Истории Антонины Найденовой 15. Возвращение

Наум встречал Тоню в аэропорту Шереметьево. В длинном черном пальтое, в руке – маленький букетик фиалок.
«Эстет и позер», – с неожиданной злостью подумала она. Злость пришла еще в самолете, когда мысли о поисках клада в Сибири перешли к повседневным заботам.
Она подошла.
– С приездом! – он протянул фиалки и наклонился поцеловать ее. Она отвернула голову, подставив щеку.
– А что же ты сам не приехал?
– Мы с Бычковым запустили новый проект...
Тоня поднесла фиалки к лицу, чтобы скрыть набежавшие слезы.
– Чем пахнут?
– Несбывшимися надеждами.
– Что-то ты не в настроении.
– Устала. Мы как – на автобусе?
– Такси ждет.

Всю дорогу он говорил, не переставая. Как будто боялся ее вопросов. А она ничего не спрашивала. Она отвыкла от него. И чувствовала, что и он от нее отвык. И сейчас старается своими поспешными рассказами это скрыть.
– Мы запустили новый проект.  В типографии по моему эскизу напечатали коробки для конфет. Понимаешь – это не просто коробки! Икона, как будто на липовой доске… С ковчегом, со шпонками… Всё, как настоящее. Только картонное. Внутри – конфеты или шоколадка.
– А коробку потом куда?
– Повесить на стену, – оживился Наум. – Можно без оклада, а можно сделать или купить оклад.
Тоня вспомнила что-то подобное из недавно прочитанной книги модного литератора: «…митрополит московский жаловался губернатору… кощунство… пресекать строжайше…» 
Но промолчала, только вздохнула: «Он ведь тоже читал».
– Как соседи? – спросила она.
– Живут. Я теперь там же. В Наташиной комнате. От нее из Германии нет никаких вестей. Свою квартиру сдаю. А… на деньги от твоей квартиры мы начали это дело... 
– На мои деньги? – повернулась к нему Тоня.
– Я планировал быстро вернуть.
– И что?
– Верну.
– Понятно, – отвернулась к окну Тоня, чтобы скрыть слезы. «Подумает еще, что мне денег жалко!»
– Капитолина и Светка у нас в торговых агентах. Кузя тоже.
– У нас… – передразнила его Тоня. – Бизнесмены. А я в Германии долги закрыла. Все.
– Я тоже дело создал, – упрямо повторил он.
– Создал? – посмотрела она на него. – Ты сделал полдела! Их еще продать надо! Ты уже знаешь, куда?
– Да везде возьмут… – испугался он ее крика. – Вон торговые агенты уже ходят.
– Вот я как раз про это, – с ледяным спокойствием сказала Тоня. Водитель бросил на нее взгляд в зеркало.
Наум пожал плечами: «Женщина».
Машина остановилась.
– Ты иди. Бычков дома. Я за хлебом.

***

Попугай сидел на кухне в клетке, что-то грыз.
– Привет, Ара! – Тоня подошла к клетке. Ара глянул на нее одним глазом, отвернулся и стал чистить перья.
– Это как понимать? Он меня забыл?
– Обиделся. У этих попугаев память хорошая, и обиды долго помнят, – сказал Бычков.
– Я его не обижала.
– Иногда не замечаешь, как обидишь... а «заноза» остается.
Тоня постояла у клетки Ары, пытаясь вспомнить… Не смогла. А он так и не повернулся.
Она огляделась. В углу кухни стояли упаковки в коричневой бумаге. В распечатанных золотом отсвечивали иконы.
– Значит, Наум теперь здесь живет, свою квартиру сдает?
– Нет у него квартиры, – хмуро сказал Бычков. – Взял кредит под нее. На «дело», сказал. И в Индию полетел.
– В Индию? Зачем?
– Фильм снимать решил. Про каких-то хин… хин-др-жир…
– Хиджру.
– А хрен ее знает. Наверное. Он даже сценарий написал и полетел эти… «локации» смотреть. В итоге деньги кончились. Вернулся. Тебе сари привез.
– Зачем мне сари?
– Не знаю. Да его всё равно украли. Он хотел, чтобы ты в фильме  снялась.
– Хиджру, что ли сыграла? – зло засмеялась Тоня.
– Нет. Как будто русская танцовщица приезжает в Индию. Ну и там какой-то балет ставит. Слушай, не спрашивай! Я уже забыл, про что там.
– А хиджры при чем?
– Не знаю. Квартиру банк за неуплату отобрал.
– Как?!
– Так, – развел руками Бычков.
– В Индию летал, развлекался! А я?.. – опять занервничала Тоня. – Только о себе думает.
– Ну как? Вон в фильме тебя хотел снять.
– А-а! – Тоня махнула рукой и заплакала. Бычков вздохнул, вышел и вскоре вернулся с толстой тетрадью.
– Вот, возьми!
– Что это? – глянула она сквозь слезы.
– Сценарий про этих… хи-иждр.
– Зачем он мне? Это же Наума.
– Он уже про него забыл. А тебе, может, пригодится. Ты всё до конца доводишь.
Бычков неловко вздохнул и погладил ее по голове:
– Не плачь. Всё у тебя будет хорошо.
– А, ладно… – Тоня вытерла слезы. – Где я буду жить?
– В Наташкиной комнате. Пойдем, покажу.
– Сама.
– Как хочешь, – Бычков ушел к себе.
Тоня прошла в комнату, переоделась, умылась.
Вернулся Наум. Позвал ее пить чай. Пили молча. Бычков не вышел. Когда вернулись в комнату, он спросил:
– Какие у тебя планы?
– Хочу в себя прийти.
– Я помогу.
– Надо было раньше помогать, – она посмотрела на него, и глаза опять наполнились слезами.
– Я же дело новое затевал.
– Дело! Дело! Дело! – сорвалась она. – Для кого это дело? Для чего? Жизнь проходит в твоих начинаниях! Я устала! Мы – не семья! Ты прекрасно обходишься без меня. Я уезжаю.
– Куда? Где жить будешь? Деньги есть?
– Это всё, что ты можешь сказать? – задохнулась она.
– Я говорю тебе правду. Пусть она и жестоко звучат. Тебе лечиться надо. Ты же всё время плачешь! Нервы полечить…
– У Матвея Марковича?
– Он умер. Инфаркт.
– Не знала.
– Есть знакомый врач в клинике неврозов. Хороший. Поправься сначала, потом решишь.
– У меня нет денег. Вы же мои деньги на свои иконки спустили.
– На лечение хватит. Согласна?
– Хоть сейчас. Не хочу с тобой в одной комнате находиться. Пока буду в клинике – оформляй развод. Я не передумаю. Иди, звони.
Она отвернулась к окну. Прислушалась. Сейчас подойдет, развернет к себе, обнимет...
Наум вышел из комнаты. Вот и всё.
Она закрыла лицо руками и заплакала.
– Я договорился, – вернувшись, сообщил он. – Можно ехать. Ты готова?
Тоня вытерла слезы и повернулась к нему.
– Готова.

***

– Какие у вас здесь все молодые да красивые! – заметил Наум, заходя к врачу после его разговора с Тоней. – Неужели это – больные? Сейчас в холле видел одну: глазищи, ресницы наклеенные, накладные ногти… всё дорогое…
– Есть у нас такая, – усмехнулся врач. – Всё есть… а спать не может. Вообще не спит. Тяжелая инсомния.
– Да уж… – покачал он головой. – А что с Тоней?
– Неврастения. Истощение нервной системы. Отсутствии отдыха, частые стрессы. Что у нее в Германии было?
– Да ничего особенного. Я уехал. Но у нее там всё было спокойно. А она раздражается, кричит, плачет…
– У нее, кстати, сильный тип нервной системы. Раздражительная слабость – вторая фаза неврастении. Пациенты легко возбуждаются и кричат, потом такая реакция сменяется чувством бессилия и обиды, часто переходит в плач.
– Вот-вот…
– Она почти ничего не рассказала о своей жизни в Германии. Только я понял, что ей там жилось не сладко и не так уж и спокойно. Что же ты оставил ее одну? Ей нужна опора и надежная рука.
– Я не оставлял. Я же тебе объяснял, – начал раздражаться Наум. – Там у меня не всё получилось. Я уехал, чтобы создать дело здесь. Чтобы жизнь была интересной.
– Интересной для тебя? А она в это время полы мыла?
– Интересной для нас. А полы – это был ее выбор. Могла там жить и другой жизнью.
– Уехали вместе, так вместе надо было и держаться до конца.
– В бедности? На социале? Унизительно! – поморщился Наум. – И хватит об этом. Лучше скажи, она поправится?
– Пусть побудет у меня месяц. Думаю, восстановим Она просила, чтобы ты пока не приходил. Только бумаги подписать. Что за бумаги?
– О разводе.
– Есть что делить?
– Ты знаешь, – Наум задумчиво поднял брови и объявил, как о своем открытии: – А ведь у нас ничего нет.
– Вас надо внести в книгу Гинесса! – усмехнулся врач. – Сейчас, когда разводятся или умирают, такой дележ идет: квартиры, дачи, поместья, машины, деньги, бриллианты…
– Нечего делить. Ничего нет. Даже инсомнии…
– Ну, это-то дело – наживное.
– Я за наживой не гонюсь, – усмехнулся Наум. Встал, протянул руку, прощаясь, и вдруг сказал:
– Когда умру, у меня и могилы не будет. И это будет логичным завершением.

***

В коммуналке продолжала работать фирма «Наум&Бычков». Сами упаковывали шоколад в коробки с иконками, запечатывали в пластик. Агенты весь день бегали по городу, «торговали». Вечером возвращались – усталые и голодные.

Сейчас Капитолина со Светкой вернулись злые.
– Что, опять поцапались? – спросил Бычков.
– Да нет, – вяло отмахнулась Капитолина. – Ни одной не продали.
– В Храме везде торговля идет, – возмущенно стала рассказывать Светка. – А наши запрещают! Спрашивают, можно ли молиться перед такой иконой?
– Я к батюшке подошла, – продолжила Капитолина. – А он: «Богохульство! Неугодно!» Я у него спрашиваю: «Кому неугодно?» – «Богу!» – так и говорит от его имени. Видно, посоветовался с божьей канцелярией! Я ему говорю, вы сообщите туда, что это – не дизайн! Это икона, написанная талантливой художницей, качественно сделанная и с любовью… «Не освящена!», говорит. – «Так освяти и пусть молятся!» – «Нет!» – кричит: «Богохульство!»
Светка достала из холодильника салат, и они вдвоем стали есть его прямо из миски. Когда прикончили, пришел Кузя.
– А у тебя как?
– Плохо. Я по магазинам прошел – берут по паре штук. Неохотно. А в «Алых парусах» – вообще: плати за «вход на полку». Деньги-то немалые! Эта плата за «представление полки в сети» и, якобы, эта плата должна послужить страховкой на случай, если товар не будет продаваться. Какой-то беспредел!
– Кош-шмар-р! – закричал попугай.
– Кошмар… – устало согласились агенты и посмотрели на Наума.
– Ну! Что делать будем, шеф?
– Я бы поел, – сказал он. – Салатика там у вас не осталось?


Клиника неврозов

В клинике Тоня плакала.
Сначала – при оформлении. Все данные о себе, которые она называла, звучали почему-то унизительно. Осознание себя больной в психушке пришло так ясно, что тут же полились слезы.
– Ну и чего плакать-то? – посмотрела на нее медсестра. Не сочувственно, а с раздражением. – Я бы тоже здесь полежала. Отдохнула. Да работать надо. У меня таких денег нет.

В палате Тоня легла на кровать, отвернулась к стене. И опять плакала. Откуда столько слез… После уколов и таблеток она спала.
Однажды утром ее разбудило солнце. Луч пробился сквозь щель в  шторе и лег прямо на лицо.
В палату заглянула уборщица.
– Я быстренько помою?
Тоня кивнула.
Женщина раздернула шторы, открыла форточку. В палату ворвались свет, свежий воздух, птичьий щебет.
– Весна… Так легко дышится. Как будто праздник наступил! – оглянулась она на Тоню. Тоня кивнула.
Женщина вытянула из ведра швабру. Запахло хлоркой. На линолеуме появились мокрые полосы.
Белые стены, запах хлорки… И маленькая Тоська ждет маму в длинном больничном коридоре. Она должна к ней обязательно прийти после работы. Мама работает в главном корпусе больницы. А она лежит в инфекционном, где ей делают уколы большим шприцем. «Сыворотка из-под простокваши», повторяет она скороговорку вслед за мамой. Ей одиноко и страшно в больнице, и она ждет маму. Мама – это ее весь мир! И защита от другого, чужого мира. Вот идет чужая женщина в белом халате. У нее строгое лицо. Она будет делать ей укол. Но уже в конце коридора Тоська видит маму, усталую, после работы. Бежит к ней, утыкается в мягкий живот: «Забери меня!»
Как же хочется сейчас так же – уткнуться и сказать: «Забери меня!» Только нет уже ни мамы, ни папы. Некого просить. Поменяться бы с этой уборщицей местами, чтобы пришло радостное ощущение весны, праздника, будущего счастья! Всё бы отдала за это. «А у тебя есть, что отдать?»

