательно исчезнуть, Мария Михайловна обернулась к нам, и ее хрустальный голос донесся будто издалека:
– Передайте вашему другу-литератору, что если он напишет про нас скучный исторический очерк, я лично буду являться ему каждую ночь и путать чернила!
Музыка смолкла. Зал снова погрузился в ночную тишину, прерываемую лишь тиканьем старинных часов где-то в глубине усадьбы. Я судорожно сглотнул и перевел взгляд на своего хвостатого гида.
– Ну что, писатель, блокнот не выронил? – Кот ухмыльнулся, поправляя когтем цилиндр. – Хозяйка у нас строгая, петербургского воспитания, шутить не любит. Но, признайся, вальс в исполнении призраков-миллионеров – это зрелище, достойное твоего пера.
Он хитро прищурился и махнул хвостом в сторону массивной дубовой двери.
– Бальный зал нас отпустил. Куда теперь? Можем заглянуть в Охотничий, он же Готический зал. Там атмосфера куда более суровая – чисто мужская компания, дубовые панели, масонские тайны и, если повезет, дух самого Викентия, но уже без супруги, за бокалом чего-нибудь покрепче с его уральских заводов.
– Ну что, язык проглотил? – Кот бесцеремонно пихнул меня пушистым боком, выводя из оцепенения. – Чего молчишь, как партизан на допросе? Блокнот от страха выронил? Хозяйка усадьбы пообещала чернила спутать, а ты уже и дар речи потерял!
Я наконец отмер, судорожно выдохнул и поправил лямку рюкзака.
– Да не молчу я! Просто пытаюсь переварить увиденное. Ты мне зубы не заговаривай. Вальс, конечно, красивый, но ты сам говорил, что Козелл-Поклевский тут пальцем о палец не ударил, всё тесть построил. А сам Викентий сейчас на что намекал? «Сколько стоил хрусталь», «ради Машеньки чего не сделаешь»… Значит, вкладывался уральский олигарх в эту «дачу»?
Кот разочарованно фыркнул, картинно хлопнув себя лапой по лбу, отчего его цилиндр съехал уже на затылок.
– Святая наивность! Ну конечно вкладывался! Одно дело получить от тестя коробку дворца в подарок на свадьбу, и совсем другое – обставить её так, чтобы у минского губернатора челюсть на паркет падала. Генерал Гатовский заложил стены, а вот лоск, начинку и весь этот безумный интерьерный шик оплачивал уже зять. Ладно, пошли, спорить со мной будешь там, где стены не такие нежные. Потопали в Охотничий зал!
Мы свернули в тёмный коридор. Здесь пахло старым деревом, кожей и сухими травами. Кот уверенно толкнул лапой тяжелую дубовую дверь, и мы очутились в совершенно другой реальности. Никакой легкости французского классицизма или восточной неги. Суровый, мрачный замок. Стены были сплошь зашиты темными деревянными панелями, а потолок подпирали тяжелые балки.
– Готический стиль, он же Охотничий зал, – Кот запрыгнул на массивный дубовый стол, который выглядел так, словно за ним пировали средневековые рыцари. – Мужская территория. Здесь Викентий Альфонсович отдыхал от столичных манер, обсуждал дела с местными помещиками и, поговаривают, заседал с братьями-масонами. Обрати внимание на герб Козелл-Поклевских над камином…
– Слушай, Кот, про масонов – это ты уже для красного словца присочинил? – перебил я его, осматривая мрачные углы. – В каждом приличном замке обязательно должны быть масоны?
– А ты не веришь? – раздался густой, раскатистый бас из глубины комнаты.
Возле камина, в массивном кожаном кресле, соткалась фигура Викентия Козелл-Поклевского. Теперь на нем не было бального фрака. Он сидел в дорогом охотничьем камзоле, держа в руке пузатый бокал, в котором тускло поблескивала янтарная жидкость.
Кот на столе вытянулся в струнку, прижал уши и ухмыльнулся.
– Наше почтение, пан Викентий! Вот, молодежь нынче пошла неверующая. Сомневается в ваших тайных союзах.
