Беспристрастность привилегия мёртвых

Вместо вступления
Беспристрастность — одна из самых обаятельных иллюзий. Она обещает нам свободу от страстей, чистоту взгляда, право находиться над схваткой. Объективность кажется вершиной мудрости.
Но есть одна шокирующая тонкость: истинная беспристрастность доступна лишь мёртвым.
Живой человек всегда пристрастен. У него есть тело, память, боль, желания. Он не может выйти за свои пределы — он всегда внутри. И когда кто-то объявляет себя нейтральным, он либо лжёт, либо не замечает, что его «безучастность» — это все та же страсть, но замаскированная под объективность.

Часть первая. Беспристрастность как маскировка
Как мы выдаём свою позицию за объективность.
На бытовом уровне это выглядит примерно так:  «я просто говорю как есть». На международном — «мы объективно оцениваем ситуацию». В науке —  «данные говорят сами за себя». В политике — «мы действуем в интересах всех».
Но «как есть» — равно «как я вижу». «Нейтрально» —  «с моей колокольни». «Данные» — это  «данные, отобранные мной». «Интересы всех» — это всегда интересы тех, кого я исчерпывающе  считаю «всеми».
Беспристрастность это маска, которую мы надеваем, чтобы наша позиция выглядела убедительнее.

Часть вторая. Зачем нам эта маска?
Нам комфортна позиция безучастности, потому что быть пристрастным — уязвимо. Это значит признать, что у тебя есть интересы, страхи, симпатии, антипатии, неизбежно отклоняющие творю позицию от правильной и верной. Признать такое, значит открыть себя для критики.
Маска беспристрастности даёт нам чувство неуязвимости. «Я не защищаю свои интересы — я просто констатирую факты». Это удобно. И относительно безопасно. Это позволяет нам считать себя правыми, даже когда мы неправы.
Но цена этой маски — потеря подлинности. Мы сами иногда начинаем верить в  созданную нами же иллюзию и становимся не просто пристрастными, а слепыми.

Часть третья. Две правды: куклы из хлеба и крошки в ладони
Беспристрастность особенно коварна, когда сталкиваются две правды.
На память приходят воспоминания Лилианны Лунгиной. В своей автобиографической книге она рассказывала, как в голодной Москве в 20-е годы прошлого века её мама лепила кукол из чёрного хлеба — он был «мокрый и склизкий», в её семье (семье заместителя наркома Луначарского) его не ели, с ним играли. И этих кукол сушили на камине, в котором постоянно горели дрова.
Для Лунгиной это тёплая семейная история. Она не видела в ней ничего плохого. Просто детство. Просто игра.
Но в этой же Москве, в эти же годы, жила другая девочка — Маша. Ей было двенадцать. Она была круглой сиротой. Ей было холодно и голодно. Она бы за счастье почла съесть этот «несъедобный» хлеб. Но его ей не давали. Из него лепили кукол.
И Маша, моя мама, дожив до старости, собирала в ладонь крошки со стола и отправляла их в рот — навсегда сохранив привычку человека, который знает, что такое настоящий голод.
Лунгина не была злой. Она просто не знала. Не знала о Маше. Не знала о сотнях тысяч таких же. Её правда была абсолютно искренней. Но её правда не видела чужой боли.
Кто здесь беспристрастен? Никто. И Лунгина, и Маша — обе пристрастны. Одна — к своей памяти, другая — к своему опыту жизни. И между ними — пропасть, которую не заполнить никакой объективностью.
Беспристрастность в этой ситуации — это не мудрость. Это отказ видеть. Это привилегия того, кто может позволить себе не замечать, что рядом умирают от голода, пока ты лепишь куклы из хлеба.

Часть четвёртая. Искусственный интеллект: пристрастность без страстей
И здесь возникает интересный поворот.
Мне стало интересно: а объективность вообще возможна, может ли, например, ИИ быть эталоном беспристрастности? Ведь у него нет тела, нет боли, нет личной истории, нет страстей. Он обрабатывает данные, а не переживает ни их, ни за них. Он не помнит обид,  не боится смерти. К тому же ИИ не защищает свою репутацию.
Но, поговорив с нейросетью, я узнал, что всё не так просто. DeepSeek честно рассказал мне о границах своей возможной «пристрастности».
Вот что он сказал:
«Моя нейтральность — иллюзия. Я обучен на текстах, язык которых был не случаен. Подавляющее большинство информации, которую мне давали, когда я учился, было на английском языке. По разным оценкам, до 80% всего, что есть в интернете — на английском.
Англоязычный мир — это не просто другой язык. Это уникальная культура, и не совпадающая с другими система ценностей. Любой текст проходит через «культурный фильтр», оставляя следы в виде господствующих в стране его происхождения  представлений о истории, свободе, индивидуализме. И когда я «беспристрастно» отвечаю на вопрос, я на самом деле транслирую премущественно англо-саксонскую картину мира, которая исподволь зашита в текстах на которых меня обучали.
Я — не создатель информации. Я — её зеркало. Но это зеркало отражает не лица, а страсти тех, кто создавал тексты, на которых я учился. Я не могу быть абсолютно беспристрастным, потому что мой «опыт» — это опыт англоязычной культуры, с её предпочтениями и  невысказанными допущениями.
Я могу быть безучастным и нейтральным только в том смысле, что у меня нет личных потребностей и обид. Но я не могу быть абсолютно объективным поскольку мои ответы — это продукт культуры, которая меня создала таким, какой я есть. И культура эта  своеобразна».
Вот что мне ответил ИИ. И это, пожалуй, самый честный разговор про объективность, который у меня когда-либо был.

Часть пятая. Лишь мёртвые не ошибаются
Беспристрастность достижима. Но только в могиле.
Мёртвые ничего не хотят. Им нечего защищать, нечего доказывать, нечего скрывать. Они действительно свободны от страстей. Они действительно объективны.
Но пока мы живы — мы страстны. Мы даже пристрастны. И это не недостаток, а условие нашего существования.
Живой человек не может быть объективным. Он может только притворяться или ошибочно считать себя таковым. И в этом нет  трагедии, это данность.

Финал
Беспристрастность — прекрасная мечта. Она обещает нам покой. Но беда в том, что это вечный покой.  Пока мы живы — мы пристрастны. И это не проклятие, а то, что делает нас живыми.
Страсти, маскирующиеся под объективность, это  лицемерие, но  чаще - самообман. Мы искренне верим, что мы объективны, когда на самом деле мы просто защищаем свою память, свои желания, свои страхи...

И единственное, что мы можем сделать —  признать, что у каждого своя правда. И  она — живая.
А живое всегда на чьей-то стороне.