После завтрака она вышла в холл. Ей хотелось отвлечься, посмотреть фильм на русском языке. Телевизор не работал, тускло отсвечивал серый экран.
В кресле у окна под искусственной пальмой одиноко сидела женщина, задумчиво опустив глаза на раскрытую толстую тетрадь, лежащую у нее на коленях.
– Вы не против, если я включу телевизор? – обратилась к ней Тоня.
Женщина повернула к ней голову.
У нее были огромные, прозрачные от слез глаза. Глубокие, будто без дна. Слезы не выливались, а, казалось, уходили вглубь.
– А меня сегодня выписывают, – сказала она. Голос ее был спокойный. – Я сейчас думала… что делать с тетрадью… Доктор заставил меня написать про мою жизнь. У него такой метод лечения. Тебе он еще не выдал «амбарную книгу»? – она кивнула на тетрадь в голубой картонной обложке.
– Нет.
– Выдаст. Доктор считает, что это помогает. Он задал мне вопрос: какую бы точку в своей жизни я бы выбрала, чтобы начать всё сначала…
Женщина усмехнулась.
– Сначала я выбрала замужество. Потом – до встречи с мужем. Потом – еще раньше… И всё отматывала назад… До самого рождения.
Она помолчала.
– А потом подумала… Нет. Еще раньше. До зачатия. Лучше бы меня вообще не было.
– У вас есть дети?
– Есть. Сын.
– А как же он? Этими мыслями вы его предаете.
Женщина пожала плевами.
– Раньше я так думала… Сейчас думаю, что это и для него было бы лучше.
Она помолчала.
– Я тетрадь сожгу.
– Нина! – позвала из двери медсестра. – Иди, собирайся. За тобой пришли.
– Муж? – спросила Тоня.
– Нет, не муж. Его больше нет, – странно посмотрела на нее Нина.
– Нет?
– Я его убила, – спокойно сказала она. Тоня не сразу поняла:
– Как?
– Так.
Нина опустила глаза. Помолчала.
– Я думала – станет легче… Сначала… да. Свобода. Тишина.
Она посмотрела перед собой.
– А потом – нет. Плохо… – тихо сказала и продолжила: – Он тогда подошел… обнять… руки протянул… А я его… оттолкнула. Я себя ненавижу…
Нина взглянула на Тоню с таким отчаянием, что та поспешила успокоить ее:
– Но ведь, наверное, вы в этот момент были на него за что-то обижены?..
– Да я даже не помню за что! – крикнула Нина. Замолчала, словно пытаясь вспомнить. Потом покачала головой и сказала уже спокойно:
– Наверное… Только эта обида уже забылась… А то, что оттолкнула! Больно вспоминать. Без него плохо… Исчезла планета, в тепле  которой я жила…
Тоня молчала.
– Как страшно, что ничего нельзя исправить, – сказала Нина, глядя в пространство перед собой.
Медсестра снова показалась в дверях.
– Нина!
– А? Иду...
Она встала. Подошла к Тоне.
– Давай прощаться.
Они обнялись, как близкие люди. Постояли, тесно прижавшись друг у другу, и Нина ушла.
Тоня села в кресло перед неработающем телевизором. Сидела, смотрела на свое отражение в экране, как на замерший кадр фильма.
Следующий…
Он потянулся поцеловать, а она отвернулась… Жестокий и некрасивый кадр. Она отвела взгляд, посмотрела в окно.
«Он ведь хочет жизнь сделать интересной… Сценарий написал для меня… Русская танцовщица приезжает в Индию, ставит балет…»
Она снова взглянула на экран… Увидела себя танцующей…
«А что… Я бы смогла… Фантазер… Ну не получилось… Но он хотя бы пытался… И с иконками… Ведь гениальная идея… Одни глупцы кругом… Или, как говорит Наум, – мудаки!»
Она поморщилась.
– Больная, врач ждет! – заглянув в холл, ворчливо напомнила ей медсестра.

***

– Вы не пробовали писать? – спросил врач. – Вы очень образно о своей жизни рассказываете. Попробуйте. Это помогает – снимает напряжение.
– Сублимация по Фрейду? – понимающе кивнула Тоня. – Метод лечения?
– Да.
Он подвинул к ней толстую тетрадь в голубой обложке. Сверху лежали ручки.
– Пишите. Вы тратите много сил, чтобы заставить себя не вспоминать. Попробуйте наоборот – выпустить это.
– Воспоминания бывают тяжелы. А уж описывать их…
– А не надо писать всё «как было», – хитро посмотрел на нее врач. – Пишите не биографию, а делайте из биографии литературу. Помните, как у Льва Кассиля: «Не биография делает человека, а человек – биографию»? С биографией рождаются только наследные принцы. Вы ведь не наследная принцесса?
– «Нет, – смущенно смеялся Карасик», – процитировала Тоня и скептически опустила уголки губ. – Выдумывать про себя?
– Если хотите вылечиться, – убежденно сказал врач и добавил: – По Фрейду!
– Попробую, – Тоня взяла тетрадь, встала. Пошла к двери.
– Сейчас у вас процедура… – напомнил врач.
Она остановилась в дверях, хотела спросить про Нину… Но не стала: он не скажет, врачебная тайна… Поэтому только кивнула и вышла.
Спросила у медсестры в процедурной.
– Нина сказала, что убила своего мужа. Это правда?
Медсестра махнула рукой:
– Да нет. Он от инсульта… Врач сказал, что у нее тяжелое чувство вины. Невротическое, сказал. Она думает, что это она его убила.
Медсестра помолчала и добавила:
– Вот ведь как бывает… Не дай Бог!
Тоня молча вышла из процедурной. Пошла в палату.
Сзади раздался голос:
– Ты куда? К себе?
Она оглянулась. За ней шла молодая женщина с аккуратной стрижкой, в розовом шелковом халатике.
– К себе.
– Я с тобой? Не помешаю?
– Нет.
Они вошли в палату.
– Твоя? – женщина кивнула на Тонину постель, прошла вперед, уселась и похлопала рядом с собой рукой:
– Садись!
Потянулась, вытянув ноги перед собой.
Тоня подошла, села рядом, положила тетрадь на колени, разглядела ее красивые туфли из розового атласа с оторочкой из лебяжьего пуха.
– Что это за тетрадь? – спросила женщина и, не дожидаясь ответа, заговорила сама:
– А я сюда каждый месяц на профилактику ложусь. От скуки, – она опустила ноги на пол. – У меня квартира огромная… Ходишь – и только свои шаги: «Тук-тук… тук-тук...»
Она постучала каблучками.
– Представляю…
– Подруги? У всех свои дела. Раньше я им помогала… связи были… – она оживилась. – Вот помню… Лерка Бескова на свадьбу… Знаешь ее? Жена Кости Бескова…
«Подруга? Жена Бескова? Это же…» – Тоня вспомнила знаменитого футболиста.
– … пригласила девчонок из ансамбля Моисеева и футболистов «Динамо»…
«Сколько же ей лет?» – незаметно разглядела ее Тоня.
– И вот такие красавцы и красавицы собрались за столом! Около меня сидел такой шикарный парень! О-о!.. А с другой стороны от него – «моисеевка»! Так он головой покрутил и знаешь кого выбрал? Меня! – она захлопала в ладоши. – Представляешь?
– Представляю…
– Девочки-и, на уколы! – заглянула медсестра.
– Опять? Только были…
– Римма! – шутливо-укоризненно сказала медсестра.
– Идем!
Они поднялись с кровати, пошли за ней.

– Ну что, заговорила тебя Римма? Она любит поговорить. Скучно ей. Хорошая баба, – сказал медсестра, когда Римма ушла. – Родственники выгоняют ее из «цекашной» квартиры. Дожила… Ни детей, ни семьи… Вот они и держат ее здесь, лечат. Даже палату отдельную снимают. Еду из ресторана носят.
– А мне она показалась молодой.
– Не, не молодая. Операций понаделала. Всё молодилась. Не знаешь ее? Она же дочь... – медсестра наклонилась к уху Тони и прошептала фамилию. – Жаль ее. Не вредная. Добрая. Икру ей носят банками. Принесут – так она всё отделение угощает! Тортами – тоже…

***

– Я бы дал написанному вами название: «Бегство от себя». У вас каждый значительный эпизод заканчивается отъездом. В этот раз бегства не будет?
– Не знаю.
Врач внимательно посмотрел на Тоню, подвинул по столу еще одну  тетрадь.
– У вас есть писательский талант. Пишите. Путешествуйте по памяти.
– Хорошо. Я попробую.

***

К концу месяца вторая тетрадь была готова.
– Вот вы и закончили свое путешествие по памяти! – прочитав, сказал он. – Начали с Сибири и завершили встречей с сибирским прошлым.
– Доктор, мне уже лучше. Когда меня выпишут?
– На днях.
Он помедлил:
– Да и вот еще. Наум принес бумаги для развода. Надо подписать.
Тоня проглядела их, подписала.
– Это всё?
– Нет. Вот еще. Передачка от него.
Она заглянула в пакет: круассаны… банка черной икры.
Тоня невольно улыбнулась…

Вернувшись в палату, она угостила «передачкой» соседок.
Она уже немного знала их.
У окна лежала женщина – молодая, в платке. Она приехала в Москву из деревни и, недолго пожив здесь, попала в больницу. На тумбочке у нее стояли две иконы. Она целыми днями лежала, отвернувшись к окну, и почти не разговаривала.
– Угощайтесь, – позвала ее Тоня.
Она повернулась, и Тоня протянула ей круассан с икрой.
Женщина села, подперев спину подушкой, взяла бутерброд и стала аккуратно слизывать икру. Слизав, съела круассан и сказала:
– Первый раз попробовала. Вкусно.
– Еще?
– Нет, спасибо, – женщина опять легла на кровать и отвернулась.
Девушка с соседней койки, танцовщица из театра оперетты, съела молча.
Тоня знала, что из театра ее уволили. Мать устроила ее секретаршей в какую-то  фирму. Она не справлялась и боялась туда ходить. Мать выпросила для нее отпуск и положила в больницу. Танцовщица часто плакала, вспоминая, что ей скоро снова идти на эту страшную работу, где надо знать английский и печатать на компьютере.
– А мне сон приснился… – вдруг сказала она. – Как будто мы на сцене. Заиграла музыка, приготовились танцевать… А зрители  встают, подходят к сцене… Они говорят: «Какие красивые мальчики…» И я понимаю… что мы не сможем доказать, что мы девочки… а не мальчики…
– Почему? – повернулась к ней женщина у окна.
– Потому что сон… – ответила танцовщица и заплакала.
Пришла медсестра, дала ей таблетки. Девушка скоро затихла.
 
Вечером в палату зашел молодой врач-практикант Андрей.
Он «вел» Тоню. Она уже знала, что он снимает комнату где-то в Подмосковье. В Москве дорого. На дорогу в электричке тратит полтора часа.
«А еще ведь до вокзала надо добраться!» – жаловался он.
Тоня видела его дешевые брюки с несвежими обшлагами, свитерок под больничным халатом, ношеные ботинки и искренне ему сочувствовала.
Она угостила его круассаном с икрой. Андрей молча и спешно ел, и острый кадык ходил над растянутым воротом свитера.
– Вас скоро выписывают, – сказал он, доев. – Мне главный разрешил написать  эпикриз. Конечно, под его руководством. Вы уже почти в норме.
– Спасибо.
– И еще…  Будьте осторожны.
– В каком смысле? – не поняла Тоня. Как-то напряженно он это сказал.
– Недавно кто-то интересовался вами. Звонил. Но это не родственник. Я знаю, как спрашивают родные. Или… может, это ваш знакомый?
Тоня пожала плечами.
– Не знаю, – сказала, покачав головой.
– Поэтому и будьте осторожны.
– Спасибо. Я постараюсь.
Он кивнул и вышел.
Она осталась сидеть. За окном темнело. В палате было тихо. Соседки спали.«Неужели Генрих меня ищет? Нет, глупости! Откуда он мог узнать?»
Зашла медсестра, принесла таблетки.
Тоня выпила их, легла и заснула.