Призрак магната сделал глоток и посмотрел на меня с легким прищуром.
– Тайные союзы на то и тайные, молодой человек, чтобы о них в газетах не писали. Но если Кот намекает на символы на моем гербе, то пускай лучше расскажет, как мы здесь, в этих стенах, праздновали удачную охоту. Медведи в здешних лесах, конечно, поменьше уральских будут, но бобруйская шляхта пить умела не хуже сибирских золотопромышленников.
– И пила она, судя по всему, исключительно продукцию ваших заводов? – не удержался я, сделав шаг вперед к призраку.
Викентий Альфонсович весело расхохотался, и от этого звука по готическим панелям пошла легкая вибрация.
– А вы дерзкий! Моих, конечно. Зачем пить чужое, если у Поклевских – лучшая очистка в империи? Я ведь в Красном Береге не просто отдыхал, я тут спиртоочистительный завод по последнему слову техники перестроил. Бизнес, юноша, должен работать везде, даже на тёщиной даче. Ладно, заболтался я с вами, пора и честь знать. Дела не ждут, пусть даже и призрачные.
Магнат поднял бокал, салютуя нам, и его силуэт мгновенно растворился в воздухе, оставив в комнате едва уловимый, терпкий аромат дубовой бочки и дорогого табака.
– Ну что, съел? – Кот победоносно зашагал по столу, подергивая хвостом. – «Присочинил» я ему! Видел, какой размах? Уральский титан везде выгоду найдет.
– Ладно, признаю, мужик он был хваткий, – согласился я, заглядывая в пустой камин. – И всё-таки, мистика мистикой, а как они уживались с тестем-генералом на одной территории? Два таких авторитета в одном доме.
Кот хитро прищурился, спрыгнул со стола прямо мне на плечо, обдав усы прохладным ночным воздухом, и прошептал на ухо:
– А вот об этом мы узнаем в кабинете генерала. Там на стенах до сих пор остались следы их... дипломатических баталий.
– Веди, Сусанин хвостатый, – я аккуратно пересадил Кота со своего плеча обратно на паркет. – Только чур без членов масонских лож в шкафах. Мне и одного «водочного короля» на сегодня хватило.
– В шкафах у нас исключительно скелеты, как в любом порядочном дворянском гнезде, – Кот вальяжно засеменил к выходу из Охотничьего зала. – Но ты расслабься. Кабинет генерала Гатовского – это зона строгой военной дисциплины. Там масонам ходу не было.
Мы прошли по узкому коридору и скользнули в массивные двери. Кабинет Михаила Семёновича встретил нас строгой, почти спартанской обстановкой: огромный письменный стол, обтянутый зеленым сукном, тяжелые книжные шкафы и развешанные по стенам старинные карты Бобруйского уезда. Окна здесь выходили на реку, и в лунном свете казалось, что за стеклом течет не вода, а жидкое серебро.
– Обрати внимание на планировку, – Кот запрыгнул на генеральский стол и уселся прямо на старинное кожаное бювар-портфолио. – Этот кабинет находится в самом узле нашей буквы «Г». Стратегическая точка! Отсюда генерал лично обозревал свои владения и мысленно подсчитывал, сколько дней зять с дочкой погостят на этот раз.
Воздух у окна вдруг пошел рябью, закрутился, словно дым от дорогой сигары, и перед нами соткался силуэт генерал-лейтенанта Гатовского. Он стоял, заложив руки за спину, и хмуро смотрел на реку. На его плечах тускло поблескивали эполеты.
– Дней? – не оборачиваясь, глухо произнес призрак генерала, и от его баса у меня по спине пробежали мурашки. – Да я каждую весну молил Бога, чтобы у Викентия на его заводах в Талице трубы перемерзли, лишь бы они с Машенькой подольше в Красном Береге задержались!
Я сделал шаг вперед, чувствуя, как страх уступает место любопытству.
– Товарищ генерал... то есть, Ваше Превосходительство! Значит, план с постройкой этого дворца действительно был чистым шантажом? Вы сознательно строили этот архитектурный винегрет, чтобы заманить их?
