Рассвет наступает в полночь. Гл. 1

Наступал рассвет.

Ночная темнота отступала медленно, неохотно, как отступали когда-то разбитые армии конфедератов. Начиная с едва побагровевшей полосы горизонта, там, за бескрайними полями, еще только собирающихся зреть, пшеницы и хлопка, тьма сменялась серо-синим предвестником начала нового дня.

Ни один лист на, казалось бы, вечном дубе не шелохнулся за эту ночь. И пока солнце неспешно подбиралось к горизонту, знаменуя новый день, дуб равнодушно принимал его, как данность.

Кроны громадного дерева, посаженного то ли прадедом, то ли прапрадедом Джеймса Гэллоуэя старшего днем дарили свежий полумрак их с Бэт обширной голубой спальне на втором этаже усадьбы. Это странным образом способствовало близости, когда они порой уединялись днем.

Впрочем, ни Джеймс, ни Бэт уже и не вспомнили бы, когда последний раз ложились в постель для того, чтобы не только поспать.

Одновременно тень разросшегося вширь и в высоту дерева, словно почувствовавшего простор, укрывала спальню детей Джеймса и Бетани, где все было не так, как на втором этаже. Хотя старые часы в гостиной отсчитывали время одинаково для каждого на ферме Гэллоуэев.

Когда же наступала ночь, и тени дуба, начинали медленно ползти по стенам спальни вместе с бледной луной, создавая иллюзию движения, Джеймс Гэллоуэй закрывал глаза и представлял, как пшеницей забиты его амбары, как телятся коровы, а из поросятника доносятся довольные повизгивания молочных поросят...

А в это время внизу спали Сэм, Крис и Джимми. И сон у ребят всегда был крепким. Работа на ферме — это не клацать счетами в лавке.

Разве что Джеймс Гэллоуэй младший, а проще говоря, — Джимми, по воскресеньям просыпался раньше всех. По крайней мере ему самому так казалось.

Сегодня Джимми разбудил скрипящий крик петуха. Только почему-то он послышался не из курятника, находившегося в примерно ста ярдах от открытого окна его спальни, а откуда-то сверху, словно петух умудрился каким-то образом забраться на чердак дома.

И Джимми проснулся даже не от кукареканья, а от, всплывающей из медленно уходящего сна мысли: «Зачем отец перетащил курей на чердак?»

Мальчик открыл глаза. Он лежал на боку, лицом к окну, затянутому серой выцветшей за много лет марлей. Кедровый гонт на чердаке и сосновые доски пола наполняли комнату тяжелым, сладковатым ароматом древесной смолы, масляной краски и сена. Запах так и не испарился после сухой, жаркой июньской ночи. Да он и никогда не испаряется. Разве что предрождественской ночью, когда запах свежей ели вперемешку с предвкушением запеченной, фаршированной яблоками утки из кухни просачивается в спальню.

Джимми обнаружил, что его правая рука откинута под подушкой, а левая... Левая — лежит в паху, там, где сейчас он чувствовал сильное напряжение. Пальцы нащупали его под исподней. Там снова было мокро и немного липко.

Джимми не удивился. Так случалось уже не раз. Он даже стал уже привыкать. Но все равно каждый раз было стыдно.

Поговорить об этом было не с кем. Старшие братья и без того поддевали его при всяком удобном случае. С матерью говорить о таком, конечно же, он не мог, а отец... а что отец? Отец был как та гора из книжки с картинками, про Моисея: неприступным, каменным и почти безжизненным.

Петух вдруг оказался в курятнике и прокукарекал громче, яростней, надрывистей.
«Чертов пересмешник», — подумал Джимми.

А птица, как будто издеваясь над мальчиком, внезапно заскрипела, повторяя скрежет ручной помпы. Но теперь звук доносился откуда-то совсем издалека.

На самом деле это мать качала воду, чтобы напоить скот и приготовить завтрак, ибо ветряк ни разу не шелохнулся за прошедшую неделю. А пустая водонапорная бочка днем раскалялась так, что хоть стейк на ней жарь.

