Бибихин. Чтение философии. Pro et contra

    Часть 1

Если уж «мысль изреченная есть ложь», то в чём вообще смысл и ценность текста? И если бы письменность не была изобретена, разве мысль не развивалась бы, разве не было бы традиции духовных, религиозных, философских учений? Ведь ни Христос, ни Будда, ни Лао-Цзы не писали книг. Или если бы Четвероевангелие Нового Завета, Палийский Канан вкупе с ранними текстами Абхидхармы и Дао Дэ цзин были утеряны, то христианства, буддизма и даосизма не существовало бы? Не мню. У Бибихина есть длинный пассаж о том, что интерпретация текста и его возможные развития, понимания, переложения и перетолковывания заложены в самом тексте; что слово и буква аморфны, а мысль неизменна; что если даже текст тысячу лет сохранялся, не подвергаясь порче до последней йоты, то это не значит, что он будет прочитан так же, как и в день его написания, ибо изменился не только читатель, но и само чтение (см. В.В. Бибихин. Чтение философии. СПб., 2009, стр. 7-11). Итак, текст – это не буквы, слова, предложения, страницы, грамматика, ритм и проч., но текстом каждый раз становится то смысловое содержание, которым снабдил свои слова автор, и то их (этих слов) прочтение, которым наполнил их (эти слова) читатель. Текст – это мера общения, коего посредством знаков и символов достигают разумы, разделяемые временем, расстоянием, условиями и способом своего существования, формой коммуникации и прочими разделителями, которые одним словом именуются состоянием грехопадения; текст – это беседа двух, ибо, сколько бы ни было участников, момент беседы составляют лишь двое, хотя таких параллельных моментов может быть сколько угодно.
 
(Хотя Бибихин хочет считать, что текст – это не одно определённое прочтение, а сумма всех возможных прочтений и толкований. Но тогда я не понимаю, чем одна мысль отличается от другой. По сути, оно, конечно, так и есть, если имеется в виду Божественная мысль, но когда речь идёт о земном мышлении, то разница, видимо, всё-таки существует, ибо если бы было не так, то нам и разговаривать было бы не о чем, да и размышлять, собственно, тоже.)
 
Следовательно, [должна быть] традиция, а иначе хаос, reductio ad absurdum (поэтому и школа, парадигма аутентичного мышления, отсюда же и понятие ереси, избирательного извращения). Тогда напрашивается вопрос: возможна ли традиция без текста и чтения. Очевидно, да. Мы говорим о Православии, что это Священное Писание и Священное Предание, сиречь весь корпус Учительных книг, прочитываемый в духе непрерываемой жизни Церкви. Проще говоря: есть только Один Текст, Один Читатель и Одно возможное Чтение – это Святой Дух, ибо Бог – Единственное Существо не подвластное никакому изменению; и тот читает истинно, кто читает во Святом Духе, (или что суть то же самое – в ком читает Святой Дух). Всё прочее – от человеков, естество коих со времён грехопадения испорчено страстями по греху, и всё в них стало удобопреложным, всё изменяемо, тленно, ничто не тождественно самому себе, ни тому, чем было, ни тому, чем должно было стать.
 
 Вот, что говорит сам Бибихин: «Событие мысли включает, между прочими, то, что текст, скорлупа этого события, будут читать, и будут читать по-разному, и о нём будут спорить, и чтение, и разночтение, и спор входят в событие мысли». В этом-то и есть коренное отличие философии от богословия (понимаемого именно как изъяснение божественных глаголов в духе и разуме Божием). Философ ищет истину, неизбежно подменяя её собой, собственным суждением и разумением. А богослов, истинный богослов – это тот, кто Истину обрёл, и сам стоит в Истине, и всё, всякое явление чувственное, и все феномены психики, и всё познание умозрительное воспринимает в подлинном свете, которым просвещает его разум живущая в нём Истина, имя которой Сын и Логос Божий. И не нужно здесь вспоминать о словах Павла, что, мол, «надлежит быть и разномыслиям между вами», ибо он говорит далее, что это необходимо, для выявления сильнейших, совершеннейших, искуснейших (1Кор.11:19), сиречь духовнейших, а не интеллектуалов, мыслителей и риторов, ибо без духовного разума всё сие сор, уметы, как говорит он же. И здесь конец разногласиям, ибо далее уже идёт противление Богу.
 
