Не мой Буддизм. После эпилога. Бардак

Содержание - http://proza.ru/2026/08/07/1571
---

Во второй главе я поднял тему, и прошёл мимо неё. Разговор там шёл о личности: собрана ли она из частей, остаётся ли настоящей, если владельца внутри не найти. Перерождение мелькнуло в том разговоре сбоку, как чужая экзотика, — и я его отложил. Отложил сознательно и, как мне тогда казалось, по уважительной причине: мой спор был про ответственность здесь и теперь, про подпись и платёж, а колесо рождений — дело внутреннее, мутное, пусть буддисты сами разбираются, во что верить. Я даже получил там ответ и им удовлетворился: непрерывный поток состояний, никакого хозяина, зато преемственность обеспечена.

И только дописав книгу до конца, я понял, чего не спросил.

Если личности нет, то кто перерождается?

Вопрос простой до неловкости. Учение говорит: постоянного «я» нет, есть поток состояний, и владельца в нём не найти. Оно же говорит: существа странствуют по кругу рождений с безначальных времён, слёз пролито больше, чем воды в четырёх океанах, а костей от прошлых тел набралась бы гора выше гор. Одно из двух. Либо есть кто-то, кто странствует, — и тогда владелец всё-таки имеется. Либо его нет — и тогда неясно, о чьих слезах речь и кто плакал.

Я пошёл спрашивать и обнаружил, что нащупал не дырку в собственном чтении, а самый старый шов буддийской мысли — тот, по которому она расходилась чаще всего. Полторы тысячи лет школы спорили об этом друг с другом, обвиняли друг друга в ереси и строили одну систему за другой, чтобы залатать беду. Отсюда и название главы. Я честно ожидал увидеть стройное решение, которое просто не удосужился прочесть, — а увидел свалку из несогласованных костылей, наложенных поверх запрета задавать вопрос. И свалка эта почти неизвестна за пределами специальной литературы, хотя стоит того, чтобы её разобрать подробно.

Первое, что обнаруживаешь, — что на прямой вопрос об этом не ответил сам основатель. В собрании связанных поучений есть короткая и знаменитая сцена. К учителю приходит странствующий философ Ваччхаготта — тот самый, который в другом разговоре спрашивал про погасший огонь, — и задаёт вопрос без обиняков: существует ли «я»? Учитель молчит. Тогда Ваччхаготта спрашивает обратное: значит, «я» не существует? Учитель молчит снова. Философ уходит ни с чем. Когда он ушёл, Ананда — ученик, всюду сопровождавший учителя, — спросил, почему тот не ответил, и получил объяснение из трёх частей. Если бы я сказал, что «я» есть, — это совпало бы с учением тех, кто проповедует вечную душу. Если бы я сказал, что «я» нет, — это совпало бы с учением тех, кто проповедует полное уничтожение со смертью. И третье, отдельно: сказав «нет», я вверг бы этого растерянного человека в ещё большую растерянность, и он подумал бы, что прежде у него «я» было, а теперь пропало.

Обратите внимание на устройство этого ответа. Первые две причины не про Ваччхаготту вовсе, а про сами утверждения: оба они признаются негодными, и оба — по одной и той же схеме. Учение отказывается занимать любую из двух позиций, между которыми, казалось бы, нет третьей.

Эта сцена — не единичный случай, а часть системы. В каноне есть целый разряд вопросов, оставленных без ответа: вечен ли мир, конечен ли мир, одно ли душа и тело, существует ли пробуждённый после смерти. Их принято называть неопределёнными, и на них по всему собранию текстов ответа не даётся. Объяснение всякий раз одно: спор об этом не ведёт к прекращению страдания и лишь запутывает спрашивающего.

Я готов принять такое объяснение как духовную стратегию. Но обязан заметить: вопрос, на который отказываются отвечать по соображениям пользы, остаётся открытым вопросом. А ответить на него всё равно пришлось — потому что дальше идут поколения учеников, и им нужно объяснить, каким образом поступок настигает того, кто его совершил, через десять смертей.

Второе, что обнаруживаешь, — что сама постановка вопроса объявляется ошибочной. Есть разговор с монахом по имени Молия Пхаггуна. Тот спрашивает: кто питается пищей сознания? И слышит: вопрос поставлен неверно. Я не говорю «питается», объясняет учитель; если бы я так сказал, твой вопрос был бы уместен. Спрашивать надо иначе — для чего эта пища? И ответ будет: для того, чтобы возникло будущее существование. Дальше приём повторяется по всей цепи причин. Не «кто жаждет», а «из чего возникает жажда». Не «кто цепляется», а «при наличии чего возникает цепляние». Всякий раз, когда монах пытается поставить в предложение подлежащее, ему объясняют, что подлежащего здесь не предусмотрено.

Возражение моё в том, что здесь речь идёт о долге, который переходит через смерть, — и с этого места отказ отвечать перестаёт быть трезвостью и становится удобством. Если через сорок жизней кто-то получает плод сегодняшнего поступка, то либо это тот же самый кто-то, либо взыскивают с постороннего. А в самом каноне тем временем есть поучение, которое отвечает на этот вопрос прямо.