Напряжение постепенно ослабевало. И это приносило облегчение.

Джимми поерзал на старом матраце, набитом прошлогодним сеном. Помнится, он же сам его и набивал. Заглянул под простыню. В свете зарождающегося утра прямо у его бедра синел выцветший от бесконечных стирок фабричный штамп мешка из-под муки.
Последние годы мама шила простыни из таких мешков.

Но где-то в глубине его памяти хранилось ощущение мягких, белоснежных льняных простыней; таких же нежных, как и ее прикосновения. Сэм и даже Крис иногда с тоской вспоминали их. У Джимми же эти воспоминания не вызывали тоски. Это были просто воспоминания.

Помпа снова заскрипела. Но мальчик окончательно проснулся и уже мог отличить пародию от реальности.

Конек крыши сарая, как ворота в рай из той самой книжки, вдруг озарился золотом восходящего солнца. Темно-зеленая листва «вечного» дерева уже не могла сдержать натиска света. Джимми прищурился.

Большие старинные напольные часы, в гостиной пробили полшестого. Оставалось не более десяти минут до того, как отец хриплым, но зычным басом где-то снизу крикнет: «Молитва через четверть часа!»

За это время семья должна была умыться, одеться и собраться в столовой, чтобы помолиться, позавтракать и отправиться на самое долгожданное событие недели — воскресную службу в First Baptist Church of Abilene.

Сколько себя помнил Джимми, он всегда ждал воскресенья.

Предвестником праздника был вымытый до блеска некогда белый, а теперь скорее серый Форд с большим, местами проржавевшим кузовом. Он пах машинным маслом и бензином. Он пах приближающейся поездкой в город.

Мальчик развернулся, лег на спину. Пружины заскрипели зло и громко так, что братья, спавшие «валетом» в дальнем от окна углу, тоже заерзали. Их кровать, большая, с витиеватыми узорами высокой металлической спинки, серо-синей, бесформенной тенью сейчас сливалась с голубыми стенами комнаты.

Голубыми, но уже выцветшими и обшарпанными, были доски и над фронтпорч, где одиноко качалось старое кресло-качалка, словно кто-то секунду назад покинул его. Бледно-голубыми были квадратные деревянные колоны, и резная ограда фронтпорч. Их из года в год вся семья, включая и Джимми, выкрашивала голубой лазурью. Так делали почти все в Техасе. Отец, дед, прадед и прадед прадеда, свято верили в предание не их отцов, что злые духи боятся голубого цвета. Лучше раз в год перед Пасхой потратить пару литров краски, чем потом пожалеть о том, что этого не сделал.

Ступени, ведущие к дощатому настилу, уже давно не красили. Но после дождя на них все еще можно было различить потрескавшиеся огрызки белой краски.

Кресло-качалка, в котором отец каждый вечер перед вечерней молитвой курил свою сигару, а мать иногда позволяла себе отдохнуть, представлялось Джимми чем-то вроде, как сказал бы пастор Якобс, «лоном Авраамовым». Впрочем, ни мать, ни отец долго не засиживались на «лоне».  Хотя, на защищенном от злых духов месте, они, наверное, чувствовали себя в безопасности. Чувствовали себя дома...

Джимми откинул простынь, озираясь на спящих братьев, медленно встал с кровати и тихо, стараясь не разбудить, пересек комнату, подошел к эмалированному тазику у двери, возле которого на тумбе возвышался белоснежный фарфоровый кувшин и накрахмаленные вафельные полотенца, ровно, край в край, развешенные по трем деревянным перекладинам, забавно вращающимся если с них стягивать полотенце.
Теплая вода наполняла его маленькую ладонь, струилась сквозь плотно сомкнутые пальцы и успокаивала раны от лопнувших мозолей, которые жгли вчера и будили каждый раз, как касались грубой шершавой мешковины.