Для чего Господь три года ходил, сиречь жил с Апостолами? Не для того ли, чтобы дать традицию чтения и того Писания, которое ещё не было написано, и того, которое уже было дано ветхому Адаму во Израиле, народе Божием? Господь учил их жить по воле Божией, чтобы их разум мог воспринимать Божественную мысль; чтобы в Себе Самом дать им Ум Божий, открывающийся в разуме человеческом Святым Духом, благодатью, получаемой в дар делателями Заповеди любви. Итак, разномыслия, разночтения и все прочие «разно» имею место быть и неизбежны до тех пор, пока радиальные лучи человеческих душ, продолжая своё движение в вещественных телах, сходятся в Центре сферы их бытия и Источнике их существования, Боге Истинном. Но чем ближе к Нему, чем ярче свет Его познания, чем чище ум и сердце подвижника, чем более становится он сосудом Божественной любви, тем меньше различий, разделяющих его с братом и ближним, с любым человеческим существом, а не только с равными по степеням духовного совершенства, ибо любовь не взирает на лица, и всех принимает в своё сердце, как собственных детей.
 
И чем же тогда является это «событие мысли» Бибихина, которое ведёт к разделениям, спорам, разночтениям, утверждению каждого разума в себе самом? На чём сойтись и примириться этому бесконечному обособлению и разлиянию многообразия различий разумения [относящегося до «единого на потребу», ибо о чём же ещё мыслить или спорить]? Ведь если мысль, как говорит Бибихин, «вещь …верная себе, а не букве», а текст – событие мысли, то в разночтениях мы имеем одну и ту же мысль или это уже совсем иные события? Если я слышу или читаю чьё-то рассуждение или высказывание, подобное моей собственной мысли, то я и согласен с ним равно до тех тор, пока эта мысль не начнёт раздваиваться, а дальше я говорю, что речь пошла уже о чём-то другом. В этом мiре истинное многообразно, но Абсолютная Истина одна. И всё дело в том, как мы судим об этом многообразии истинного, пребывая ли умом в Абсолюте, или несомые течением бесконечно меняющегося мiрского разнообразия не истин, но нашего о них разумения. Если ум не встал на твёрдое основание Божие, то в этом тленном существовании он не может обрести себе никакой незыблемой опоры ни вовне, ни внутри себя, но всё зыбко, преходяще, изменчиво, мерцает и ускользает.
 
Так в чём же ценность текста как «события мысли», включающего всё бессмысленное многообразие разномыслия и разнообразие новых прочтений? В чём значение текста, если он не даёт мне не просто устойчивой парадигмы, но парадигмы, всё возможное разномыслие и все «новые» откровения и познания незатруднительно вбирающей в себя и себе усваивающей? Мне известен лишь один такой Текст. Это текст Нового Завета, текст, совершающий с умом читателя божественную перемену, которую традиция именует покаянием. Это единственный Текст, который подлинно является Собеседником, с которым читатель вступает в живое общение, ибо слово «живое» в истинном и предельном смысле подразумевает личное бессмертное Существо, имеющее в себе самосущий и неиссякаемый источник жизни. А то многообразие разномыслия, о котором радуется Бибихин, ассоциируется у меня только с одним словом – тление. Ну, как говорится, о вкусах не спорят: кому «благоухание Богу» и «запах живительный на жизнь», а кому «запах смертоносный на смерть, 2Кор.2:15,16», и сие есть дело нашего произволения [приводимого в благое устроение жительством по Заповеди].  Аминь.

   18 марта 2012. Воскресенье, Великий Пост.


 Часть 2

Бибихин говорит: «Другого способа понять событие нет: участвовать в событии. Что значит участвовать? Быть событием». То есть, моё подлинное участие в бытии ограничивается мной самим. Я участвую в себе, и я есть подлинное событие. Но кто может утверждать, что он подлинно и истинно, абсолютно понимает самого себя? И к чему бы тогда эти призывы: Познай себя. И обещания в этом самопознании познания абсолютно всего, Бога? Итак, быть событием, означает, познавать (понимание мыслится тождественным познанию, или нет?) себя? Но как? И здесь пути всех, устремившихся к абсолютному Знанию, расходятся. Здесь начало Веры. Нас, христиан, Бог призвал к пределу познания в совершенном, предельном для нашего естества соединении с Подлинным Бытием, сиречь с Ним Самим. Это соединение и будет означать отождествление познающего и познаваемого, субъекта и объекта познания. Однако мы исповедуем ипостасное бытие и существование, верим в личность человека и личность Бога. Но ведь личность не сообщаема (Дунс Скот). Каков же образ соединения Личности Творца с ипостасями твари? Единство воли и действия. Посредством чего? Посредством исполнения Заповеди. Непостижимый и неизъяснимый Бог-Любовь являет нам свою сущность как Заповедь (конечно, Он в первую очередь являет Себя как Личность в ипостаси Сына, Который и даёт Заповедь как проявление Божественной сущности – ведь в Любви сущность и действие суть одно).
 
