Свобода

Тайга не прощает ошибок.
И уж тем более она не прощает                надежды.



Когда Степан и Гришка вырвались из ИТК строго режима под Красноярском, подняв на уши всю охрану, им казалось, что самое страшное позади. Ночи, пропитанные страхом, собаки  окрики и вертухаи, сменились дикой, глухой свободой. Но побег в сибирскую тайгу— это не шаг к жизни. Это сменa одного приговора на другой, где палачом выступает сама природа.



Первые три дня они просто бежали на север, путая следы и захлебываясь собственным потом. Еды не было. Копченое сало и пайковый хлеб, выменянные в бараке на золотые зубы умершего в марте цыгана, кончились на четвертый день.
А потом пришел гнус.
Сибирская тайга в начале июля — это не живописный пейзаж, это кипящий котёл из комаров, мошки и слепней. Густой, серый туман из насекомых стоял между деревьями. Вскоре у беглецов не осталось ни одного открытого участка кожи. Насекомые забивались в ноздри, уши, глаза. Лица беглецов превратились в сплошные опухшие, кровоточащие маски.
«Слышишь, Степа… они меня изнутри жрут…» — сипел Гришка, пытась вытереть со лба густую смесь из пота, крови и раздавленных комаров. Его глаза превратились в узкие щели, а губы раздуло так, что он едва мог связывать слова.
Дышать приходилось через тряпку, но мошка пролезала и сквозь нее. Укусы чесались так, что беглецы раздирали кожу до мяса, занося в раны гнилостную инфекцию. Тайга начала медленно растворять их заживо.



На седьмой день они вышли к зыбучим топям. Огромное, покрытое мхом и редкими чахлыми березками болото казалось единственным путем — входить обратно в бурелом, где можно было столкнуться с росомахой или медведем, у них не было желания.
 Шли гуськом. Степан — высокий, костистый, с остатками звериной выдержки шел впереди, проверяя путь жердью. Гришка, совсем ослабевший, брел следом, с трудом переставляя опухшие ноги.
 И тут произошло страшное. Гришка оступился всего на полметра от следа Степана.
Мох под его ногами лопнул с мерзким, чавкающим звуком. Жидкая, черная как нефть грязь обхватила его икры.
 — Степа! Степа-а-а! — взвизгнул Гришка, испуганно дернувшись.
 Это была его главная ошибка. Чем сильнее он вырывался, тем быстрее трясина затягивала его внутрь. За считанные секунды гибельная жижа поднялась до пояса.
— Не дергайся, дурак! Стой! — закричал Степан, разворачиваясь и протягивая ему длинную березовую слегу.
 Гришка вцепился в кусок березы онемевшими пальцами. Степан уперся ногами в более-менее твердую кочку и потянул. Но болото обладало страшной, нечеловеческой силой. Слега треснула и с сухим треском переломилась пополам.
Гришка откинулся назад. Болото уже сжимало его грудь. Смесь тухлой воды и торфа стала забиваться ему в рот.
— Степочка… миленький… не бросай… — хрипел он, выплевывая черную брызгающую грязь. Его глаза были полны дикого, первобытного ужаса.
Степан метался по краю кочки, но подойти ближе значило утонуть самому. Он смотрел, как его товарищ — человек, с которым они делили пайку и спали на одних нарах, — медленно уходит под землю.
В какой-то момент над поверхностью остались только вытянутые к небу, покромсанные мошкой руки. Потом пошла крупная отрыжка болотного газа, пузыри лопнули с тяжелым гулом… и наступила тишина. Мох над руками Гришки снова сомкнулся, будто там никогда ничего и не было.
Степан упал на колени. В его руках остался только обломок слеги да скользкая, вонючая, болотная грязь.



Два дня Степан шел один. Он потерял счет времени. Ему казалось, что он уже умер и блуждает по какому-то кругу ада. Голод стал глухим, ноющие раны перестали болеть, превратившись в сплошную зудящую корку. Он ел сырые грибы, жуков и грыз кору.
Вспышка надежды мелькнула, когда он услышал шум горной реки. Вода! Это означало шанс выйти к людям, к какой-нибудь заимке золотоискателей или поселку вальщиков леса.
Степан вывалился на галечный берег и упал лицом в ледяную струю, жадно глотая воду.
И в этот момент ветер переменился.
До него донесся тяжелый, пахнущий тухлым мясом и старой шерстью запах. Степан замер. Вода капала с его щетины. Спиной он почувствовал невероятное, подавляющее давление чужого присутствия.
Он медленно поднял голову.
На противоположном берегу, всего в двадцати метрах от него, из ивняка вышел медведь. Это был огромный, старый самец с плешивой от лишая шкурой и одним вытекшим глазом. Запах крови и гниющих ран, исходивший от Степана, приманил таежного хищника.
Медведь не рычал. Он не вставал на задние лапы, как часто показывают в кино. Он просто стоял и смотрел на человека единственным желтым, абсолютно пустым глазом с глухим, бытовым интересом — как на легкую добычу.
Степан попытался встать, но ноги не слушались. Он схватил с земли тяжелый булыжник.
— Пошел… пошел вон! — выкрикнул он, но вместо голоса из горла вырвался лишь жалкий сип.
Медведь сделал шаг в воду. Река была неглубокой. Зверь двигался с ужасающей, невероятной для его туши скоростью. Вода взметалась брызгами под его массивными лапами.
Степан бросил камень — тот бессильно отскочил от могучего загривка.
В следующий миг на Степана обрушился удар туши весом под четыреста килограммов. Хрустнули ребра. Воздух с шумом вырвался из легких беглеца. Он упал на речную гальку, и в ту же секунду страшная пасть с пожелтевшими, обломанными клыками сомкнулась на его плече.
 Тайга не слышала его крика — да крика и не было. Был только хруст костей, рвущиеся жилы и тяжелое, удовлетворенное сопение хищника.
Медведь не стал убивать его сразу. Он просто начал рвать еще живое, бившееся в судорогах тело, волоча его в густые кусты ивняка, чтобы припрятать допревать под ветками.
Через месяц отряд ВОХР, прочесывавший этот квадрат, наткнулся на кости возле горной реки. Останки были растасканы падальщиками, а одежда изодрана в клочья. В нескольких километрах оттуда, в болотной топи, где-то глубоко под мхом, лежал второй. Его уже никто никогда не найдёт.
Тайга забрала свое. Никому не нужная, страшная свобода окончательно накрыла беглецов.