Судьба остается открытой, гл. 6

6.   
    Заказчик портрета Николай Рябушинский – московский меценат,  антиквар и издатель  поспешил  увезти портрет, опасаясь, что художник  нарушит его странную необычность. Причиной загадочной метаморфозы меценат посчитал нечто большее, чем простое безумие.

    Репродукцию портрета Николай Рябушинский собирался дать в своем модернистском  журнале «Золотое руно». Первый номер он посвящал  творчеству Михаила Врубеля Стихотворением Брюсова «М.А.Врубелю» собирался открыть издание. 

    Обладая выдающимися финансовыми возможностями,  Никоша  (это имя Николая Рябушинского  нередко светилось в московской хронике) – один из баснословных богачей знаменитой купеческой династии сам притязал на ранг художника и поэта.  Он занимался живописью, сочинял стихи и романы, желал участвовать в выставках, а также  публиковать свои тексты.   Рядом с великими он и себе  желал обеспечить  пропуск в вечность. Чуткий на дарования, знаток, эксперт и эстет,  он делал ставку на модернистов. С купеческим размахом  покровительствовал  начинающим.  Превращал  их в богов.  Сарьян,  Сапунов,  Ларионов,  Гончарова, Артур Фонвизин… - вот имена, которым он покровительствовал.  Покупал картины,  оплачивал  мастерские,  полностью финансировал  выставки. Но для первого номера Никоша наметил бесспорных авторитетов  и желал роскошной полиграфией  подать их в творческой паре: художник – модель. Для Брюсова – главного теоретика московских символистов выбрал Врубеля -  живую легенду русского живописного  символизма.   Свел не без умысла  на психологическую разницу двух человеческих типов: грандиозного мастера с пророческим виденьем и окутанного  манией собственного величия жреца чернокнижного символизма.

      Художник в это время находился на лечении в психиатрической клинике, в простеньком деревянном доме   безлюдного  уголка  Петровского парка.  Одержимый идеей,  Никоша сам привез к нему Брюсова. Мистический ореол, какой придаст журналу имя безумного  гения, ему не давал покоя. Кристаллическую манеру художника он обожал.  Спал и видел, как обойдет  Дягилева  с его петербургским «Миром искусства», который  считал  устаревшим журналом, а самого  издателя простым импресарио.  Дягилев  не писал картины, как он, не сочинял стихи,  лишь зазывал и держал в узде знаменитостей, протеже и муза-партнеров.  Оплачивал работу со скрипом. Иногда отделывался обещаниями. Так пусть бывший пермяк и жучила  подивится на исконную широту, пусть поймет, что такое московская мощь.      

     Весной из  деревянного домика  с рыночной мебелью и серыми стенами  меценат  вывез заказанный портрет.

    Шел мокрый снег, и порывы весеннего ветра шевелили больничную штору, когда Врубель смотрел ему вслед. Почти ослепший, он видел лишь мутный тяжелый фон, в темных призраках парк,  ему мнилась принцесса Грёза, обольщенная Дьяволом.  Доктор Усольцев, лечивший его, попробовал пригласить пациента  на сеанс психотерапии, заверил, что пианистка принесла нотное переложение его любимой симфонии. Врубель ответил, что только голосом Нади он способен слушать сегодня Шуберта, лебединую песнь или серенаду, только из уст Волховы, дочери Весны и Мороза. Доктор - завсегдатай театральных премьер понял, что речь  о жене - певице Надежде Забеле и что свое видение Царевны-Лебеди художник перенес  на другие ее партии в операх Римского-Корсакова. Доктор ждал продолжения  разговора, но  привычных слов  о мести Дьявола, преследующего художника, не последовало.  Врубель сгорбленный, шаркая, ушел в  палату. А доктор в наплыве сочувствия  вспомнил одну глубинную фразу, услышанную как-то от Врубеля. Художник тогда прорабатывал  этюд на бумаге цвета речного песка.  На нем легким контуром, словно сквозь толщу прозрачной воды, зыбился лик Надежды Забелы, знакомый по множеству  портретов и фотографий - в знаменитой «Сирени» он обращал на себя внимание жгучим трагическим взглядом.  Отведя на секунду графит,  Врубель сказал:  «Все певицы поют как птицы, а Надя поет как человек». Эти слова показались странными, тогда как близкие художника полагали, что в них  весь Врубель.