Генерал медленно повернулся. На его строгом лице промелькнула едва заметная, грустная улыбка.
– Слово-то какое нашел – «винегрет»! Эклектика, молодой человек! Последний писк петербургской моды. Да, я знал, чем взять зятя. Викентий – человек дела, сибиряк, его деревянной избой не удивишь, у него у самого дворцы на Урале. А вот французский шик, мавританская экзотика в белорусской глуши – это вызов его самолюбию. Он приехал, увидел... и остался.
– И даже завод спиртовой Вам отгрохал, – хмыкнул Кот со стола, бесцеремонно вылизывая лапу. – Скажите честно, Михаил Семёнович, спорили часто с зятем за этим самым столом?
– Спорили? Мы тут дипломатические войны вели! – генерал подошел к столу и прикоснулся прозрачной ладонью к зеленому сукну. – Он всё хотел хозяйство на американский манер переделать, рельсы проложить от вокзала прямо к амбарам. А я ему говорю: «Викентий, побойся бога, здесь усадьба, тишина, птицы поют! Твои паровозы мне всю рыбу в Добысне распугают!»
Генерал тихо рассмеялся, и этот смех прозвучал как шелест сухих страниц старой книги. Фигура его начала бледнеть, таять в лунном свете.
– Но хозяйственник он был великий, тут не поспоришь. Сберег имение... До поры до времени. Берегите и вы.
Призрак генерала исчез, оставив после себя лишь легкий ветерок, от Которого колыхнулись тяжелые шторы.
Я повернулся к Коту. Тот сидел на столе, и его зеленые глаза смотрели на меня на редкость серьезно.
– Ну что, – тихо промурлыкал Кот. – Сложился пазл? Не ради денег строилась эта красота, и не ради тщеславия. Ради того, чтобы семья за одним столом собиралась.
Он спрыгнул на пол и махнул хвостом в сторону неприметной двери в углу кабинета.
– Ладно, сентиментальную часть мы закрыли. Дальше у нас по курсу – будуар Марии Михайловны. Там у нас женские секреты, сплетни из высшего света и очень капризное привидение, которое не любит, когда мужчины заходят без стука.
Кот шмыгнул в неприметную дверь и ловко взбежал по винтовой лестнице.
Я едва успевал за его черным хвостом, то и дело задевая плечами узкие стены. Мы вышли на женскую половину дворца и остановились перед изящной дверью, украшенной искусной резьбой. Кот деликатно поскреб когтем по косяку, трижды мяукнул на высокой ноте и только после этого толкнул створку.
Мы очутились в царстве истинно парижского рококо. Воздух здесь был густым, теплым и пах лавандой, пудрой и едва уловимым ароматом роз. Стены ласкали взгляд нежно-розовыми и пастельными тонами, повсюду вились позолоченные растительные орнаменты, а камин из белого мрамора казался игрушечным.
– Будуар Марии Михайловны, – Кот грациозно прошествовал к овальному трюмо в резной раме и уселся перед зеркалом, разглядывая свое отражение. – Здесь вершилась истинная история Красного Берега. Пока мужчины внизу спорили о спиртовых заводах и американских технологиях, Машенька создавала здесь филиал петербургского салона. Посмотри на эту лепнину – чистый каприз избалованной столичной дамы.
– Каприз? – раздался возмущенный, но невероятно мелодичный голосок откуда-то из глубины комнаты. – Кот, ты опять берешься за свои дворовые манеры?
Возле окна, в облаке тончайшего тюля, соткался силуэт Марии Михайловны. В полумраке ее жемчужное ожерелье тускло светилось, а в руках она держала изящный веер из страусиных перьев. Она посмотрела на меня, и я невольно затаил дыхание. В ней было столько столичного шарма, что я мгновенно почувствовал себя неотёсанным провинциалом.
– Простите, сударыня, – я поспешно кивнул, решив взять инициативу в свои руки. – Кот просто завидует вашей изысканности. Но скажите, неужели вам после блеска Санкт-Петербурга не было здесь скучно? Зачем везти сюда весь этот парижский лоск?