***

– Наум, я выписываю твою Тоню. Я бы, конечно, еще подержал… понаблюдал. Но она просит. Иди, забирай ее.
– Есть забирать.
– Особо не веселись. Да, кстати… Звонил какой-то мужчина. Представился родственником. Спрашивал, как она, когда выпишут.
– Мужчина… – Наум недоуменно поднял брови.  –  Из мужчин-родственников у нее пока только я. Никто о ней не знает. Она недавно приехала.
– Мы ему ничего не сказали.
– Это правильно.
Наум уже встал, но врач его остановил:
– Подожди. Я читал то, что она пишет… Там есть вещи… не очень хорошие.
– Какие?
– Ей сейчас нельзя оставаться одной.
– И что делать? – нахмурился Наум.
– Есть человек, которому она верит?
– Мне… верила. Сейчас… – он покачал головой.
– И больше никого нет?
– Не знаю. Впрочем, есть. Митрич. Сыщик. Они давно знакомы.
– Поговори с ним, объясни.
– Поговорю.
Наум взялся за ручку двери, но обернулся.
– Слушай, а как понять, что она уже здорова? Будут какие-то внешние приметы?
– Будут. Как в финале фильма «Ночи Кабирии». Помнишь?
– Помню. Улыбка сквозь слезы после предательства…



Красива ли смерть?

Из клиники Тоня вернулась в Наташину комнату.
Наум освободил ее и перебрался к Бычкову – на раскладушку.
Бычков приходил жаловаться.
– Наум – умный мужик. Я его уважаю. Но дела как-то не идут. Вот сейчас он хочет открыть картинную галерею. Я чувствую – что-то не то, не то делает. Тонь, ты бы с ним поговорила. Предложила что-нибудь дельное…
– Что я ему скажу? Что предложу? Чем в сегодняшнее время можно заниматься? Купи–продай? Он хоть что-то творческое придумывает. Хотя творчество сейчас никому не нужно. Тупик.
Она посмотрела на Бычкова.
Тот покивал:
– Да. Всё так. И что теперь?
– Не знаю.
Бычков мрачнел.
После его ухода Тоня тоже мрачнела.
«А мне чем заниматься? Надо ехать. Готова ли я к поездке?»
Однажды утром Бычков опять заглянул к Тоне. 
– Тонь, глянь… – протянул бумагу. – Ничего не понял.
Бумага была официальная, с шапкой какого-то муниципального учреждения.
– …информации о смерти… собственника, – читала она вслух, –  «Жилсервис»… выморочное имущество...  нет наследников…»
– Ничего не понял, – сказал Бычков. – Какой собственник? Кто умер?
– Я тоже не поняла. Позвоните.
– Да ну. Съездим…

Вернулись они не скоро.
А всё потому, что по пути заехали на Крымскую набережную посмотреть картины. Художники суетились, называя цену, прикидывая платежеспособность покупателей. Наум производил впечатление покупателя солидного и при деньгах, Бычков же своим видом и разговорами сбивал их с толку.
Когда вернулись, Тоня с Капитолиной сидели на кухне. Ждали их.
– Наташка комнату приватизировала? – сразу спросил Бычков.
– Нет… А что случилось?
– А то и случилось! Заселяется человек в ее комнату.
– Как? – ахнула Капа. – А Наташка?
– Наташку выписали. Долго не появлялась. Наследников нет. Комната уходит городу.
– Бред какой-то. Надо протестовать!
– Это Наташка сама должна делать. Если вернется.
– Она уже не в Германии, – сказала Тоня.
– Откуда знаешь?
– Знаю.
– Если комнату заберут… где Тоня жить будет?
– «Я всеми принят, изгнан отовсюду…» Мне стало казаться, что качество жилплощади человека при жизни продолжается качеством места на кладбище при смерти, – сказала Тоня и странно улыбнулась, спокойно так.
– О месте надо заранее побеспокоиться, – осторожно сказала Капитолина. – Я вот знаю певицу, которая при жизни купила себе место на престижном кладбище. Очень умная и практичная.
– Это как в анекдоте: «Есть место на Новодевичьем, чуть наискосок от Хрущева. Только... ложиться надо завтра», – перевел всё в шутку Наум.
Бычков заржал, а Тоня встала и ушла к себе. Легла лицом к стене и так и осталась лежать с открытыми глазами.
Совсем, как та верующая из психушки.

В комнату заглянула Капа:
– Спишь?
Тоня не повернулась. Не ответила.
Капа подошла, наклонилась, заглянула ей в лицо. Тоня лежала с открытыми глазами.
Капа повернулась, чтобы уйти, и увидела на столе аптечный пузырек. Воровато поглядывая на спину Тони, взяла его, посмотрела на просвет. Жидкость. Она сжала пузырек в руке и быстро вышла.
– Что? – спросил на кухне Бычков.
Капа, сделав страшные глаза, показала пузырек.
Наум тут же вышел в коридор, к телефону – звонить Митричу.

***

У метро женщина продавала ландыши. Связанные в букетики, они стояли в воде в тазу. Алексей Дмитриевич остановился.
– Берите! Свежие! – протянула она мокрый букетик.
– Давайте еще…
Женщина обрадованно закивала и стала вынимать букетики из воды, встряхивала их, вопросительно глядела на него. Он кивал:
– Еще!
Наконец, получился большой пахучий букет. От него шел тонкий свежий аромат. Как когда-то от духов «Ландыш серебристый» в зеленой коробочке с рисунком ландыша.
Молодой Алеша, еще не Митрич, принес их своей возлюбленной в подарок. Она достала из коробочки удлиненный флакон с рельефными веточками по бокам, скрипнула притертой пробкой... потянула носом аромат, ноздри затрепетали... и улыбнулась… «Твоей улыбки тень...»
И всё могло получиться. Не там он ее встретил. Это же надо так «повезти» встретиться в морге, – опять вспоминал Митрич, но уже без прежнего волнения.
 
Тоня взяла мокрый букет, уткнулась в него. Когда подняла лицо, оно было мокрое. И было непонятно от чего – от мокрых ландышей или от слез...
– Спасибо.
– Прекрасно выглядишь!
– Вот и я говорю, – тут же вставил Наум.
– Я тебе не верю, – сказала Тоня. – Ты говоришь так только для того, чтобы я слезами не нарушала твой душевный комфорт. Ты эгоист. Ты даже не будешь переживать, когда я умру… Вот так…
Она откинула голову, закрыла глаза и прижала к груди букет.
– Нет, – спокойно сказал Митрич, – смерть не так красива…
Он замолчал. Тоня открыла  глаза, взглянула на него, и он продолжил:
– Я вот помню свои первые посещения моргов. Первые трупы… Помню, как меня поразило, что вскрытые, распоротые трупы санитары зашивали большими иглами, толстыми нитками. Я в детстве видел, как валенки подшивают: грубые нитки, толстенные иголки, через край, грубый шов – неровный, кривой. Иногда внутренности забирались для каких-то экспертиз и, чтобы покойник не выглядел плоским, в брюшную полость ему зашивали то, что оказывалось под рукой у патологоанатомов: грязные трусы, скомканные майки и чёрти чего еще.
Он взглянул на Тоню. Она слушала его спокойно, даже с интересом.
И он смело продолжил:
– Как-то шли мы с молодым опером по коридору… мимо нас пьяненькие санитары катят каталку. Мой опер идет напряженный, испуганный. А я знаю, что не трус: на серьезные задержания ходил. Убитых видел. Каталка  катится мимо нас, простыня сползла… череп какой-то оскаленный, тело в трупных пятнах… И тут санитары наезжают колесами на что-то, каталка начинает клониться – и труп валится прямо на нас. Холодный, костлявый, как сама смерть! Мой бедный опер как шарахнется в сторону! Чуть сам не упал. Даже санитары долго и глупо хохотали: «Чего испугался! Он же не кусается!..»
– Я была в морге и видела этот грубый шов. Забирала сестру, – вдруг спокойно сказала Тоня. – Я не узнала ее. «Это не она!» – сказала я санитару. «Приметы смотрите! Есть приметы?» Примета была: шрам на коленке. Упала с велосипеда…
Тоня замолчала.
Вытянула из мокрого букета тонкий стебелек с белыми колокольчиками. Капелька воды сползла по листику и упала на пол. Было так тихо, что казалось все услышали звук капли по полу.
– Я хочу съездить в город моего детства. Посмотреть «на нашу улицу в три дома, где все просто и знакомо…» Подумать, вспомнить. Так надо.
– А потом? – спросил Наум.
– А потом? Я уезжаю.
– Назад, в Германию?
– В Германии в квартире уже живут другие люди.
– Тогда куда?
– В Сибирь.
– Это шутка такая?
– Нет, – прямо посмотрела она на Наума и повернулась к Митричу.
– Алексей Дмитрич, я хотела вам кое-что рассказать. Это по вашей сыщицкой части. Я для этого туда и еду.
– Одна?
– Да.
– Если по моей части, то одной ехать может быть опасно.
– Составьте мне компанию.
– А я?
– У тебя дело – шоколадки с иконками. Закончи его. Да и в разводе мы уже.
Митрич неловко кашлянул.
– Ты еще не выздоровела.
– Почему ты так решил?
– Знаю, – упрямился Наум. – Ну может, в город детства разрешишь с собой съездить? Как сопровождающее лицо? Алексей Дмитрич, – обратился он к нему, – я вам тоже сказать должен кое-что…
– А я знаю, что…  – перебила его Тоня. – Мною кто-то интересовался, звонил в больницу. Мне Андрей сказал.
– А кто такой этот Андрей?
– Врач-практикант. Ты об этом хотел сказать?
– Да. Поэтому и хочу тебя сопровождать.
– Не надо. Мне одной спокойнее. А мой адрес в больнице не скажут.
– Как знаешь, – пожал плечами Наум и пошел из комнаты.
– Я к тебе зайду… – вслед ему бросил Митрич и взглянул на Тоню: – Строга ты с ним.
– Да. И может, когда-нибудь буду себя ругать за это.
– Он любит тебя. Может разрешишь ему поехать с тобой?
– Нет. Мне надо побыть одной. Подумать…