Джеймс пару раз плеснул себе в лицо, осмотрел руки. Под ногтями заметил тонкие черные полосы.

Он тер их жесткой щеткой из кабаньей щетины до тех пор, пока из-под ногтей не выступила кровь. Но так и не смог до конца извлечь всю грязь.

Оставив надежду, еще раз ополоснул руки. Кровь предательски выступала. Он слизнул ее с большого и указательного пальца.

Вытирать полотенцем не стал. Вернулся к кровати и украдкой отер руки и лицо простыней. Кровать снова предательски заскрипела, несмотря на все усилия присесть как можно тише.

— Какого черта, Джимми?! — Сэм приподнялся на локтях, еще сонным взглядом осматривая спальню.

— Какого черта?! — вторя брату, пробубнил Крис...

— Молитва через четверть часа! — раздался голос отца, примиряющий всех и вся, решающий все противоречия, выносящий вердикт.

Братьев застыли, переглянувшись.

Начиналось утро...

Некогда белая, а теперь сероватая рубаха из грубого хлопка, которую Джимми торжественно вручили в виде подарка на День рождения год тому назад, была уже мала в рукавах и плечах. Зато мама тщательно накрахмалила воротничок. Он хрустел, пока Джеймс Гэллоуэй младший спешно застегивал пуговицы. Последняя, у самого воротничка, далась ему с особым усилием.

До него эту рубаху носил Крис. А до Криса — Сэм.

Идеально выглаженные чугунным утюгом на углях шерстяные брюки тоже носили до него и Сэм, и Крис. Теперь их края едва доставали до лодыжек. И даже ослабленные подтяжки не особо помогали.

Зато темно-синий галстук из рэйона блестел на солнце как настоящий шелк и выглядел просто шикарно, хотя шелку и в подметки не годился. Зато он был таким взрослым! Этот подарок отца на Рождество 1929 года казался Джимми знаком отличия, билетом в закрытый мир взрослых.

Черные, начищенные гуталином до блеска, ботинки давили пальцы, слишком накрахмаленный воротник сдавливал шею, а штаны уже давали испарину между ног. Видимо поэтому при каждом удобном случае он старался оттянуть паховый шов, чтобы, как он сам это называл, «подышать там».

Ровно через пятнадцать минут Джимми, вместе с братьями, уже сидел за старинным дубовым столом, который стоял на этом месте, казалось бы, еще до самого дома. То есть, до того, как прадед Джимми, Сэмьюэль Гэллоуэй, рожденный в году 1842 от Рождества Христова, в четырехлетнем возрасте был привезен своим отцом в только образовавшийся штат Техас вместе с матерью его Сарой и старшей сестрой Ребеккой. С чего по сути и началась история фермы Гэллоуэев.

Немой свидетель былого богатства и изобилия теперь стоял уставшим и угрюмый.
Отец глянул на сыновей. Складывая руки в молитве, он заметил про себя: «Сэму скоро понадобится бритва».

Пытаясь подражать пастору Якобсу, Джеймс Гэллоуэй старший торжественно произнес:
— Помолимся.

Джимми, наклонил в нарочитом благоговенье голову. Уперся локтями поудобней в столешницу.

Дуновение ветра принесло запах бензина, странно переплетающегося с таким редким запахом кофе и домашнего масла из маминой кухни.

Запах был таким вкусным, что Джеймсу хотелось немедленно схватить кусок булки, намазать маслом, нагромоздить на нее яичницу, бекон, полить это все майонезом, который мама делала в праздники и по воскресеньям, и уминать это все, словно завтра наступит конец света.

— Отец наш Небесный! Благодарим Тебя за хлеб, который Ты дал нам сегодня. Благодарим Тебя за то, что в мире, здравии, благополучии и спокойствии пребываем мы, твои дети, вчера, сегодня и, с Твоей помощью, — завтра. Молим Тебя простить все прегрешения наши, вольные и невольные, и благословить еду на этом столе, которую Ты от неизреченной милости Своей даровал нам сегодня. Аминь.