Мария Михайловна плавно прошлась по комнате, едва касаясь подолом платья паркета, и грациозно взмахнула веером.
– Скучно? О нет, мой юный друг! Мой Викентий сделал всё, чтобы я не скучала. Знаете ли вы, что в этих стенах плакали от зависти самые знатные дамы Минской губернии? Из столицы ко мне выписывали самые свежие журналы мод, французские романы и кондитерские новинки. А этот будуар... Викентий лично заказывал мебель у лучших мастеров Европы, чтобы я чувствовала себя королевой даже посреди белорусских лесов.
– Вот видишь! – Кот довольно замурчал, потираясь ухом о край зеркала. – А ты говорил – дача, тесть... Муж-то у нее был романтик, хоть и миллионер!
– Романтик с деловой хваткой, – улыбнулась Мария Михайловна, и ее призрак на секунду стал ярче, отразившись в старинном стекле трюмо. – Он часто поднимался сюда, садился вот в это кресло, уставший после осмотра полей, и просто слушал, как я играю на рояле. Этот дом стал для нас настоящим укрытием от суеты уральских заводов и столичных интриг. Здесь родились наши дети... Здесь было наше счастье.
В ее голосе проскользнула такая щемящая, вековая грусть, что комната на мгновение показалась мне ужасно одинокой. Луна скрылась за тучей, и силуэт хозяйки усадьбы начал медленно раствориться в лавандовом тумане.
– Не забывайте наш Красный Берег... – донесся ее едва слышный шепот, и веер окончательно растаял в воздухе.
Я стоял в тишине, глядя на опустевшее кресло. Кот спрыгнул с трюмо, подошел ко мне и тихонько потерся о мою ногу. Его ироничный настрой куда-то испарился.
– Ну что? – тихо спросил он, глядя на меня снизу вверх своими огромными зелеными глазами. – Понял теперь, почему этот замок так цепляет? Тут у каждой комнаты своя душа. Мы с тобой посмотрели и мавританский шик, и готическую строгость, и бальный блеск, и этот нежный будуар. Куда теперь твоя писательская муза зовет? Можем спуститься в подвалы, где хранились лучшие вина Викентия, или выйти в ночной парк, под вековые липы, где до сих пор шелестят призраки прошлого. Что выбираешь?
– Подвалы!
– Подвалы? Одобряю, – Кот заговорщицки подмигнул и поправил когтем цилиндр. – Из парижского будуара прямиком под землю, к тайнам, Которые не любят дневного света.
Он нырнул за тяжелую бархатную штору, где обнаружилась неприметная дверь, ведущая на узкую каменную лестницу. Мы начали спускаться. С каждым шагом воздух становился всё холоднее, гуще и явственно пах сыростью, старыми кирпичами и... винным осадком столетней выдержки. Мои шаги гулко отдавались от сводов, а Кот скользил впереди бесшумной черной тенью.
Мы очутились в огромном подземном лабиринте с мощными полукруглыми сводами из красного кирпича. Лунный свет сюда не проникал, но стены усадьбы будто сами испускали слабое фосфоресцирующее свечение.
– Добро пожаловать во чрево Красного Берега, – Кот запрыгнул на пустую перевернутую бочку и обвел лапой пространство. – Подвалы здесь грандиозные, под стать всему замку. Именно тут ковалась... точнее, хранилась жидкая часть капитала Викентия Альфонсовича. Вино, наливки, лучшие импортные коньяки для гостей и, разумеется, чистейший спирт с его собственного бровара. Посмотри на эти ниши в стенах. Здесь лежали тысячи бутылок.
– Слушай, Кот, – я поежился от холода и посветил фонариком телефона на кирпичную кладку. – Место идеальное для пыточных или секретных ходов. Не рассказывай мне, что тут только бочки стояли. Наверняка ведь есть подземный ход под Добысну? В каждой приличной усадьбе должен быть ход!
– Подземный ход? – раздался глухой, раскатистый смех, от которого с потолка посыпалась вековая пыль.
