Aмория

В нашем мире любовь давно перестали считать чувством. Её классифицировали, изучили и внесли в Международный классификатор болезней под кодом F63.9 — «Расстройство привычек и влечений, неуточненное». В народе её называли проще: амория.
Амория, как и любая другая болезнь, протекала у всех по-разному.
У большинства она случалась в юности, как ветрянка. Лёгкий жар, учащённый пульс при виде объекта, рассеянность. Это была «амория-простуда». Человек пару недель вздыхал, писал нелепые стихи, а потом симптомы проходили сами собой, оставляя после себя лишь лёгкую ностальгию и пару неловких воспоминаний. Такие люди вступали в социальные союзы, основанные на взаимном уважении и расчёте, и жили вполне счастливо. Они были здоровым костяком общества.
Потом были те, кто «грипповал». Их амория протекала с осложнениями. Температура под сорок, бред, ломота в костях, когда объект привязанности был далеко, и эйфория, граничащая с манией, когда он был рядом. Эти люди совершали безумства: бросали престижную работу, переезжали в другие страны, тратили все сбережения на дурацкие подарки. Их лихорадило месяцами, а иногда и годами. Общество смотрело на них с сочувствием и лёгким презрением, как на хронических больных. После такого «гриппа» многие оставались с «осложнениями»: разбитым сердцем, финансовыми проблемами и репутацией ненадёжного человека. Но некоторые, к удивлению врачей, выздоравливали вместе со своим «источником заражения», образуя редкие, но невероятно крепкие пары. Их иммунитет становился общим.
И, наконец, были «генетики». Люди, рождённые с дефектным геном AMOR-1. «Генетики» были париями. Для них любовь была не сезонным недугом, который можно было перетерпеть или подавить курсом «Анти-Аморина», а врождённым, неизлечимым состоянием. Их организм не мог выработать антитела. Они были обречены любить одного человека всю свою жизнь, с момента первой встречи и до последнего вздоха.
 Феликс был таким. Он узнал об этом в шестнадцать, когда плановый генетический скрининг вынес приговор. Врач смотрел на него с плохо скрываемой жалостью. «Это не конец света, Феликс, — говорил он казённым голосом. — Просто тебе придётся быть… осторожнее. Избегать тесных контактов, массовых мероприятий. Мы поставим тебя на учёт, выдадим специальный браслет».
Браслет был тонкой металлической полоской с выгравированным символом — перечёркнутым сердцем. Знак прокажённого в обществе здоровых, рациональных людей. Знак того, кто потенциально мог «заразиться» навсегда.
Феликс научился жить с этим. Он стал тихим, незаметным. Его миром были книги, старые фильмы и музыка, которую его сверстники считали безнадёжно сентиментальной. Он наблюдал за ними со стороны: как они вспыхивали, «болели» друг другом пару месяцев, а потом, пройдя курс лечения или просто «перегорев», становились снова чужими. Они обсуждали свои «инфекции» с лёгкой иронией, как обсуждают простуду. «Подцепил тут на прошлой неделе… Симпатичная, но симптомы были слишком острые. Пришлось принять двойную дозу».
Феликс боялся. Боялся случайного взгляда, нечаянного прикосновения, которое могло бы запустить в его крови необратимую реакцию. Он носил перчатки даже в тёплую погоду и никогда не смотрел людям прямо в глаза. Его жизнь была серой и безопасной крепостью, которую он сам себе выстроил.
А потом в его мире появилась Лиана. Она работала в маленькой кофейне у его дома, куда он заходил за утренним эспрессо. У неё были волосы цвета тёмного мёда и смеющиеся глаза. В первый раз, когда их взгляды встретились, Феликс почувствовал нечто похожее на удар тока. Он тут же опустил голову, пробормотал заказ и, схватив свой стаканчик, почти выбежал на улицу. Но было поздно. Что-то изменилось. Мир, который всегда был для него приглушённым и двухмерным, вдруг обрёл цвет, объём и звук. Он начал замечать, как солнечный луч играет в её волосах, когда она поворачивает голову. Он выучил все оттенки её смеха — от тихого фырканья до заливистого хохота. Он знал, что она прикусывает губу, когда сосредотачивается, и что у неё на левом запястье крошечная родинка в форме полумесяца.
Он не разговаривал с ней. Он просто приходил каждый день, заказывал свой эспрессо и пять минут жил. Пять минут вдыхал один с ней воздух, слушал её голос, ловил случайные отблески её улыбки. Это было его персональным, сладостным адом. Он был болен, и болезнь эта была прекрасна.
Однажды она сама заговорила с ним.
 — Всегда только эспрессо? — спросила она, когда он протягивал ей деньги. — Вам стоит попробовать наш новый латте с лавандой.
 Её голос окутал его, тёплый и бархатистый. Феликс замер, не в силах поднять глаза.
— Я… я консерватор, — выдавил он.
— Консерваторы упускают всё самое интересное, — поддразнила она.
Он рискнул и посмотрел на неё. В её глазах не было ни жалости, ни страха, которые он привык видеть у других, когда те замечали его браслет. Только живое, искреннее любопытство.