Сущность непознаваема, но проявление нетварной сущности в тварном существовании подлежит познанию посредством полнейшей гармонизации себя, познающего с Законом этого (Своего! Ибо в чём разница законов физических и Закона существования? Первые объективны, а второй даётся мне лично; те являются структурой материального мiра, а этот составляет структуру личности, скелет, так сказать, тела вечного) существования, Заповедью любви. Жизнь по Заповеди, или делание Заповеди суть единственный путь энергийного соединения с Божеством. Итак, подлинное понимание события лежит через обожение. Подлинное участие в событии – святость. Здесь присутствует некая тавтология: участие в событии. Событие, со-бытие, совместное бытие – это и есть участие в бытии. Если конечное и ограниченное не есть подлинное бытие, то свою подлинность и полноту оно обретает в со-бытии с абсолютным. Когда это случается? Где мера того, что вот здесь ещё – конечное и тленное, а вот отсюда – тождественное абсолютному? Только во мне. Здесь нет количественных показателей (если речь идёт о самом делании) и критериев качественной перемены, перехода в инобытие (если мы ищем их для внешнего наблюдателя, для научного, так сказать, взгляда), а для моей собственной души – это не только совесть, но и ещё нечто, ощутимо переживаемое, или хотя бы однажды пережитое – опыт благодати, и как плод сего – надежда, упование, достигающее несомненности, но это уже не предмет физики, это жизнь веры. 
 
Есть только один контролируемый ориентир (параметр) – это состояние моей воли, точнее её вектор. Ибо у воли всего два «фиксированных положения», две возможные направленности, символические именования* которым не счесть: Свет и тьма, Полнота и недостаточность, Истина и ложь, Бог и диавол, Благо и зло, и проч. Почему так много? Потому что Единое-по-сущности имеет многообразное действие во множественном существовании Им сотворенных и от Него отделившихся существ. Итак, мера адекватности моего понимания себя как со-бытия есть степень моей святости. Неправильно говорить: степень соответствия моего произволения Божественной воле. Ибо, как уже было сказано, оно либо соответствует, либо нет. Есть лишь мера ревности, мера усердия, величина подвига, размер трудов и усилий, которыми я изъявляю своё благое произволение быть  угодным своему Создателю. И это есть мера моего соучастия в Божественном бытии? Конечно, нет, ибо всем этим я лишь напрягаюсь понудить Истинное Благо отверзть врата Своего милосердия, сообщаю Ему о своей нужде и желании быть общником той Полноты Бытия, которая может быть обретена мною лишь в получении Его благодати, ибо благодать – это и есть способ со-бытия человеческой ипостаси Единому в Трех ипостасях Богу**.
 
   *) Азъ, невежа, написал было: «символических именований», но программа разгневалась, потребовала именительного падежа (тогда почему «Не счесть алмазов в каменных пещерах» Садко?). Повинуюсь, хотя на мой слух это звучит менее ясно, чтобы не сказать менее грамотно. Или всё дело в привычке? И как считает всё тот же Бибихин, через пятьдесят лет, как бы я не пыжился, все мои текстуальные излияния станут жутким архаизмом? Трудно найти причину для надежды на противоположное. Тогда в чём смысл всех этих письменных стараний (даже страданий)? Утешаю себя мыслью, что Господь вменит мне сие в нечто подобное тени тех упражнений, коими спасали душу отцы, занимая свою страстную экзистенцию плетением верёвок и всяким иным рукоделием. Хотя, конечно, и от опыта, и от рассуждения приходится признать большую степень лукавства в подобных мыслях, ибо сказано: «Кто не собирает, тот расточает» (см. Мф.12:30), чему и мы повинны в своём многоглаголании.
 
   **) Это не подлежит обсуждению, ибо здесь не о чем дискутировать: кто вкусил, тому ведомо, тот познал ум Христов, а кто упражняется в умозрительных построениях, оттачивая логику и диалектику дискурсивной мысли, тому Бог в помощь, о тех надлежит молиться, не даст ли Всеблагой Господь и им вкусить Себя по Своей милости, оросив сухую землю их плотского разума живой водой благодати Святаго Духа, да принесут плод покаяния во спасение своей души и жизнь вечную. 
 
 27.03.2012