Из темноты, прямо сквозь кирпичную стену, проступила монументальная фигура. Это был плотный мужчина в кожаном фартуке поверх добротного купеческого сюртука, с огромными закрученными усами и связкой тяжелых ключей на поясе. В руке он держал пузатую глиняную бутыль.
– О, Селиверст Хрисанфович, главный смотритель погребов и бровара! – Кот галантно приподнял цилиндр. – Вот, молодежь везде ищет тайные ходы и замурованных девиц. Хочет драмы!
Призрак смотрителя тяжело вздохнул, его прозрачные ключи звякнули с совершенно осязаемым звуком.
– Эх, молодёжь... Главный тайный ход Викентия Альфонсовича вел не под реку, а прямиком в Государственный банк и на уральские заводы! А в этих подвалах была идеальная система вентиляции и ледники, которые держали холод круглый год. Пан Козелл-Поклевский лично проверял чертежи. Для него порядок в погребе был важнее любой масонской ложи. Если вино скиснет, то перед минским губернатором будет стыдно, а если спирт не той очистки, то убыток делу!
– То есть никакой мистики, чистое производство? – я даже немного расстроился, глядя на сурового призрака.
– Чистое производство – это и есть главная мистика девятнадцатого века, – назидательно поднял палец Селиверст Хрисанфович. – Сделать так, чтобы в глухой гомельской провинции французское шампанское хранилось годами и подавалось к столу Марии Михайловны идеальной температуры – вот где магия! Ладно, заждались меня бочки в небытии, пора идти пересчитывать.
Призрак подмигнул мне, отпил прямо из горла своей призрачной бутыли и медленно растаял в стене, оставив в воздухе отчетливый, сладковатый запах винной пробки и ржаного солода.
Кот на бочке довольно замурчал и потянулся.
– Ну что, съел, искатель приключений? «Пыточные», «секретные ходы»... Тут люди делом занимались! Капитал Поклевских рос на уральском золоте, но сохранялся здесь, под землей, благодаря немецкой точности и генеральскому порядку.
Он спрыгнул с бочки прямо к моим ногам и посмотрел на меня своими горящими зелеными глазами.
– Ну что, мы прошли эту усадьбу сверху донизу. От восточной сказки мавританского зала до сырых подвалов. Картинка в голове сложилась? Готов выйти на свежий воздух, в ночной английский парк, чтобы соединить все эти призрачные нити? Пошли к выходу?
– Глоток свежего воздуха нам обоим не повредит, а то от подвальных испарений у меня цилиндр усы закладывает, – Кот резво припустил вверх по лестнице.
Мы вышли через боковую веранду и замерли. Ночной английский парк усадьбы Красный Берег в лунном свете выглядел как декорация к готической сказке. Вековые липы, дубы и экзотические деревья, привезенные когда-то со всех концов света, отбрасывали на землю длинные, причудливые тени. Воздух был пропитан ароматом хвои, ночной прохладой и тихим журчанием реки Добысна, протекавшей у самой границы имения.
Кот вальяжно зашагал по гравиевой дорожке, его хвост победоносно покачивался в такт шагов.
– Наслаждайся. Перед тобой шедевр знаменитого Франца Шаала. Главный садовник не просто насажал тут деревьев, он создал пейзажную симфонию. Дорожки уложены так, что за каждым поворотом тебе открывается новый вид на замок. Видишь вон те каналы и мостики? Всё продумано до мелочей.
– Да, масштаб впечатляет, – я глубоко вдохнул прохладный воздух и задрал голову, разглядывая огромную крону старого дуба. – Слушай, а как же знаменитый камень? Ну, тот самый валун в парке, к Которому до сих пор ходят загадывать желания и просить о здоровье? Это ведь тоже придумка генерала для привлечения зятя?
– Придумка генерала? Обижаешь, парень! – раздался мягкий, чуть ворчливый голос с сильным немецким акцентом.
Из-за раскидистого куста сирени, бережно поправляя невидимый секатор на поясе, соткался силуэт мужчины в добротном рабочем фартуке и высоких сапогах. В руках он держал старинный чертеж парка.
