Завтрак

На летней кухне мы завтракаем и ужинаем. В солнечные дни обедаем прямо во дворе. К нашему пробуждению,  уже вовсю поднимается столбом сизый дым  из трубы большого самовара. Рядом с дровником, видавший виды старый чурбан с воткнутым в него  топором, а у стены аккуратной поленницей сложены дрова. Самозабвенно копошатся во влажной земле у забора болтливые несушки.

Возле  самовара важно вышагивает разноцветный петух. Мясистый гребень смешно завален набок. Чёрный, с двуличным отливом, роскошный хвост переливается на солнце зеленоватым блеском. Петух деловито выклёвывает щепки, по-хозяйски осматривает двор и, топорща коричневые перья на горле, возмущённо клокочет. Затем вытянув шею, издаёт зычный, торжествующий крик. В утренней зыби, ещё стелющейся туманами в низине, ему вторят такие же оглушительные крики из соседних дворов.

Поёживаясь от утренней прохлады, ещё совсем сонные, мы бредём к умывальнику. Он прибит к широкой жёрдочке у самой колонки. Нажимаем на круглый сосочек. Первым делом надо глубоко вдохнуть, чтобы задержав дыхание, проглотить сдавленный крик от плеснувшей в лицо пригоршни студёной воды. Снова зажмуриться и наспех плеснув ещё раз из косых струй, помчаться отогреваться на летнюю кухню. Там тепло и хорошо. Вкусно пахнет свежеиспечённым хлебом.

Аккурат, у самого входа – большая кирпичная печь с тяжёлой железной заслонкой. На полках темно-синего буфета рядком расставлена посуда. Крохотные оконца венчают ситцевые, в мелкий цветочек, занавесочки и почти на треть кухни, широченный топчан. На нём, во всю ширину, дорожка из грубой овечьей шерсти, со сменяющимися друг друга разноцветными полосками.  Только-только вынутые из печи, хрустящие караваи лежат в ряд на чистых полотенцах. Накрытые сложенным вдвое покрывалом, они источают восхитительный аромат тёплого хлеба.

На стене над топчаном висит ковёр с оленями. Между окнами размещены репродукции в овальных рамках. На них изображены маленькие девочки с кудряшками, напоминающие старинные фарфоровые куклы в пышных платьях. Они мило улыбаются, держа на руках котят. В правом углу кухни притулился небольшой двустворчатый шифоньер, а на свежевыбеленных стенах висят пучки высушенных трав. На мой вопрос, как называются эти травы, тётушка, едва касаясь их рукой, со знанием дела перечисляет мне их названия:

— Матрюшкэ, зверобой, кейеу улэне, йылан тамыры.

— Это же по-башкирски они так называются? — в недоумении уточняю я у тётушки.

— Ну да! — простодушно соглашается она со мной.

— А по-русски? — не унимаюсь я. — Как они называются по-русски?

Тётушка вначале оторопело смотрит на меня, затем всплёскивает  руками:

— Астагфируллах! По-русски они тоже так называются. — И снова начинает перечислять: — Матрюшкэ, зверобой, кейеу улэне,  йылан тамыры...

— Нет в русском языке таких названий! — пытаюсь переубедить я её.

— Ай аллам! Башымны катырма! Хин урыс балахы меней? (О, мой бог! Не морочь мне голову! Ты русский ребенок, что ли?) — уже откровенно сердится на меня тётушка, отмахиваясь. — Вот по-башкирски тебе говорю, как они называются. Вот так и учи!

Лишь повзрослев, я узнаю, что это были душица, зверобой, чабрец и шалфей. Почти все они входят в любимую мной «итальянскую смесь трав». Только называются они теперь по-другому «по-заграничному» – орегано, майоран, тимьян...

Деревянная дверь кухни всегда распахнута настежь, а вторая – сетчатая рама от мух – закрывается. Сетка пропускает на кухню дневной свет.