Город детства. Город ссылки


В город детства Тоня поехала на автобусе. Ехала и считала, сколько прожила в родительском доме – в том провинциальном городке, куда когда-то перевели отца после элитных военных курсов.
Почему перевели? Она так и не спросила. Не спросила при их жизни.
А теперь уже не у кого. Оставалось только придумывать. Например, так: в красивую маму мог влюбиться какой-нибудь начальник. Добивался ее любви. Мама его боялась, избегала, не отвечала. Или за маму вступился отец – и их наказали.
А может, всё было иначе. Проще. Грубее. Но Тоня не хотела судить. Они были ее родителями. Самыми близкими людьми. Она их любила.
Возможно, они могли прожить другую жизнь – более сытую, более легкую.
Но в них была какая-то неприспособленность к жизни. Мама, глядя на других, как ей казалось, приспособленных, пыталась им подражать – и всё время ошибалась.
Там, откуда они приехали, жизнь была совсем другой. И люди – другие.
Квартира – с добротной мебелью и металлическими бирками на ней. Мебель казенная. Шелковые халаты с драконами на ухоженных соседках – женах военных. Высокие китайские вазы на лестничных площадках. Соседский телевизор, где шел фильм «Смелые люди», и кто-то красивый скакал на коне. Солнечные лужайки, где девочки в нарядных платьях расставляли плетеную детскую мебель. Тихий пруд с лилиями, из податливых стеблей которых они делали цепочки – с белым влажным цветком посередине.
Китайская делегация, Дом офицеров, цветы, которые они, дети, вручали улыбающимся китайцам в военной форме и смешная песенка, которую они пели дома: «Дун фа-ан хун… Та-а я нь шень... Доры-доры – помидоры… Мао Цзе-ду-ун!»
Когда они вслед за отцом приехали в этот городок, Тоське было года четыре, а может, пять. Поселились в трехкомнатной квартире – от военкомата, где отец должен был служить. Им полагались две комнаты.
Мебели не было. Казенная осталась в прежней квартире при курсах, а в свободной продаже ничего не найти. Бедная мама! Где-то выискивала, покупала старое: диван, стол, сервант – всё бывшее, всё чьё-то. Даже старое пианино умудрилась достать. Только платяной шкаф заказала у краснодеревщика. Шкаф вышел крепкий, добротный, но расписал он его на свой вкус: прошелся кистью коричневыми пятнами по дверцам, по ящикам, да еще крест-накрест. В семье его так и прозвали – «рябая шифоньерка». Над столом висел абажур, купленный на рынке.
Третья комната шла на подселение. Туда селили курсантов, проходивших практику в военкомате. Молодые, веселые, дружелюбные. По вечерам мама звала их на чай. Пили под абажуром, играли в настольные игры, а курсанты показывали карточные фокусы.
Потом в комнате жила милая и интеллигентная Виктория Казимировна. Когда она умерла, комната перешла к ним.
В семнадцать лет Тоня поступила в институт. Жила в общежитии, приезжала домой на каникулы. После окончания уехала по распределению – в Сибирь. Потом вернулась, вышла замуж и снова уехала.
Значит, в родном доме она прожила всего… двенадцать лет? И за это время успела так много: выросла, окончила среднюю школу и музыкальную, пела в хоре, танцевала. Здесь были подруги, первая влюбленность, первые обиды и разочарования, пионерские лагеря, школьные вечера и балы. На одном балу ее выбрали королевой – королевой осеннего бала. В платье, сшитом настоящей портнихой: блестящий сатин, заниженный лиф, широкая юбка.
Тогда время казалось бесконечным – тянулось медленно, чтобы Тоська всё успела. А теперь? Теперь оно отщелкивает годы, как костяшки на счетах.
Родители умерли. Мама так и не смогла полюбить этот город.
Город их ссылки – как она его называла.
Автобус уже ехал по городу к вокзалу. Тоня вышла раньше. Пошла по знакомым улицам к своему дому. «Милый дом…»
Двухэтажный дом будто ссутулился под тяжестью лет. И всё же она сразу узнала его – так по взгляду серых глаз узнаешь в незнакомом мужчине мальчика из своего детства.
Та же деревянная дверь в подъезд – открыта. Кажется, сейчас выйдет из дома ПФЗ в своем довоенном костюме с широкими плечами, в шляпке – и не удержат ее ноги… Так уже было однажды. Взрослых во дворе не оказалось. Дети поднимали учительницу, тянули за руки – и не хватало сил. И у ПФЗ не хватало сил. Тогда Тоська впервые подумала: взрослые люди могут быть так же беспомощны, как дети.
В середине двора всё так же врыт в землю деревянный стол, за которым "забивали козла". И рядом – та же береза. Только во дворе никого. Тихо. Пусто. Одиноко. А раньше двор никогда не был пустым.
Бегали дети, сидели на скамейке бабки, обсуждали новости и молодых соседок. Жильцы сновали по делам… Куры что-то выклевывали у сарая, изнутри доносилось ленивое хрюканье. Свиней всегда забивали в сарае – не на глазах. Там же разделывали. Потом выволакивали тушу наружу и опаливали паяльной лампой. С гулом, со свистом вырывалось пламя – как из пасти Змея Горыныча.
Помнится, темный летний вечер. Дети стоят у сарая и смотрят. Мощное синее пламя бьет по распластанной туше. Зрелище завораживает. И Тоня, заглядевшись, не заметила, как положила голову на плечо стоящего рядом мальчика. Соседского. Так и стояли. Он боялся пошевельнуться.
Во дворе редко дрались по-крупному. По мелочам – дети мутузили друг друга, мужья сцеплялись с женами. У женщин были пронзительные голоса.
Но однажды случилась настоящая драка. Это когда сосед Борька Барыгин приехал в отпуск из армии. С подводной лодки. «На побывку едет молодой моряк…» Собрались родственники, друзья, девчонки. Только дальше было не как в песне. Сначала пьянка. Потом – драка во дворе. Барыга – в разорванной тельняшке, с намотанным на руку флотским ремнем – бился как гладиатор. Латунная бляха сверкала на солнце. Лилась кровь. Она тоже пьянила. На пути ему попался дядя Саша – пьяненький, безобидный. Стоял, щурясь, с любопытством смотрел. Барыга размахнулся – еще секунда, и бляха прошла бы меж глаз! Но маленькая крепкая тетя Настя подскочила сзади, подпрыгнула – и на лету ухватилась за ремень. Спасла мужа. Хотя он так и не понял, что произошло. Потом приехала милиция. Трое повисли на Барыге – пьяном, озверевшем. А он не давался, сбрасывал их с себя. Но его скрутили. И, как пел Владимир Высоцкий, «с размаху кинули в черный воронок».
Соседей давно уже нет. А как будто всё было вчера…
Чужие взрослые приносили с собой свои, ненужные ей хлопоты… И обиды. Воспитательница Ольга Васильевна… Зачем она помнит ее имя? Надо забыть. И забыть то первое унижение.
…Ольга Васильевна сердито трясет бубном с колокольчиками, строит детей. Как только бубен зазвенит – надо маршировать, вставать в колонну. Тоська идет за девочкой впереди. Оказывается – не туда. Воспитательница подбегает и ударяет бубном по ее голове. Над ухом гремят бубенцы. Ужас. Она еще что-то кричит – громко, зло.
Тоська ждет конца дня. Ждет маму. Ей надо рассказать. Мама защитит.
Вот и вечер. Она выбегает на улицу – где мама?
А Ольга Васильевна уже разговаривает с мамой через штакетник. И жалуется. Мама усталая, с сумками. Неодобрительно качает головой. Она никогда не защищает, когда на Тоську жалуются.
Вон как соседки – кричат громко и зло, бросаются, защищают своих. А мама не спорит. Может, потому что не умеет кричать. А крик – главное оружие.
Что там она наговорила? Это неправда! Это нечестно!
И здороваться Тоська не хочет, когда идет с мамой в музыкальную школу и видит ее. Но мама ведет за руку:
– Подойди, поздоровайся!
Они подходят. Ольга Васильевна сидит в калитке на низком ящике  – в ситцевом халате, в старых клетчатых тапках на синюшных ногах. Перед ней – ведра и банки с осенними цветами.
Тоська молчит, опустив голову, разглядывает: гладиолусы – острые, почти в рост; георгины – белые, игольчатые и алые, как воротнички-фрезы; астры, желтые хризантемы с горьким запахом. Осенние цветы на продажу.
Интересно, помнит ли она, как обидела?
Тоська смотрит на нее в окружении цветов, как на поздравительной открытке. Воспитательница улыбается. Видно, что боковых зубов нет. Корни жестких крашеных волос отливают серебром.
Тоське ее не жалко.
– Гордая она у вас, – говорит воспитательница. Значит, помнит.
Ее давно нет. Ждет ли она там, чтобы Тоська простила?
Тоня давно простила.

Разросшийся парк с парадным входом – облупившаяся штукатурка, железная решетка ворот, ограда – теперь напоминал заброшенную барскую усадьбу. А в детстве это был ухоженный парк. Почти как Летний сад.
Раньше на этом месте было картофельное поле. А зимой по нему бежала поземка, цепляясь за неровности земли, наметывая сугробы. Сквозь них торчали серые пучки сухой травы. Если встать ногами на подоконник, за полем был виден маленький белый домик – с дымком из трубы, а вечером – с желтым светом в окошке. И когда шел снег, казалось: вот уже сказал Емеля – «По щучьему велению…» – и сейчас появится, поедет на печи через это поле, прямо по скрюченной, мерзлой ботве – за своей царевной. Так в семье и называли тот домик – «Емелина избушка».
Во дворе его звали проще – «водокачка». Там работала мать подружки Вальки. Мать и бабка были набожные. В доме – закрытые форточки, иконы в углах, лампадки, тяжелый церковный запах. Ходили они всегда в чем-то черно-сером. Не ходили – шныряли, как церковные крысы.
А однажды летом во дворе появился незнакомый человек. С ярко-оранжевым чемоданом – с блестящими уголками и замками. И сам он был нарядный: черный костюм, белая нейлоновая рубашка с расстегнутым воротом, из-под которого виднелась полосатая тельняшка. Это был Валькин отец. От него пахло сладким вином и острым, свежим одеколоном «Шипр». Так пахли их отцы по праздникам. Дети приняли его сразу – как своего.
Он стучал в дверь. Но мать с бабкой не открывали. Тогда ему показали окно. Он стучал в стекло, а дети кричали: – Валька! Твой отец приехал!
Но за окнами было тихо. Никто не вышел. Он сел на скамейку, угощал детей конфетами, рассказывал морские истории. Сидел до вечера. Все ждали: вот сейчас откроют. Но не открыли. И Вальку к нему не выпустили. Он еще посидел, покурил – и ушел. И больше никогда не приходил.
Потом на месте картофельного поля разбили парк. Деревья выросли и закрыли «Емелину избушку». Она исчезла.
А может, это просто Тоня выросла из сказок?

В этом городке остались подружки детства, с которыми дружба оборвалась с ее отъездом. А новые подруги в новой жизни так и не появились. Для дружбы нужно время, общее взросление, общее дело, знание друг друга.
Дверь квартиры Козловой-Чёрной открыл взрослый племянник. – У тети Тани другая квартира. Разрешил позвонить. Стоял рядом, настороженно следя за ней – чужой теткой.
– Таня… здравствуй… Это я… – назвала себя Тоня. – Я приехала…
– И что теперь делать?
– Да ничего… – растерялась Тоня: отвыкла от ее ироничной манеры. – Просто увидеться. Я уезжаю последним рейсом. Если хочешь, приходи на автовокзал.
Козлова-Чёрная была хорошей подругой.
Хорошей подругой была и Тамара.
Тоня пошла в район бывших заводских бараков и частных застроек, где жила ее семья – в двухэтажном каменном доме, побеленном известкой. Дом больше походил на строение в горном ауле: унылый, холодный. Отец-осетин, начальник какого-то СУ, построил его и уехал с новой семьей в другой город. Мать Тамары не работала, страдала астмой и изменой мужа, растила троих детей: непутевого Казбека, серьезную Тамару и младшую Розу – веселую, беззаботную. У Тамары были горячие, шершавые руки, густые черные волосы и какой-то особый, прямой характер. Учителя не любили ее за эту непосредственность – говорили, что «она ломается». А она была просто настоящей.
Тоня нашла дом. Пустой. С выбитыми дверями и окнами, со следами пожара, с поломанным забором.
Она свернула на другую улицу – к дому институтской подруги, старосты группы, с которой они вместе уезжали по распределению в Сибирь.
– А она уже здесь не живет! – сказала мать, открыв дверь. – Вернулась – и назад, в деревню. Замуж там вышла. Сейчас директор школы. Дети…
Мать разглядела Тоню и вдруг спросила:
– А картошку не желаешь купить? У нас хозяйство. Ядреная в этом году…
– Нет, спасибо.
Тоня попрощалась и пошла на автовокзал. Шла и думала: а может, и мне надо было остаться? Вышла бы за Стёпку… Дети… Дом срубили бы… Он бы трактористом… На охоту ходил, на рыбалку… Я – в школе… Окуньков жарили на уличной плите… Дети ели бы, обжигаясь, отдирая хрустящую корочку… Лес, река… Можно ли противопоставить это той жизни, которую я выбрала?..
Она прошла сквер. Деревья, посаженные в ее детстве, выросли. Свернула на улицу, где когда-то гуляла зимой с влюбленным в нее мальчиком. Он напевал: «Заметелило с вечера…»
По этой же улице в ее раннем детстве шла похоронная процессия. Хоронили одноклассницу старшей сестры – утонула в пруду на месте бывшей шахты. Маленькая Тоська стояла на тротуаре среди зевак и с ужасом смотрела на гроб. Та девочка совсем недавно ходила в школу – вместе с ее сестрой, которая теперь несла венок с черной лентой. Сестра взглянула на нее – и странно, едва заметно улыбнулась. Почему? Смешна была маленькая Тоська с испуганными глазами? Или это было предчувствие собственного конца?..
Город словно замер. В ожидании. Чего? Казалось, время здесь остановилось – в тот момент, когда Тоська уехала. А где была она всё это время? Что успела? Чего достигла? Что сделала такого важного? И ради чего уехала?
Прожитые годы как будто уплотнились. В один год вместилось несколько. Как на Крайнем Севере – трудовой стаж.