— Аминь, — повторил Джеймс и уперся взглядом в громадные, почти черные, узловатые пальцы отца.

Они взяли тарелку и протянули ее навстречу почти таким же пальцам матери.

Так было каждое утро.

Джеймс сглотнул слюну, перевел взгляд на яичницу. Ее убавилось ровно на половину. Тарелка Сэма взлетела в то же мгновение как отцовская — опустилась на стол.
Пришла очередь Кристофера...

Бекон пах так, что Джеймсу пришлось украдкой утереть рукавом слюну, пока отец неспешно и обильно поливал свой завтрак домашним майонезом.

Сэм и Крис держали вилки наготове, как держали свои штыки солдаты генерала Джона Белла Худа при Франклине.

Из уроков воскресной школы он запомнил и генерала Худа, и Франклин.

Пастор Якобс много и подробно описывал события гражданской войны, особенно если кто-то в классе его к этому подталкивал.

Дети быстро уловили, что вместо того, чтобы слушать бессмысленные цитаты из Священного Писания, старого и наивного пастора Якобса всего лишь одним их вопросом можно было легко увести в увлекательные рассказы о том, как герои юга боролись с «исчадьями ада», с этими «гнусными янки». Именно так и никак иначе называл пастор Якобс северян.

Сегодня «Худ» не спешил с отмашкой.

Джеймс Гэллоуэй старший со спокойствием сфинкса нанизывал жирный кусок бекона на вилку. Отправив его в рот, он тем самым дал сигнал, что остальные могут начинать есть.

Мама еще не успела и присесть как гостиная наполнилась скрежетом вилок о семейный фарфор, который доставался из старинного дубового серванта только по большим праздникам.

Сегодня его достали. А значит сегодня было не обычное воскресение.

День отцов на ферме Гэллоуэев, с некоторых пор, отмечался особенно торжественно. Джеймсу же нравилось в этом празднике то, что ложиться спать, в этот день, можно было не как в обычное воскресенье — в девять, а в — десять вечера.

Позавтракав, мама заколкой прикрепила каждому из сыновей красную розу. Папе же на лацкан его серого парадно-выходного пиджака она особо тщательно прикрепила цветок белой розы.

Уже при входе в церковь такую же Джеймс заметил и на ее платье.

***

Башня Первой Баптистской Церкви в Абилине была такой высокой, что Джимми приходилось каждый раз задирать голову, чтобы увидеть ее крышу. А смотреть на башню доставляло ему особое наслаждение. Почему? Во-первых, она была очень высокой. Такой высокой, что упиралась в небо. Ему казалось, что если бы Бог захотел, то мог бы легко по ней спуститься к людям. Во-вторых, ее окна напоминали бойницы форта конфедератов. И, порой, он представлял себя, стреляющим из ружья в толпу варваров-янки на самом верху башни. А в-третьих, его манила загадка: что там? Как все устроено внутри? Кто и как звонит там на такой высоте?

При этом само несимметричное расположение башни относительно здания церкви создавало иллюзию шаткости или перекоса. Казалось это не здание удерживает башню возле себя, а наоборот, — башня держит здание церкви. Словно церковь опирается на нее, не в силах устоять.

Так лошадь, сгибая колено передней ноги, сначала приседает на колено, а потом, мощное жилистое тело рушится наземь всего лишь от немощи одной из четырех ног.
И Джеймсу, каждый раз, казалось, что это здание может рухнуть в любой момент. Только убери башню. Но башню никто не убирал, и церковь стояла.

И стоит до сих пор...

А воротник впивался в шею так безбожно больно, что Джеймс опустил голову, украдкой потирая затылок и шею. Мать держала его за руку.

Толстый, грузный и неповоротливый пастор Якобс с отвратительным, прыщавым румянцем на щеках и маленькими голубыми глазками, постоянно бегающими по головам прихожан, словно прожектор, возомнивший себя богом, что-то долго рассказывал о «храме тела».