Дядюшка ставит самовар на стол и начинается завтрак. На столе накрытом потёртой клеёнкой: варёные яйца в эмалированной миске, упругие стрелки зелёного лука, стеклянная банка с молоком, свежий рассыпчатый творог. Сахарница с крупными  кусками сахара – для чая вприкуску. А рядом – толстые ломти домашнего хлеба.
Глубокая керамическая чаша «каса» полна жирных топлённых сливок. Вазочка, с  голубыми цветочками на выпуклом боку, доверху наполнена  вишнёвым  вареньем. Курага и изюм – наши  гостинцы, которые тётушка выставляет только по утрам,  остальное  сберегая для  торжественных случаев. И маленькая розетка с янтарным  мёдом.

Тётушка разливает душистый, настоянный на луговых травах, чай в широкие чашки без ручки «сынаяк». Щедро зачёрпывает деревянной ложкой  молоко и разбавляет им густой напиток. Поворачивает краник самовара, снова наполняет заварочный чайник кипятком и ставит его на самую верхушку. Откуда, ещё теплясь, тонкой струйкой идёт дым.

К тому времени мы уже окончательно проснулись. Я и Ляля, гримасничая, шумно пьём сладкий чай, потягивая его из зелёных трубочек лука. Эльза перебирает ногами под столом – ей никогда не удавалось сразу удобно их поставить. Дядюшка, погружённый в свои мысли,  рассеянно помешивает ложечкой горячий чай. Внезапно вынув ложку из чашки, он прикладывает её к круглому локтю тётушки. 

— Исерленденме эле, бавай? (Ты сдурел что ли, дед?) —  тётушка, колыхнув  внушительной грудью, подскакивает на стуле. — Чего это ты вздумал озорничать?

— Это не я, — дядя смотрит на неё изображая искреннее удивление, которое мы бы приняли за чистую монету, если бы не его шельмоватое подмигивание нам.

Мы, лукаво переглядываясь, хихикаем.

— Как ты думаешь, Марзия, кто это  безобразничает? — спрашивает дядюшка с видом самого серьёзного человека на свете.

— Ну и кто же, интересно знать? — хмыкает в ответ тётушка, с явной насмешкой в голосе.

— Подожди, сейчас скажу... Я-то точно знаю! — Дядюшка, прищурив левый глаз словно выцеливая добычу, указывает ладонью на Лялю. — Вот она эта чертовка! Вот кто балуется!

От его шутовского тона нас так разобрало, что мы чуть не лопнули от смеха.

— Угадал? — Дядюшка Закарья  наслаждается произведённым эффектом.
Он улыбается так хитро, что кажется, затевает что-то  невообразимое, как бы нас всех ещё разыграть.

— Ну конечно, угадал старый плут, куда ж без этого! — снова хмыкает тётушка, пряча затаённую улыбку в уголках губ и тут же хмурится. — А если бы я себе кипятком руку обожгла, ты об этом подумал, а?

Ворча себе под нос, она принимается энергично помешивать чай. Затем, выудив ложку из чашки, тут же прикладывает её к руке дядюшки. Тот мгновенно отдёргивает руку будто его током шарахнуло. Тётушка, глядя на него смеётся. На её пухлых щеках играют милые ямочки.

— Ляля, зачем же ты обожгла папу? — со смехом спрашивает она у дочери.
Ляля, взвизгнув, прикрывает рот ладошкой, но её сдавленный смех всё равно вырывается наружу.

— Это же не я! А ты, мама!

— Ах вот значит как? Ну и ну! Вот вам и Ляля-хулиганка! Ну всем попало от неё! — хохочет дядя Закарья, откидываясь на спинку стула. Вокруг его озорно прищуренных глаз собираются тоненькие лучики морщин. — Вот ведь ещё и выдумщица какая, всё на маму сваливает!

Он с нарочитой серьёзностью в голосе, обращается к дочери:
— Ляля, надеюсь, ты больше не будешь никого обжигать?

— Честное-пречестное, атай (папа), не буду! — с готовностью включается в игру Ляля.

Мы с Эльзой, наблюдая за этой семейной комедией, заливаемся громким, счастливым смехом...



Фотография моя, сделанная в музее Сергея Есенина.