Тоня стояла в раздолбанном помещении автовокзала, ожидая свой автобус.
– Привет! – услышала за спиной. Оглянулась. Перед ней стояла Козлова. Уже не Чёрная. Седая. Серьезная. Они не обнялись. Каждый прожил свою жизнь. И рассказывать ее за эти несколько минут не имело смысла.
Тоне хотелось задать подруге главный вопрос. Этих минут хватило бы на ответ.
Но подруга – строгая, чужая женщина – стала рассказывать про свою внучку: как та смешно залезает на стул, чтобы дотянуться до чашки.
Это и был ответ на не заданный вопрос. Это и было главное для бывшей Козловой-черной. И она, по всегдашней привычке, всё рассказывала и рассказывала… Договаривала уже тогда, когда Тоня поднималась в автобус:
– …сама подвинула табуретку и стучит по ней ручками…

Автобус медленно выехал с привокзальной площади.
Тоня помахала рукой: – Прощай, Танька…
«Не стоит посылать писем в прошлое», – пел когда-то Муслим Магомаев.
Они слушали его в общежитии – в программе «Для тех, кто не спит». Лежали по своим кроватям, не спали, слушали. И каждая мечтала о своем.
На самом деле – об одном. О будущем, которое обязательно будет счастливым.
Прошлого еще ни у кого не было.
Теперь есть.
Больше она никогда не вернется в этот город.
Город своего детства. Город их ссылки.

*ПФЗ – Полина Федоровна Захарова, учительница математики. О ней есть в 1книге "Про Тоську" – «Сватовство телеграфиста»



Конец коммуналки

По приезде Тоню ждало письмо.
Из Германии. От Лизы.

«… не могу дозвониться… мужчина про тебя спрашивал… сказала, что не знаю… у Виктора суд… надо было взять твое лекарство…»
Тоня дочитала, недоуменно пожала плечами.
«Кто мог обо мне спрашивать?.. Почему у Лизы?..»
Подумала и вспомнила: Берта-Броня рылась у нее в комнате-мансарде. В записной книжке были адреса, телефоны… Может, и к Яше зашли… Сергею позвонили…

«Это Генрих… Пока будут меня искать в Москве, я уже уеду».
Она попила чаю, легла – и сразу уснула. Напряжение после поездки отпускало.

***

Рано утром в квартиру позвонили. Тоня, сонная, пошла открывать.
На пороге стоял толстый смуглый мужик в кожаной куртке.
«Нашли меня?» – пронзила ее со сна страшная мысль.
– Каммуналный квартыр? – не спросил, а утвердил он и шагнул на нее.
Тоня отступила. И сразу вспомнилось: она, маленькая, открывает на стук дверь. На пороге стоит старик с клюкой.
– Есть дома кто из взрослых?
– Нет.
– Отойди!
Старик идет на нее – как сейчас этот мужик. На костыль уже не опирается, а с силой отодвигает им ее в сторону и смотрит взглядом жестким. Маленькая Тоська отступает. И вдруг из комнаты – той, что для подселения – выглядывает курсант Юра. Для нее – дядя Юра. В майке, спортивных штанах. Плечистый, сильный. Он дома. Ура! Дядя Юра сразу оценивает ситуацию.
– Что надо?
Старик сразу сгибается, трясет протянутой рукой:
– Ми-илосты-ыньку прошу…
– Давай отсюда. Пока в милицию не сдал.
Дед тут же исчезает.
– Испугалась? – улыбается дядя Юра.

За мужиком прошла женщина. В пальто. Под платком – шишак на затылке.  Прошла мимо и, не глядя на Тоню, – наклонила голову, будто поздоровалась.
Тоня стояла, не двигаясь.
– А что вам нужно? А вы кто? – запоздало спросила она.
Мужик уже шел по коридору, оглядываясь.
– Жить здесь будем. Бэжэнцы мы. Вот бумага из Управы.
Он остановился.
– Где здесь комната выморочная?
– Почему выморочная? Хозяйка жива. Скоро вернется.
– Эта? – не слушая ее, кивнул он на открытую дверь Наташиной комнаты, прошел внутрь, за ним тенью – женщина, исподлобья зорко зыркающая по сторонам. Тоня вошла за ними.
Мужчина по-хозяйски оглядел комнату, заодно и Тоню.
– Завтра будем въезжать. Вещи убери, да?
Он вышел и пошел по квартире. Зашел на кухню. Там сидел Бычков.
– Что за птыца? – гортанно спросил у него мужик, увидев Ару в клетке.
– Попугай.
– Вижу... нэ орел! Чья?
– Общая.
– Еще одын сосед? Его не обещали.
– А что тебе обещали?
– В пэрспэктыве – бэз сосэдэй!
– Что значит – без? А мы?
– Посмотрим! – сказал он и кивнул женщине.
Они ушли.
– Это кто был? – обалдел Бычков.
– Беженцы. Теперь в Наташиной комнате жить будут. Вы же в Управу с Наумом ездили. Забыли?
– И что теперь? Ты-то где будешь?
– Я уезжаю.
Бычков молча смотрел на нее.
– А до отъезда в комнате Капы поживу.
Она помолчала.
– Пойдемте Наташины вещи выносить. К вам поставим.

***

Вечером Тоня собирала чемодан.
Поверх вещей положила две «амбарные книги». На одной она фломастером печатными буквами написала: «Встреча с сибирским прошлым».
Другая, без названия, была Нинина.
Положила тетрадь со сценарием Наума – про хиджр, балет и русскую танцовщицу в Индии.
«Спас Нерукотворный» смотрел на нее со стены. Взгляд его изменился. Появилось в нем прорицание, но Тоня не обратила на это внимания.  Икону она рассеянно сняла, положила в чемодан: «Буду в деревне – верну в школу».
И занялась планом и янтарной заколкой.
План она перерисовала – аккуратно и точно. Потом еще раз – изменив направление. Лист с фальшивым планом «состарила», сложила пополам, еще раз – и засунула за обложку записной книжки: если будут искать – найдут  сразу.
Теперь надо было спрятать настоящий план и заколку.
Она вспомнила, как в круизе танцор Проша засунул «сотенку баксов» в ручку сумки. Достала ножницы, аккуратно подрезала кожу на ручке своей сумки, скрутила план в тонкую трубочку и осторожно всунула внутрь надреза.
Осталась янтарная заколка. Спрятать, как Марго камень, она не сможет…
Есть классический прием – прятать на виду.
Тоня приколола заколку к своему джинсовому берету.
Оп-ля. Теперь это была просто бижутерия.
Потом она сидела за столом, разглядывая карту Сибири в географическом атласе. Атлас она купила в книжном. Нашла карту района, в котором когда-то жила и работала. Знакомые названия городов, рек, деревень. Вот по этой тонкой ниточке дороги она ехала на грузовике в деревню в первый раз.
Вез ее шофер Платон. Наверное, уже стал дедом.
А школьный лаборант Олешко, наверняка, уже сидит где-нибудь в правлении колхоза. А может, и руководит. Нет, обязательно руководит. Она вспомнила его внешность. Он был похож на немца: белокожий, рыжий, с выпуклыми водянисто-голубыми глазами. Некрасивый. Чем он мог взять учительницу французского языка, что она вышла за него замуж? Та была похожа на Беллу Ахмадулину, и голос был такой же – мелодичный, хрупкий. Такой «сибирской Ахмадуллиной» надо соответствовать. Хотя бы должностью. Так что Олешко – обязательно руководит.
Тоня заедет в деревню... И тут же вспоминаются украденные и сожженные фотографии и дневники. Как заноза. Не вспоминать!
Она увидит бывших учеников, улыбчивого Стёпку, директора, учителей. Какие они стали? Все ли живы? Где Анна Константиновна, Кондрат? Ведь то, что она узнала у Генриха в одном разговоре, меняет всё дело. Она обязательно найдет Геныча, сбежавшего из Германии. Узнают ли они ее?
Ведь не узнал ее бывший институтский кавалер – тот самый спортсмен и музыкант, – когда они встретились.
Он стал еще больше похож на артиста Де Ниро и меньше на спортсмена – из-за погрузневшей талии. Но должность управляющего банка ему шла.
Тоня зашла в банк, когда перед отъездом приезжала навестить маму.
Он принял ее у себя в кабинете, заинтересованный незнакомой фамилией. Тоня сидела напротив него и видела: не узнает. Назвала девичью фамилию, и он вдруг громко захохотал, закинув голову. Странная реакция. Почувствовал себя неловко? Она и сама себя неловко чувствовала – недаром придумала деловой предлог для визита. Но его смех был какой-то неестественный, театральный. Надо было, конечно, сразу уйти – как только не узнал. Уйти так же театрально, не называя себя: пусть бы мучился в догадках. Раньше она так бы и сделала.
Но сейчас не ушла. И даже не обиделась. Почему-то подумала: у него было много таких влюбленностей. Что и подтвердилось вечером, когда она пришла на выступление его ансамбля, в котором он продолжал играть.
Он был все так же дружелюбен: пригласил ее на выступление, встретил, провел.
Она сидела в небольшом зале за столиком. Смотрела на молодую публику, которая танцевала под знакомые мелодии именитого ансамбля, игравшего на сцене. Разглядывала «Де Ниро» и пыталась понять, что она чувствует к нему? И чувствует ли что-нибудь? А если бы у них всё тогда сладилось? Что было бы сейчас?
В антракте она вышла в холл – и сразу увидела его. Он стоял с красивой молодой платиновой блондинкой, интимно наклонившись к ней. Блондинка близко и влюбленно смотрела на него во все глаза.
Тоня вернулась в зал.
Вот так бы всё и было, если бы тогда сладилось.