Пастор то и дело, впопад и невпопад, восклицал «Аллилуйя!», вознося маленькие, белые, пухлые ручки к небесам, а, затем, с чувством выполненного долга осматривал прихожан, как актер в театре осматривает тьму зрительного зала, ожидая либо сопереживания, либо крушения.

Джимми не собирался ни сокрушать Якобса, ни аплодировать ему. По правде говоря, ему было все равно.

Все время, пока продолжалось это представление Джимми смотрел на белокурые пряди шелковистых волос девочки, сидящей двумя лавами впереди.

По сути ради этого он последние полгода и мечтал об этом воскресенье. Хотя если бы его жгли на костре инквизиции, то и тогда бы он в этом не сознался.

А девочка зачем-то постоянно поправляла свои волосы.

Тонкое белоснежное запястье на мгновение погружалось в водопад шелковистых волос, а затем выныривало, обнажая маленькие пальчики с аккуратно обстриженными ноготками, из шелковистых, светлых, как неспелая рожь, прядей куда-то к хрупким плечам... Исчезало, как наваждение, как сон...

Девочку звали Кэт. Кэтрин. А если быть точным, то – Элизабет Кэтрин Джонсон. Но все звали ее Кэт.

И она была для Джимми сейчас единственным живым человеком в этом, соборе... Разве что кроме матери, которая с завидным постоянством оглядывала все семейство на предмет благопристойности и уважения.

Пастор Якобс в очередной раз возвысил голос:

— «И вы, отцы, не раздражайте детей ваших, но воспитывайте их в учении и наставлении Господнем».

Легкий шум пронесся по залу церкви.

«Что бы значили эти слова пастора? Выпороть сына за непослушание — святой долг отца! А как иначе? Воспитание и заключается в том, чтобы пороть и поощрять. Это и есть «наставление Господне! Раздражение?! Разве у ребенка бывает раздражение?..»
 На самом деле паства была снисходительна к старому Якобсу. Она уже лет пять как не особо прислушивалась к тому, что проповедовал пастор, в надежде вскоре увидеть на его месте молодого и «перспективного». Слухи о переизбрании ходили давно. Поговаривали, что Патрик Браун вполне устроил бы общину.

И, забегая вперед, следует заметить, что в году 1940, пастору Якобсу таки присвоили пастора-эмерита, заменив его на пастора Брауна — моложавого, подтянутого и улыбчивого, хоть и янки из Орегона, который общине сразу же пришелся по душе, благодаря своей учтивостью с дамами и твердым пожатием руки.


Но почему-то именно сейчас по спине Джеймса пробежали мурашки.

Ему показалось странным, что в тридцатиградусную жару здесь, в этом громадном зале было прохладно и даже холодно. То ли от предчувствия будущего, то ли от переживания прошлого...

Потом все много и долго пели.

У Джеймса никогда не было ни голоса, ни слуха. Поэтому он просто открывал рот и шепотом, постоянно сбиваясь, произносил слова, смысл которых не понимал и понимать не особо стремился.

Он ждал. Ждал, когда маленькая головка, обрамленная волнами белокурого шелка, обернется, и ослепит его взглядом небесной голубизны.

Так ему представлялось в его снах, в его мечтах...

Почти так и было.

В своем воздушном белом шелковом платье, едва прикрывающем ее острые коленки над белоснежными гольфами, она вставала, и, держа своего отца за руку, шла по проходу между лавами.

Шла так грациозно! Так непринужденно, что у Джеймса замирало сердце.

Хотелось смотреть на нее всегда.

Она казалась Джеймсу королевой, которая снисходительно взирает на своего подданного.

Справедливости ради стоит признать, что так, по сути, оно и было. И на то были основания.

Отец Элизабет Кэтрин Джонсон — единственной наследницы миллионного состояния — был нефтяным магнатом, и одним из самых богатых людей Техаса.