– Герр Франц Шаал! Собственной персоной, – Кот галантно снял цилиндр и прижал его к груди. – Рады видеть вас в добром здравии, пусть и призрачном.
Призрак садовника благодушно кивнул Коту и повернулся ко мне, сердито постучав пальцем по своему чертежу.
– Молодой человек, природа не терпит легкомыслия. Камень-валун лежал здесь задолго до того, как генерал Гатовский вообще узнал о существовании Красного Берега! Это древний страж этой земли. Но я, как истинный ландшафтный архитектор, включил его в общую композицию. Он сердце этого парка. Пан Викентий, когда приезжал сюда уставший от своих сибирских заводов, часами сидел на этом камне, слушал шум Добысны и... заряжался энергией, как вы сейчас говорите. Природа лечит даже суровых миллионеров.
– Значит, парк строился как место абсолютного покоя? – спросил я, глядя, как лунный свет просвечивает сквозь фигуру мастера.
– Именно так, – Шаал тепло улыбнулся. – Дворец Шрётера – это застывшая музыка в камне, а мой парк – это живая рама для неё. Мы создавали этот рай для Марии Михайловны, для её детей, чтобы они забывали здесь о пыльных столицах. Берегите эти деревья, юноша. В них наша любовь к этому месту.
Призрак садовника медленно растаял среди ветвей, оставив после себя густой, ни с чем не сравнимый аромат свежескошенной травы и влажной земли.
Мы с Котом остались одни на дорожке. Над нами шумели вековые липы, а впереди, в просвете между деревьями, фантастическим кораблем высился подсвеченный луной дворец Козелл-Поклевских.
Кот запрыгнул на невысокую парковую скамейку, аккуратно водрузил цилиндр на голову и посмотрел на меня с хитрой ухмылкой.
– Ну что, писатель-историк? Мы обошли всё имение. Наша ночная экскурсия подошла к концу. Ты узнал правду о генерале-шантажисте, зяте-миллионере, парижском будуаре, идеальных подвалах и этом сказочном парке. Теперь ты готов сесть за свой роман и написать всё правильно?
Хвостатый гид лукаво зажмурил зеленые глаза, ожидая моего ответа.
Холодный предрассветный ветер Жлобинщины утих, а густой туман над Добысной плавно окрасился в нежные оттенки утреннего золота. С первыми лучами солнца призрачные очертания мавританских звезд и звуки вальса беззвучно растворились в воздухе. Сказочный терем Козел-Поклевских снова вернулся в свои строгие музейные рамки XXI века.
Кот вальяжно сидел на кирпичном парапете крыльца, лениво щурясь на солнце. – Наша усадебная вахта окончена. Тайну сибирских миллионов вы уяснили. Мой фетровый цилиндр выполнил свою задачу.
– Спасибо тебе, Кот, – искренне улыбнулся я, бережно укладывая блокнот в рюкзак. – Эта ночь расставила все точки над «i». Наш путеводитель по тайнам земли белорусской получается по-настоящему живым.
Я на секунду отвернулся, чтобы застегнуть карман, а когда обернулся – Кот, по своему неизменному обыкновению, бесшумно исчез. Его цилиндр растаял в золотых лучах солнца.
Но на том самом месте, где он только что сидел, на старом сером граните лежал необычный предмет. Это был старинный, потемневший от времени тяжелый бронзовый ключ, на бородке которого был выбит фамильный герб с изображением летящего лебедя. К ушку ключа на шелковой ленте был прикреплен плотный листок бумаги, где каллиграфическим почерком было выведено всего одно слово: «ГОМЕЛЬ. ДВОРЕЦ».
Я бережно поднял этот артефакт, спрятал его в карман к талеру Сапег, наконечнику стрелы и свинцовой печати, после чего уверенно направился к машине.
– Гомель... Дворец Румянцевых – Паскевичей. Главная жемчужина Полесья. Нас ждет величественный классицизм, имперский размах и, похоже, самый грандиозный финал нашей ночной Одиссеи.