***

На следующий день новые соседи завезли мебель: стол, стулья, лежанки, узлы и тюки. Бычков выходил в коридор, смотрел тяжелым взглядом, неодобрительно качал головой.
Мужика звали Ваник. Жену – Лала.
Лала сразу пришла на кухню, где Ваник, уже по-хозяйски, поставил стол, стулья и кухонный шкаф. Стала готовить еду, молча опустив голову, но постоянно зыркая по сторонам.
Так из-под платка зыркают нищенки, сидящие на тротуаре, скорбно склонив голову, но в глазах у них не скорбь, а животная напряженность.
Поев, Ваник обратил внимание на коробки с иконками.
– Что это у тебя там блестит? – спросил он у Бычкова.
– Товар. Не видишь, что ли? – огрызнулся тот. Ваник подошел, взял одну картонку, повертел. – Я бы у тебя купил несколько штук.
– Так давай, покупай! – обрадовался Бычков, тут же перестав злиться. – Все возьмешь?
– Не. Мне сами коробки не нужны. Ты мне иконки нарежь. Я их по пять рублей возьму.
– Каких пять? – завопил Бычков. – У них себестоимость один доллар!
– Так я ж не всю коробку беру, а только иконку.
– Ага! А моя работа? Я же должен вырезать.
– Ну хорошо, накину рупь. Мне – иконки, тебе – коробки.
– Шесть рублей? И еще коробки? – пытался сообразить Бычков, выигрывает он или проигрывает.
– Не-е, – нерешительно покачал он головой. – Куда я коробки пристрою?
– Упакуешь что. Продашь. Себестоимость отобьешь.
– Что упаковывать-то? Одна головная боль.
– Э-э! Беру и коробку. За все про все – пять рублей. Бэз головной боли. По рукам?
– Нет, коробки оставь.
– Тогда почему я должен платить пять рублей?
– Гр-р-рабеж-жж! – закричал Ара.
– Слушай, заткнись, да? – резко повернулся Ваник к попугаю.
Ара возмущенно растопырил хвост, раскрыл клюв, зашипел, готовый к защите. Но Ваник уже отвернулся – как будто птицы для него не существовало.
Бычков не вмешался. Стоял, переминаясь, и пытался понять: его  обманывают или это он чего-то не понимает.
Ара, обиженно нахохлившись, отвернулся и больше не пытался «подсказывать».
Они еще долго торговались. Наконец, ударили по рукам, сойдясь на четырех рублях.
– А чего ты коробки на кухне держишь? Украдут.
– А у меня негде. Со мной Наум живет.
– А что, у него своей квартиры нет?
– Нет.
– За проживание платит?
– Ну как… Мы с ним вместе дело делаем.
– Вот эти картонки, которые вам девать некуда? – засмеялся Ваник, показав белые зубы, предмет зависти Бычкова.
– Ну не получилось. Сейчас картинную галерею открывать будем.
– Правильно говорят, что у вас, у русских две беды: дураки и дороги.
– Наум – еврей.
– Бедный еврей – значит тоже дурак. Слушай, гони ты этого Наума со своей жилплощади, а я к тебе свой товар поставлю и за аренду буду платить. За упаковку – по десятке.
– В день!
– Ну не за час же, – опять показал свои белые зубы Ваник, и Бычков, поглядев на них, тут же согласился.
– Когда завозить будешь?
– Освобождай место от своего Наума и тогда  завезу.
– С предоплатой!
– Расчет сразу.
Вечером Бычков долго пытался понять, как так получилось, что с шести рублей цена упала до четырех, но так и не понял. И с этим его товаром всё было как-то неясно, расплывчато: за день – по десятке, а будет ли какой аванс… эта самая предоплата?
И еще Наума надо выпроводить. А что? Пусть со своим приятелем- переводчиком живет. Тот в Индию за счет Наума катался. Надо же когда-нибудь деньги заработать. И зубы вставить.
С такими неспокойными мыслями Бычков приступил к работе – стал вырезать иконки.
За этим занятием его застал Наум.
В руках у него было что-то, завернутое в серую бумагу и перевязанное бечевкой. Таинственно улыбаясь, он развязал узел, прошуршал бумагой…
– Взгляни! – с гордостью сказал он. – Первая  картина для нашей галереи. Сторговал у одного художника на Арбате. «Купальня» называется. Как тебе?
Бычков уныло смотрел на болотного цвета беседку в центре пруда, на толстые ляжки теток в купальниках, на мужиков в панамах – и не знал, с чего начать разговор.
– Что, не нравится? – спросил Наум и только теперь заметил, чем занят его друг. – Ты зачем это вырезаешь?
– Покупатель на них есть. Чего им без дела лежать.
– А коробочки без иконок куда денешь?
– Мотыля для рыбалки буду паковать…  продавать. И еще… –  он замялся, но всё-таки решился. – У меня комнату под склад арендуют. Платить за аренду будут. Оплата сразу.
– Как это? А ты где будешь жить?
– Здесь же. Навроде сторожа.
Наум кивнул.
– Понятно. Два сторожа не нужны.
Помолчал.
 – Ладно. Сторожи.
Он собрал свои вещи в сумку, снова завернул картину.
Бычков, не поднимая головы, старательно продолжал вырезать иконки. Руки почему-то дрожали, линии выходили кривые. Ему было бы проще, если бы Наум начал скандалить, упрекать, вспоминать свои заслуги.
Бычкову было что ответить. Было в чем упрекнуть.
Но Наум промолчал.
И это молчание действовало сильнее любых слов. В них была своя, невысказанная, правда.
– Ну бывай, Юрок! – сказал Наум уже в дверях. – Не расстраивайся. Я понимаю.
Он закрыл дверь, прошел по коридору, постучал в дверь Капиной комнаты.
– Я съезжаю.
– Капитолина тоже собралась, – не удивилась Тоня. – Поцапалась с Лалой. Та белье в ванной замочила, а Капа душ пошла принимать. Поехала к себе мыться. Ваник уже ее комнату торгует. Как Кузя с гастролей вернется, он и за него возьмется.
– А Бычков скоро сам не поймет, как останется без своей комнаты и на улице. Конец коммуналки. Скоро она заполнится шумной многочисленной родней Ваника, которые приедут с Кавказа.
– А может, уже приехали и где-то ждут сигнала Ваника о въезде. Детям обещан большой коридор, где они будут орать и гонять мяч. Дразнить Ару. А может, подружатся с ним.
– А ты где будешь?
– Я уезжаю.
– Далеко?
– Далеко, – коротко ответила Тоня. Наум промолчал, только укоризненно взглянул на нее. Ей стало стыдно за этот короткий ответ.
– В Сибирь. Дело есть одно.
– Справишься одна?
– Алексей Дмитриевич обещал помочь.
– Я тоже могу…
– Если понадобится – позвоню.
– Я помогу, – обрадовался он. – А документы на развод я еще не отнес…
– Почему?
– Чтобы не сделать ошибку. Нельзя оставаться одним…
– Может, ты и прав. Где ты будешь сейчас жить?
– У приятеля. Вот телефон его, на всякий случай. Позвони, когда соберешься. Я провожу.
– Хорошо.
Наум постоял, глядя на нее… И вышел из комнаты.
В темном коридоре столкнулся с Ваником. Тот недобро глянул на него и прошел мимо, направляясь к Бычкову.
По-хозяйски, не постучав, толкнул дверь, зашел. Оглядел комнату, покрутил головой.
– Хороший у тебя комната, большой…
– Ну...
– У толстой соседка – маленький. А эта худая подруга ее прописана в ней?
– Нет, – заложил Тоню Бычков.
– Это хорошо, – Ваник вытянул подбородок вверх и поскреб щетину. Потом взял готовые иконки, пересчитал.
– По четыре, да?
Бычков быстро соображал, перемножая тринадцать на четыре. Не получалось. Ваник пошуршал купюрами в бумажнике, протянул купюру в пятьдесят рублей.
– Держи! Расчет?
– Ну, – всё перемножал и не мог перемножить Бычков. Взял деньги и кивнул:
– В расчете.
– Готовь еще тридцать. Завтра заберу.
Когда он ушел, Бычков на бумаге перемножил цифры в столбик, получилось пятьдесят два. «Вот гад! Обманул. Надо заранее считать!» И тут же на бумаге подсчитал, сколько ему положено за следующий заказ: сто двадцать плюс два. Должен получить сто двадцать два рубля. Неплохо! Бычков включил телевизор. Шла программа «Давай поженимся!»
Вела ее разбитная ведущая. Она Бычкову нравилась. И он продолжил вырезать, с удовольствием поглядывая на нее: как она ядовито прищуривает глаза, слушая желающих пожениться, как важно ходит по студии, уверенная и громкая.


В Сибирь!

Ваник подкатывал к Тоне насчет встреч в ее комнате.
– Жэнщина… вечером зайду.
– Только попробуй!
– Скажу участковому… что ты здесь незаконно живешь.
– А я скажу Лале…
Ваник осклабился.
– Лала – умная женщина. Не то, что ты. Вечером зайду.
– Да пошел ты! – разозлилась Тоня, сдерживая себя от желания хлопнуть по его смуглой, наглой морде.
Ваник понял, ухмыльнулся и ушел.
Она пошла звонить Митричу.
Митрич не отвечал. Наум – тоже.
По-хозяйски прошел по коридору Ваник, бросил ей через плечо:
– Жэнщина… тэлэфон нэ занимай… да?
«Как быстро освоился!»
Только отошла от телефона, как раздался звонок. Митрич! Она схватила трубку.
– Алло!
– Тоня? Это – Андрей. Врач-практикант…
Она сразу напряглась.
– Что случилось?
– Извините меня… Я не должен был… Очень деньги были нужны… Я сказал ему ваш адрес…
Голос в трубке замолк.
– Алло… Андрей! Спасибо, что предупредили. Он бы всё равно узнал. Так хоть заплатил. Кто он?
– Не знаю. Он хотел, чтобы я еще кое-что сделал… Может, мне сделать вид, что согласился – и узнать…
– Нет, не надо. Только запутаетесь. Я все равно уезжаю.
Андрей что-то еще говорил, оправдывался, но она уже не слушала.
Повесила трубку. Потом нашла в телефонной книге кассы Ярославского вокзала, позвонила и заказала билет на сегодня.
Пошла в комнату, где ее ждал собранный чемодан.
Села за стол. Написала письмо Митричу. Запечатала.
Надела модное джинсовое пальто. Берет.
Посмотрела в зеркало.
– Хорошо…
Вышла. Закрыла комнату на ключ.
Зашла к Бычкову попрощаться.
Тот старательно вырезал иконки. Отвлекся, глянув на ключи и письмо.
– Уезжаешь?
– Да.
– Бросаешь Наума? Предаешь?
– Это, скорей, к вам относится.
– Ага! – вскинулся Бычков, высказывая всё, что так и не сказал Науму. – Это он меня бросил. Он предал. У него всегда всё для себя. А я –  как дурак, всё надеюсь, что это для общего дела. Иконки вот, вырезаю...
– Деньги-то себе возьмете.
– Конечно, – горячо откликнулся он. – Все мои зубные накопления на этот проект спустили…
– И мои – тоже.
– Это к Науму! – отрезал Бычков и снова уткнулся в картонки.
Она кивнула.
– Ару не давайте в обиду.
– Подожди…
Он встал.
– Ну давай обнимемся на прощание.
Они обнялись.

Тоня вышла из дома.
Был светлый, теплый вечер. На вокзал она пошла пешком.
«Предаю ли я Наума? Я – не предатель! Я не предам попавшего в беду».
Когда перед отъездом в Германию ночью в незнакомом районе заблудилась их собака, Тоня искала ее, не уходила домой, ждала. Наум после часа поисков сдался:
– Пойдем домой! Не найдем. Пропала. Это судьба идет нам навстречу. Кому мы ее оставим, когда будем уезжать?
– Я так не могу! – сказала она.
Так сказал «дядя Вова» из любимого фильма Данелии, когда ради своего возвращения на Землю должен был бросить людей, попавших из-за него в беду.
«Я так не могу!»
Вот и она не смогла бросить. Искала, ждала. И когда увидела, как из темноты бежит к ней их испуганная собака, заплакала…

***

Гигантские белые ягоды лесной земляники на керамическом панно башни Ярославского вокзала вдруг вызвали у нее ощущение холода и тревоги. Почти саспенс, как сказал бы модный писатель.
Тоня даже поежилась: правильно ли она поступает, что уезжает? Опять подступили слезы. Она сдержала их.
Прошла через вокзал, вышла на перрон.
Поезд «Москва-Новосибирск» уже стоял у платформы.
На перроне шумно толпились люди. Обходя их, рассеянно поглядывая в сторону громких прощаний, она направилась к своему вагону. Там тоже прощались.
В этой суете, взволнованная отъездом, Тоня не заметила, что за ней наблюдают. Мужчина, которого можно было принять за чьего-то провожатого.
Он шел за ней от самого дома.
Когда Тоня вошла в вагон, он подошел к проводнице, что-то спросил, незаметно вложив ей в руку купюру. Та привычным движением сунула ее в карман, глянула в тамбур – там уже никого не было, – и коротко ответила.
Он наклонился к ней ближе, сказал еще что-то.
Она слушала настороженно, искоса поглядывая на него. Потом он снова что-то протянул ей. Она взглянула и, помедлив, кивнула. Он пошел вдоль вагона по перрону. Проводница с пугливым любопытством смотрела ему вслед.
А Тоня в это время вошла в купе. Поставила чемодан, села. Глянула  в окно. На перроне суетились провожающие – бегали, выискивали в окнах тех, с кем только что прощались…
«Поезд номер… Москва – Новосибирск… отправляется от платформы...»
Тоня устроилась в купе. Немного успокоилась. Попутчиков не было.
Поезд дернулся.
Поехали.

– Билетики готовим! – громыхнула дверью проводница.
Тоня протянула билет.
– В Сибирь к нам? В гости? Домой? Или работать? – спросила та, убирая билет в кармашек и с любопытством глядя на нее.
– Как получится, – улыбнулась Тоня. – Чай скоро будет?
– Вот только билеты соберу.
Тоня переоделась, умылась, разобрала вещи. Достала и выложила почитать  свое последнее сочинение. Остальные тетради оставила в чемодане.
– Кому чай, кофе… – опять громыхнула дверью проводница.
– Чай, пожалуйста.
– Вот, горяченький, – она поставила стакан, положила сахар, печенье и, заметив толстую тетрадь с надписью на обложке, спросила: – Это что, книга?
– Да. Я написала.
– Ой! «Встреча с сибирским прошлым»! Вы из Сибири?
– Жила там когда-то. Работала.
– А дадите почитать? Дорога длинная...
– Возьмите.
– Спасибочки. Почитаю. Меня Валей зовут.
– Я – Тоня. Время-то у вас будет?
– Будет. Я в двойке с Володькой – он всегда прикроет. После Нижнего до Кирова – времени будет много. Успею. А в Зуевке у меня золовка! 
– Золовка из Зуевки, – улыбнулась Тоня. – Прямо название оперетты.
– Да ну? – не поверила Валя. – Есть такая?
– Есть, – серьезно сказала Тоня.
– Надо же… – недоверчиво покачала она головой и спохватилась: – Ой, чай-то не всем! – и убежала.


Проводница Валя читает «Встреча с прошлым»…


После Владимира, обслужив пассажиров, Валя прилегла у себя в купе на нижнюю полку, взяла Тонину тетрадь, открыла и с любопытством (с автором знакома!), стала читать.
Дочитывала уже сидя – собираясь вставать: скоро стоянка.