В самый удачный момент этот лысоватый, поджаристый сорокалетний, бизнесмен, вдруг решил купить клочок земли в этом штате. И не прогадал. Из клочка земли, ему потекли сотни тысяч долларов. Нефтяных долларов.

Видимо он и сам не осознавал природы происхождения своего богатства, но, из последних сил пытался выжать все, что ему чудом подкинула судьба.

Церковь баптистов отвечала ему взаимностью.

А Кэт, проходя мимо Джимми, в какой-то момент поднимала томный взгляд.

На секунду... буквально на секунду, смотрела мальчику прямо в глаза, и... не выдав ни малейшего интереса, опускала головку, словно он был витражом в соборе — ярким, красочным, но всего лишь витражом, отражающим, а не излучающим свет.
И все же, именно ради этого взгляда Джеймс Гэллоуэй младший вот уже который месяц так ждал воскресенья.

Он и не мог представить, что именно эта воскресная служба окажется роковой для него.

В честь Дня отцов церковь устроила барбекю.

Джимми издалека наблюдал как отец ловко, подбрасывая высоко вверх стейк, ловит его лопаткой, и укладывает снова на решетку гриля.

Крис, стоящий рядом, пытался повторить трюк отца, но добротный кусок мяса слишком высоко подлетел, пару раз перевернулся в воздухе и упал на траву, минуя лопатку Криса.

Джимми расхохотался. Что-то подобное он видел в кино знаменитого Чарли Чаплина.
Уже ближе к полудню подъехал Ли Йорк — мэр города Абилина.

Его черный громадный Buick Eight остановился напротив центрального входа. Водитель мгновенно выскочил, оббежал автомобиль спереди, и почтительно, кажется даже с поклоном, открыл заднюю дверь.

  Грузный мужчина лет пятидесяти в льняном костюме цвета созревшего хлопка и залихватской белой панаме, неспешно выбрался из машины. Огляделся, словно видел Первую баптистскую церковь Абилина в первый раз, удовлетворенно кивнул водителю, и, неспешно проследовал в здание.

При входе снял панаму, оголив заметную лысину.

Каким-то чудесным образом пастор Якобс оказался в этот момент на пьедестале.
Наиграно радушно, широко раскинув руки, грузный толстяк направился к мэру, пытаясь изобразить то ли восторг, то ли благоговенье.

Когда они оба вышли на задний двор церкви, где кипела жизнь: мужчины стояли в ряд у жаровни, женщины, второпях, ставили на длинные дощатые столы, уже покрытые льняными скатертями, кувшины с лимонадом, домашние пироги и дымящиеся стейки с кровью, а дети играли в салки.

Мистер Йорк приветствовал всякого крепким рукопожатием, словно знал каждого лично. Справлялся о здоровье детей и жен...

Мужчины, завидев мэра, забыв о стейках и сосисках, долго жали ему руку, словно соревнуясь, — кто дольше. Джеймс Гэллоуэй старший был в их числе.

Йорк задержался:

— Сэм все еще проказничает? — широко улыбаясь, спросил он отца.

Полгода назад Сэма Гэллоуэя задержала полиция, когда тот, тайком, пытался пройти в кинотеатр без билета на премьеру «The Virginian». Тогда впервые показывали этот фильм c невероятным звуком, и весь Абилин ломился в кинозал, словно в Ноев ковчег.

— Нет, сэр. — Коротко ответил Гэллоуэй.

— Это радует, — мэр еще раз встряхнул в рукопожатии руку Гэллоуэя и, не сменяя улыбки, обернулся:

— Мистер Джонсон! По запаху чувствую — сегодня отменное жаркое грозит всем нам!
Мистер Джонсон снисходительно качнул головой.

— Пустяки! Я давно уже обещал Кэтрин веселый уик-энд.

Оба расплылись в благодушной улыбке, глядя друг другу в глаза.

Джеймс Гэллоуэй старший вернулся к жаровне. Сегодня он больше не показывал «фокусов» со стейком.