С этого дня они начали разговаривать. О книгах, о погоде, о глупых новостях. Феликс впервые в жизни почувствовал себя не дефектным экспонатом, а просто человеком. Он узнал, что Лиана мечтает стать реставратором старых картин, что она обожает джаз и ненавидит оливки. Каждый день любовь к ней прорастала в нём всё глубже, становясь его стержнем, его сутью. Он больше не боялся. Это чувство не было разрушительным вирусом, как описывали его в медицинских брошюрах. Оно было светом. Оно делало его сильнее, добрее, живее.
Но вместе со счастьем пришёл и страх иного рода. Лиана была «здорова». Для неё он мог стать лишь временным увлечением, очередной «инфекцией», от которой она однажды излечится. Мысль об этом была невыносима. Что станет с ним, когда её организм выработает антитела, а его — нет? Когда она посмотрит на него однажды утром и не почувствует ничего, кроме неловкости?
Он решил, что никогда не расскажет ей. Лучше быть для неё просто знакомым из кофейни, чем пережить её холодное выздоровление.
Всё изменилось в дождливый осенний вечер. Феликс, как обычно, зашёл за кофе перед закрытием. В кофейне, кроме них двоих, никого не было.
— Тяжёлый день? — мягко спросила Лиана, ставя перед ним чашку.
— Как обычно, — пожал плечами Феликс.
— Знаете, Феликс, — она оперлась на стойку и посмотрела на него серьёзно. — Я каждый день жду, когда вы придёте. Мой день не начинается по-настоящему, пока вы не заберёте свой эспрессо.
Сердце Феликса пропустило удар.
— Это… это просто привычка, — прошептал он, не веря своим ушам.
— Нет, — она покачала головой. — Я думаю, я заболела. Вами.
Она протянула руку и осторожно коснулась его ладони, лежавшей на стойке. Её прикосновение было тёплым, настоящим. Феликс вздрогнул.
— Лиана, вы не понимаете… — он показал на свой браслет. — Я «генетик». Для меня это… навсегда. А для вас — лишь временная болезнь. Вы пройдёте курс лечения, и всё закончится. А я…
Он не смог договорить.
Лиана смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Она расстегнула манжет своего свитера. На её запястье была тонкая цепочка, а под ней — татуировка. Маленькое, едва заметное перечёркнутое сердце.
— Мой скрининг был в семнадцать, — тихо сказала она. — Я никогда никому не показывала. Я боялась так же, как и ты.
Феликс смотрел то на её запястье, то в её заплаканные, но счастливые глаза, и не мог поверить. Весь его серый, упорядоченный мир рушился, но на его обломках вырастало нечто огромное и сияющее.
Два человека, приговорённые к пожизненной любви, нашли друг друга в мире, который считал их больными. Но глядя на Лиану, Феликс впервые в жизни понял: они были не больны. Они были единственными по-настоящему здоровыми. И их «неизлечимое состояние» было величайшим даром, о котором только можно было мечтать.
Он медленно, почти благоговейно, протянул руку и коснулся пальцами её татуировки. Кожа под его прикосновением была тёплой, живой. Символ, который всю его жизнь был клеймом позора, на её запястье выглядел как тайный знак принадлежности, как обещание. Мир сузился до пространства между ними, до тихого гудения холодильника и стука дождевых капель по стеклу.
— Но… как? — выдохнул Феликс. — Я думал, нас так мало. Один на миллион.
— Может, мы просто научились очень хорошо прятаться, — Лиана улыбнулась сквозь слёзы, и эта улыбка была самым ярким светом, который он когда-либо видел. — Я тоже думала, что одна. Каждый день я смотрела на пары, которые «заражались» и «выздоравливали», и чувствовала себя пришельцем. Я боялась, что однажды встречу своего человека, и он окажется… обычным. Что он переболеет мной и уйдёт.
Она сжала его руку крепче. — А потом появился ты. Такой тихий, такой осторожный, с глазами, полными затаённой грусти. И я поняла, что пропала. Я видела твой браслет в первый же день. И это не отпугнуло меня. Наоборот, это дало мне надежду. Глупую, отчаянную надежду, что, может быть… может быть, ты такой же.
Феликс больше не мог сдерживаться. Он обошёл стойку, встал перед ней и, впервые в жизни не боясь, заглянул ей прямо в глаза. В них отражался он сам — растерянный, ошеломлённый и безмерно счастливый. Он осторожно стёр слезинку с её щеки.
— Я боялся каждого дня, — признался он шёпотом. — Боялся, что ты перестанешь улыбаться мне. Что однажды я приду, а ты скажешь, что прошла курс «Анти-Аморина» и больше не хочешь меня видеть. — Глупый, — прошептала она в ответ. — Для нас нет лекарства.
И в этот момент осознание их общей судьбы обрушилось на них не как приговор, а как освобождение. Они были не прокляты. Они были избраны. В мире одноразовых чувств и временных привязанностей им была дарована вечность.