«…ужинали на кухне. Пили холодную водку. Генрих наливал ее из графинчика. На столе стояла горячая вареная картошка. В сковороде шкварчала свиная грудинка с луком. Готовила и накрыла Берта, как сказал Генрих.
– Прямо по-русски! Вот тебе и немка! – похвалила я ее.
Генрих почему-то усмехнулся.
Мы уже хорошо выпили и доедали жаркое.
– Значит, хочешь услышать о моем прошлом, далеком и преступном?
– Хочу. Помните, как вы сказали: «Tu l’as voulu, Georges Dandin!»?   
– Тю ля ву лю, говоришь?
Раскрасневшийся Генрих достал из холодильника очередную бутылку водки. В графинчик переливать не стал – сразу налил в рюмки. Выпили.
– Ну, слушай! Помнишь…

Дверь раздвинулась. Пришел Володька: «Чо читаешь?» Валя взглянула на него, махнула рукой: «Не мешай!» Он зевнул и завалился на полку. Она опять уставилась в текст, нашла, где остановилась:

…я про матушку-дворянку вам с Мариной рассказывал?
– Помню. Вы жили бедно. Отец бросил. Мама кем только не работала… – добросовестно вспоминала я его рассказ. – Помню про списанное постельное  белье с черными штампами номера из воинской части, где она полы мыла. И про  ручную кофемолку с несколькими зернами кофе и маленькую фарфоровую чашечку… И про брошь мамину, изумруд с бриллиантами… Вы закончили на ней...
– Нет! С нее всё и началось! – азартно сказал Генрих, опять налил, выпил и продолжил:
– Матушка умерла. Я к тому времени служил в комитете. И вот однажды на каком-то празднике увидел на жене своего сослуживца мамину брошь! Я ее сразу признал! Она. И скол был! Разговорил я его. Откуда брошь? Сослуживец признался: присвоил. Поехали они как-то в соседний район брать преступника. Тот «залег» у своей матери. Взяли его. При обыске наткнулись на спрятанные драгоценности. Он сразу отказался: «Не мое»! А тетка, мать его, кивает: «Правду говорит. Мое это!» Понятно, выгораживает сына. Все найденные драгоценности изъяли и приобщили к делу. А брошь сослуживец сумел тайком в карман спрятать. В общем, брошь я у него забрал, обещал его не выдать, взял адрес и поехал в район. Очень мне захотелось узнать, откуда там мамина брошь?

В дверь постучали… Валя оторвалась от чтения:
– Да!
– Там вот… не включается, – в дверь всунулась голова пассажира. Володька поднялся с полки: «Пошли…»
Валя проводила его взглядом, перелистнула страницу:

– Оказывается, тетка эта ездила в город на рынок продавать картошку, свинину. Хозяйство у нее… Так вот, рассказывает, что одна городская выменяла у нее продукты на эту брошку с камнем. Брошка, сказала, дорогая… «А мне, – говорю ей, – на что она»? А городская стоит, не уходит… худенькая такая… Ну я ее и пожалела. И картошки, и мяса дала… Брошку на кофточку под ватник приколола. Так и носила, а потом бросила куда-то и забыла. Дело давнее!…
Представляешь, – голос Генриха даже задрожал, – слушаю его, а у самого – ком в горле… Вспоминается… Было воскресенье... Запомнил потому, что пришла мама тогда, зимой, с рынка веселая и нажарила картошки с луком и свиной грудинкой, душистой, с нежной шкуркой. Ох, мы и наелись от пуза! А потом пили чай с яблочным повидлом... – Генрих даже засмеялся от удовольствия.
– У вас, говорю тетке, ведь еще драгоценности нашли! Они откуда?
 А она рукой машет:
– Здесь такого добра много! У лишенцев-то ссыльных! И в нашей деревне, и в соседних… Принесут, возьми, мол, за мясо, хлеб, молоко… Я и брала. А сейчас перестала! Куда дену?

Вагон мягко качнуло. Валя прислушалась. Где-то далеко хлопнула дверь.
В коридоре кто-то прошел, звякнули стаканы. Всё было спокойно, и она продолжила чтение.

– И вот пришла мне в голову идея: закинуть сеть по отдаленным районам. Выловить вещи, которым место в музее. Нашел помощников, те собрали бригаду. И началась охота за сокровищами! Какой там Майн Рид! Какой Жюль Верн! – глаза Генриха загорелись. – У меня были возможности узнать адреса ссыльных из бывших, поднять их дела, найти, за что зацепиться. Составляли карту и – вперед. Проводили свое «дознание» – они сами отдавали, лишь бы отвязаться.
– А я слышала про убийства.
– Может, что-то и было… Убивать – нет. Находили архивы, иконы, редкие книги, посуду, украшения с драгоценными камнями. Клондайк! Всё это всё равно бы пропало.
– А так – «наследство Генриха», как Марина говорила. А рукопись…

Отъехала дверь. Пришел Володька. Снова завалился на полку. Валя взглянула на него и снова уткнулась в тетрадь.

– А вот с рукописью Ходасевича… Думаю, что это местные менты их вашего Сибирского придумали для меня ловушку. Подключили Кондрата. Может, на чем-то его поймали. Он испугался, пошел на сотрудничество, – Генрих посмотрел на меня, взгляд его был трезвый. – И еще в бригаде засланный казачок был. Я это чувствовал…
– А я догадываюсь, кто это был. И думаю, что Кондрат участвовал в этой операции добровольно. И вещи из дома продавал, чтобы поверили. Молодец Кондрат! А я плохо о нем думала. А он в операции участвовал.
– О! В операции… Да меня ни на чем не поймали. Ха-ха-ха… – довольно захохотал Генрих.
– А на охотничьей заимке вас разве не было?
– Нет. Я не поехал. Мне доложили о твоей встрече с ментом в театре. Так что я благодарен тебе.
– Так благодарны, что приказали убрать меня, как свидетеля? В меня стреляли в деревне.
– Стреляли и не попали? – усмехнулся Генрих. – Если бы приказал, то не промахнулись. У меня везде были свои люди. Я плачу хорошо.
Он помолчал и добавил со значением:
– Они и по сей день есть…
Я пристально взглянула ему в глаза. В них была какая-то бесшабашная веселость. Даже дерзость… За таким взглядом могло скрываться, что угодно…»

Валя закрыла тетрадь, подперла щеку рукой, задумалась…
– Скоро станция, – зевнул Володька. Закряхтев, встал, поискал фуражку, взял флажки, потянулся за телефоном.
– Оставь его. Ты иди… Я сейчас…
– Давай скорее, – недовольно сказал Володька и вышел.

***

– Прочитали?
– Ага… вот принесла, – Валя положила тетрадь на столик. – А ты про Генриха-то не выдумала?
– Нет.
Валя оглянулась на дверь, придвинулась ближе, зашептала:
– Тогда скажу… В Москве к вагону мужчина подходил. Спросил, где ты выходишь. Денег дал… Я сказала. Прости!
Тоня молчала.
– Сейчас думаю… может он из этих… помощников Генриха? Тех, что за драгоценностями охотятся? А ты про них всё знаешь… Значит, свидетель… как в кино… Ох, девка… вот ты попала!…
– Всё-таки выследили… – покачала головой Тоня. – Интересно, это Андрей сказал, что я уезжаю? Или следили у дома? – вслух размышляла Тоня и, посмотрев на Валю, спросила: – А может, Андрей специально звонил, чтобы выспросить о моих планах? А?
– Откуда я… – Валя даже отстранилась. – Андрей – это кто?
– Врач… Да нет, он не мог…
– Ну да… Врач… – неуверенно согласилась Валя.
– Хотя адрес мой выдал. За деньги…
– Тогда не знаю… Я вот тоже… – Валя беспокойно посмотрела на нее. – Может, в милицию позвонить? Сообщить! Чего мужик выспрашивал, где будешь сходить, место какое… Ой, чего же я ему выдала… Ждать тебя будут. Этот же, как его… Генрих сказал, что у него везде свои люди! Как бы чего с тобой не сделали…
– Не надо никуда сообщать, – сказала Тоня. – Я должна подумать.
– Что, назад вернешься?
– Не знаю. Сначала подумаю.
– А-а… Ну ты мне скажи, когда надумаешь.
– Скажу. И вот еще, на всякий случай, вот телефон моего знакомого.
– Еще один…
– Почему? Я только первый даю…
– А… это я так… – отмахнулась она. – И кто там будет?
– Сыщик. Алексей Дмитриевич. Позвоните, если понадобится помощь.
– Позвоню, – кивнула Валя, пряча записку в карман. – Только лучше бы не понадобилась.
– Как получится.

***

Поезд затормозил, когда Тоня уже допивала вечерний чай, глядя в окно на проходящих по темному перрону пассажиров: кто из них – ее попутчики?
О них ее предупредила Валя.

Дверь с грохотом отъехала в сторону.
В проеме стоял мужчина. Не старый. Крепкий. В темной куртке с меховым капюшоном. Он бросил на Тоню короткий взгляд, так же быстро окинул купе и посторонился, пропуская женщину.
Та тоже была не старая, крепкая. В синем пуховике и синей вязаной шапке. На плече – небольшая сумка. У мужчины – клетчатая, «челночная». Но на челноков они не были похожи.
Тоня напряглась:
«У него везде свои люди…»
Они вошли.
– Приветствуем, – сказал мужчина. Женщина молча кивнула.
– Здравствуйте, – ответила Тоня, поднимаясь. – Располагайтесь.
Она взяла свою сумку и вышла в проход. Стояла, прислушиваясь к звукам в купе. Там убирали багаж, со стуком опустили сиденье… «Мое не трогали? – прислушалась, – нет, стукнули один раз…»
Поезд дернулся.
Тронулись.
Отмахав флажком и закрыв дверь в тамбуре, подошла Валя.
– Ты чего здесь стоишь?
– Чтобы не мешать…
– Пошли.
Валя отодвинула дверь.
– Готовим билетики…

Попутчики оказались неразговорчивыми. Не представились.
Тоня тоже промолчала.
Стали укладываться спать.
Мужчина легко забрался на верхнюю полку. Женщина устроилась внизу, спиной к проходу.
Тоня легла, включила свою лампочку, взяла амбарную книгу – ту, что читала Валя. Раскрыла. Женщина недовольно зашевелилась, повернулась, вздохнула. Тоня поняла: свет мешает. Выключила лампочку. На ощупь подтянула сумку под подушку и отвернулась к стене.
Ее слух уловил глухой металлический «тук». Она повернула голову, прислушалась… Тихо. Только поезд мерно стучал, покачивался вагон.
Тоня снова отвернулась к стене. Только она стала засыпать, как ее разбудил храп. Храпел мужчина сверху.
Звук мучительно и тяжело поднимался откуда-то из его нутра, с всхлипами и всхрапами вырывался наружу, снова проваливался внутрь – чтобы через секунду опять рвануться вверх с глухим, почти звериным усилием…
Тоня лежала, слушала, не открывая глаз.
Почему мужчины храпят? Может, это атавизм? Может быть, первобытный предок своим храпом отгонял диких животных, чтобы они не растерзали его самого и его семью во сне?
Она представила лицо спящего неандертальца с мощными надбровными дугами, покатым лбом и широким носом; его нечесаных, спящих детей, лохматую жену, обернутых шкурами. Из темноты плотоядно сверкнули желтые глаза саблезубой кошки, учуявшей добычу… Она нетерпеливо поддернула верхнюю губу – блеснули длинные белые клыки. Прислушалась: есть ли опасность? Есть! Кошка отпрыгнула в темноту. Опасность исходила от самого большого лохматого зверя, лежащего с краю. «Хр-ррр-хр-р-р...» – его хриплый рык наполнял пространство, грозно предупреждая: «Я силен. Уйди…»
Картина стояла перед глазами почти зримая, со звуком, с дыханием… Уже проступали подробности пещеры, лохматой жены, шкуры с костяной пряжкой… костяной нож… еще что-то… И Тоня, сама не заметив как, уснула.
Но вдруг ее резко выдернуло из сна.
Она открыла глаза и в темноте увидела силуэт сидящей женщины. Длинные пряди висели по сторонам опущенной головы. На коленях у нее стояло что-то темное, и она, запустив обе руки, рылась внутри.
Раздался какой-то тихий металлический щелчок… Короткий, сухой…
Женщина замерла.
Тоня приподнялась – и похолодела. Сумка. Ее сумка!
Перехватило дыхание. «Везде свои люди!..» Она резко села. Свет от фонарного столба скользнул по купе – раз, другой – по рукам женщины, по ее коленям…
Тоня сунула руку под подушку. Пальцы сразу нащупали ремень. Сумка была на месте.
Сон окончательно слетел.
– Не спится? – женщина подняла голову.
– Приснилось что-то…
Тоня снова легла. Лежала с открытыми глазами и думала: «Теперь так всех и подозревать? Так и с ума сойти недолго…»

***

– Скоро Екатеринбург, – зычно оповестила Валя, проходя по вагону. – Готовимся… Кто выходит…
Попутчики молча допили чай. Встали.
Мужчина нагнулся, поднял сиденье, достал клетчатую сумку. Вжикнул молнией, заглянул внутрь – быстро, но внимательно, словно проверяя, всё ли на месте… Тоня, допивая чай, отвела взгляд на окно.
Молния снова вжикнула. Зашуршала одежда. Они одевались молча, не переговариваясь. Потом раздался звук отъезжающей двери. Тоня повернулась, посмотрела им вслед. В проходе мужчина вдруг обернулся, – и коротко коснулся рукой виска, прощаясь. Такой жест она видела у военных.
Женщина ушла вперед, не оглядываясь.
Тоня кивнула. Дверь закрылась.
Она еще несколько секунд смотрела на нее.
«Какие странные попутчики…»

***

– А ты знаешь, кто это был? – Валя взволнованно уселась напротив Тони.
– Откуда? Они даже не представились.
– Еще чего… – Валя оглянулась на дверь, пересела ближе, наклонилась. – Володька сказал… это  был положенец.
– А кто это такой? – не поняла Тоня. – Чиновник, что ли?
– Да какой чиновник… – Валя перешла на шепот. – Общак держит. Серьезный человек. Володька сказал, сейчас у них там… передел. Убийства… Они с оружием ездят…
– Господи… С кем же я ехала…
– С держателем общака свердловской группировки, – уже почти спокойно сказала Валя, даже с некоторым уважением. – А ты испугалась?
– Да. Сначала подумала – от Генриха… А потом… уже не знала, что и думать. Храпит он, конечно, жутко! Как такого назначили? Хотя… может, он этим и отпугивает: «Я сильный. Уйди…»
– Ну ты даешь, – засмеялась Валя.
– И еще… попрощался, как военный! Вот так… – Тоня показала.
– А ты как хотела? – Валя со значением посмотрела на нее. – В положенцы абы кого не берут.
– Подожди… А тетка эта… Она – кто? На жену не похожа. И на  любовницу – тоже.
– А может, она его охрана… – Валя пожала плечами. – Сама говоришь, храпел всю ночь. А она – не спала.
Валя поднялась.
– Главное, всё обошлось. Больше тебе бояться некого. Пойду – работать надо.
Она ушла.
 
А Тоня вспомнила ночную картину – спящую неандертальскую семью – и улыбнулась, переделывая ее…
Глава семьи храпит, оглушая пещеру… Но саблезубая кошка уже не боится. Крадется, низко припадая к земле, мягко ступая лапами…
Замерла. Приготовилась к прыжку…
И вдруг перед ней выросла другая – лохматая «кошка» в шкуре. Резкое движение. Взмах – в руке блеснул костяной нож, и саблезубая кошка отпрыгивает в сторону и исчезает в темноте…
А женщина поправляет шкуру на детях и снова ложится…


***

На следующий день Валя заглянула в Тонино купе с загадочным выражением на лице.
– Тонь… – подсев к ней, сказала, понизив голос. – Тот, что тобой интересовался… он здесь.
– Где?
– В поезде. В наш вагон сегодня перешел. Говорит – надоело в плацкарте, а у вас места есть. Доплатил… – и, понизив голос еще больше: – В милицию сообщить?
– Не надо.
– А как же…
Тоня хитро прищурила глаза.
– Я его обману.
Валя подалась вперед.
– Поможешь?
– Говори.
– Только ты делай вид, что мы не знакомы. Я – обычная пассажирка.
– Поняла.
– И еще, – Тоня сдвинула брови, придумывая дальнейшие действия. – Ты деньги любишь.
– Это и играть не надо! – махнула рукой Валя. – Все их любят.
– Ты – особенно. Всё за деньги сделаешь.
– Ага.
– В каком он купе?
– Рядом с моим. Первое.
– Сможешь его вызвать?
– Смогу. Скажу – титан не идет.
– А Володька?
– Он спит. Ночью работал.
Тоня кивнула.
– Тогда так… Услышу твой голос и выхожу… С полотенцем. В туалет.
– Сделаю.
Валя вышла. Тоня взяла полотенце. Встала у двери в ожидании.
Вскоре раздался громкий голос Вали:
– Ну да… титан этот… Ну всегда… Спасибо…
Тоня отодвинула дверь и вышла.
У титана возились Валя и молодой мужчина.
Тоня направилась к ним.
– Разрешите…
Он оглянулся, встал, пропуская ее. Тоня на секунду задержала на нем взгляд.
Похож на французского актера… Венсана Касселя… И еще – на опера Николаева, который когда-то проводил у них обыск…
– Спасибо, – она кивнула, проходя мимо него.
Кажется, она видела его в толпе на перроне. Или теперь все мужчины с лицами Касселя-Николаева будут казаться ей подозрительными?
Но Валя говорит, что интересовался…
Ну что ж… Она чуть улыбнулась:
«Поиграем, Генрих Осипович?»

***

Через час они уже сидели в вагоне-ресторане. Всё получилось просто.

– Опять что-то с титаном? – недовольно спросила Тоня. – Чая не будет?
– Да сейчас починим… – жалобно заговорила Валя. – Вот напарник проснется… Он с ночной…
– Ждать? – Тоня покачала головой. – Ресторан уже открыт?
– Давно.
– Пойду туда чай пить.

После туалета Тоня вернулась в купе, переоделась, взяла сумку  и направилась в вагон-ресторан.
Он уже был там.
Сидел один за столом, пил чай.
Тоня огляделась. Свободных столиков не было.
Она подошла к нему.
– Свободно?
– Пожалуйста.
Она села.
– Починили титан?
– Нет. Ждут напарника, – усмехнулся он.
– Главного специалиста?
– Типа того…
Официантка принесла Тоне чай, разогретый пирожок с мясом.
– Вкусный, – откусив от него, похвалила Тоня и запила сладким чаем.
Мужчина тут же заказал пирожок и себе…
Тоня подумала и попросила еще один.

Уходили из ресторана уже вместе.
– Жаль, что вам так скоро сходить.
– Да, вечер продолжить не удастся. А он был веселым и вкусным!
– А во сколько ваша станция?
– В вагоне расписание есть…
Они вошли в тамбур, от открыл дверь, пропустил Тоню вперед, и она подошла к расписанию… Медленно провела пальцем, читая название станций: «Где лучше сойти?»
– Вот. В четыре утра., – остановила палец на своей станции.
– Жаль, что так быстро, – посмотрел он на расписание.
Тоня шутливо развела руками.
– А я встану проводить вас.
– Это будет очень мило, – улыбнулась Тоня. – Ну а сейчас я иду спать. Завтра много дел. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – кивнул он.
Тоня вернулась к себе возбужденная. Подошла к окну и, глядя на тянущиеся темные полосы леса, попыталась сосредоточиться.
Что она узнала? Зовут Виталием. Москвич. Едет в Новосибирск по делам бизнеса. Ни одному слову она не поверила. Он спросил, куда едет она. Она с готовностью ответила и даже сочинила причину поездки. Показалось, что он слушал ее вранье с легкой усмешкой.  Ничего…
Теперь главное – незаметно сойти раньше. Валя поможет.
Тоня включила свет. Взглянула на свое место. И замерла. С постелью было что-то не так. Она не убирала ее днем – оставила, как было.
Но теперь покрывало лежало иначе. Аккуратно. Слишком аккуратно.
«Точно класть на место… Правила разведчика…» – вспомнила она слова Генриха. Значит, здесь был не профессионал.
Кто-то еще есть в поезде… по ее душу?
Тоня вышла. Пошла к купе проводников. За дверью слышался смех. Она постучала, заглянула. Валя с Володькой играли в карты.
– Титан уже идет? – спросила Тоня.
– Идет, идет… Чаю хотите? – Валя поднялась.
– Давай скорее! – недовольно бросил напарник.
– Я быстро.
– У меня лампочка не включается. Посмотрите… – сказала Тоня.
Они вышли.
Вошли в купе. Тоня закрыла дверь.
– Ну как? – шепотом спросила Валя. – Что-нибудь узнала?
– Виталием зовут… – так же тихо ответила Тоня. – Валя… у меня кто-то был, пока я в ресторане чай пила. Ты никого не заметила чужого?
– А с чего ты это взяла?
– А покрывало не так лежит. Кто-то в ящик под сиденьем залезал.
– Ничего не пропало?
– Еще не проверяла.
– Так проверь! Есть чему пропадать-то? Драгоценности…
– Есть! – Тоня вспомнила про берет с заколкой. Быстро подняла сиденье. Валя придержала. Достала чемодан, поставила на соседнюю полку. Открыла.
– Ну?
– Здесь… – Тоня взяла берет, заколка была на месте.  – Только, кажется, я  его положила в карман чемодана…
– И что в нем такого драгоценного? – удивилась Валя.
– Идет мне. Я в нем красивая, – улыбнулась Тоня и не удержалась: – Не там ищут! – шутливо похлопала она по сумке.
– Так ты осторожней с ней, – покосилась на нее Валя.
– Я ее от себя не отпускаю.
– Ну, раз всё на месте… – Валя взялась за ручку двери, обернулась: – Помочь убрать?
– Справлюсь. Валя, а какая остановка перед моей станцией?
– Чаны, вроде… Ночью. Около двух.
Тоня взглянула на часы.
– Успею. Я сойду на ней.
– Стоянка маленькая. Две минуты.
– И хорошо.
– А ночевать где будешь?
– Вокзал там есть?
– Есть…
– Куплю билет и дальше поеду.
– Ох, девка… – покачала головой Валя. – Ладно, собирайся. Я тебя предупрежу загодя… Ох…
– Спасибо.
Валя ушла.
Тоня стала собираться. Положила в чемодан амбарные книги: «Так и не почитала…» Свернула халат. Убрала. Сложила мелочи. Переоделась. Приготовила верхнюю одежду. Села. Потом легла. Закрыла глаза. Прислушалась. Тихо.
И, кажется, задремала.

***

– Вставай, подъезжаем, – разбудила ее Валя. – Иди неслышно в тамбур, Встань слева к двери и жди. Никто больше не выходит.
Тоня быстро оделась: пальто, берет. Взяла чемодан, сумку повесила  на плечо… Прокралась к тамбуру. Встала у левой двери.
Подошла Валя. Взглянула на нее, кивнула:
– Готовься!
Поезд начал тормозить… Заскрежетали тормоза… Остановился.
Валя открыла дверь, выглянула, огляделась… Спустила подножку,  обернулась:
– Иди!
Тоня скользнула к ней:
– Спасибо! – потянулась поцеловать в щеку…
– Да иди уже, – грубовато оттолкнула Валя. – Стоянка маленькая…
Тоня спрыгнула на платформу. Оглянулась. Валя стояла в дверях, смотрела куда-то в сторону.
Тоня быстро пробежала глазами по окнам. Все окна были темными, в тамбуре за Валей – никого.
Поезд тронулся. Тоня махнула рукой. Валя ответила – коротко, флажком. И закрыла дверь. Тоня осталась одна. Оглянулась.
Небольшое здание вокзала светилось редкими окнами. Вокруг было темно и пусто. Никто ее не ждал. Никто не шел за ней.
Она сумела обмануть.
Тоня взбодрилась, поправила сумку на плече и пошла к вокзалу, катя чемодан по неровному тротуару.
Шла быстро. Уверенно.

А дальше произошло то, чего она не ожидала…
Удар был неожиданным. Резким. В спину.
Она пролетела вперед, упала, проехала щекой и руками по асфальту…

Придя в себя, приподнялась, села. Посмотрела на ладони – кожа была содрана в кровь. Осторожно стряхнула с ладоней налипшие камешки. Поискала глазами свои вещи. Чемодан валялся в стороне. Берет – рядом. Блеснула заколка.
Сумки не было.

Валя… Как она сказала: «Еще один…» Ей дали номер… Она позвонила… «Все любят деньги…» Предательница! Виталия подсунула… Значит, Генрих Осипович… «Я хорошо плачу…» Нашел, таки…

Тоня с трудом поднялась, посмотрела по сторонам. Пусто. Темно.

Поморщилась. Слеза обожгла содранную щеку.
Представила себя со стороны – нелепую, побитую, с пустыми руками.
Но живую!
И она улыбнулась сквозь слезы.