Текст этот короткий, называется «Поучение о бремени», и в нём сказано следующее. Есть бремя, есть взваливание бремени, есть сложение бремени и есть несущий бремя. Бремя — это пять совокупностей, из которых собран человек: тело, чувство, распознавание, побуждения, сознание. А несущий бремя — это личность: вот такой-то досточтимый, такого-то имени, такого-то рода.

Прочтите ещё раз. В собрании, где человека на каждой странице разбирают по частям и показывают, что владельца в нём нет, стоит поучение, где носитель назван прямо — по имени, роду и званию, как в судебном протоколе. Понятно, что место это немедленно стало полем боя, и бой идёт до сих пор.

Ортодоксальное толкование говорит: «личность» здесь употреблена в обиходном смысле, как удобное имя для совокупностей, — точно так же, как мы говорим «колесница», хотя колесницы, кроме её частей, нигде нет. Бремя несёт само себя; никакого носильщика сверх бремени не имеется.

Толкование это разумно, но посмотрите, чего оно требует. Оно требует признать, что в тексте, специально посвящённом различению бремени и носильщика, слово «носильщик» употреблено не всерьёз. Учитель как будто нарочно разделил четыре вещи — груз, взятие груза, сложение груза и того, кто его несёт, — чтобы четвёртая оказалась фигурой речи. На это поучение и опиралась школа, о которой речь впереди: оно было её любимым доводом, и отделаться от него не смог никто.

Здесь мне придётся вернуться к книге, которую мы во второй главе уже открывали, — и вернуться не из забывчивости. Тогда я взял из неё одну страницу и на этой странице спор закончил; теперь выясняется, что самое нужное мне было дальше, через несколько глав, и я до него не дочитал.

Напомню сюжет. Во втором веке до нашей эры на северо-западе Индии правил греческий царь Менандр — потомок тех, кто пришёл сюда с Александром, в индийской передаче Милинда. Он призвал буддийского монаха Нагасену и учинил ему допрос. Разговор записали, и получилась книга, которую читают до сих пор: царь наступает, монах отбивается, оба довольны, и каждая сторона выходит из спора с чувством выигранного дела.

Разбор колесницы, которым начинается этот разговор, мы во второй главе уже прочли: ни дышло, ни ось, ни колёса колесницей не являются, и вне их её не найти, — а слово при этом употребляется правильно. Я тогда согласился с тем, что личность собрана из частей, и не согласился с тем, что от этого она перестаёт быть личностью. Но дальше в той же книге царь задаёт наш вопрос, и вот этого места я в прошлый раз не разобрал. Тот ли перерождается, кто умер, или другой?

Ответ Нагасены: ни тот же самый, ни другой. Дальше идут образы, ради которых текст и запомнили. Светильник горит всю ночь: пламя первой стражи, средней и последней — не одно пламя, и всё же светит одна лампа, и свет всю ночь идёт от неё. Молоко превращается в творог, творог в масло, масло в топлёное; никто не скажет, что топлёное масло и есть молоко, и никто не скажет, что оно взялось от другой коровы. И ещё — про самого человека: младенец, юноша и старик не одно и то же, а между тем это один человек, и жизнь его от рождения до старости держится единством условий.

Но самый интересный довод у Нагасены — юридический, и в нём вся суть дела. Царь спрашивает: если перерождается не тот же самый, то выходит, злодей уходит от расплаты? Монах отвечает встречным примером. Человек украл у другого манго. Заслуживает ли он наказания? Заслуживает, соглашается царь. Но ведь украденные плоды — не те самые, что хозяин посадил в землю; посаженное давно сгнило, а эти выросли позже. Почему же вор наказан? Потому, отвечает царь, что эти плоды произошли от посаженных.

Вот на этом и держится вся конструкция. Отвечает не тот же самый, а произошедший от того же самого: наказание переходит по линии причины, а не по линии тождества.

Про подпись и платёж я во второй главе доказывал в точности это: должника связывает не его неизменность, а то, что от векселя до расчёта тянется он один, без разрывов. Мы с Нагасеной говорим одно и то же. Разница - в одном слове. У меня продолжается тот, кто платит. У Нагасены продолжается процесс, а платящего нет. И пример с манго при внимательном чтении работает против него самого: ведь наказывают-то в нём не дерево и не плоды, а вора, и вор этот всё то время, пока манго росло, оставался собой, и суд его опознаёт как того же самого человека который был в прошлом, когда он ещё ничего не украл. Уголовная ответственность держится ровно на том, что Нагасена отрицает.

Буддийская мысль на этом ответе не успокоилась и полторы тысячи лет его чинила.

Первая починка потребовалась не царю, а акушерке. В одном из средних поучений перечислены условия зачатия. Нужно, чтобы родители встретились; нужно, чтобы у матери было подходящее время; и нужно, чтобы присутствовал гандхабба. Слово это переводу не поддаётся: в старых текстах так называли небесных музыкантов, а здесь имеется в виду нечто, что должно прибыть к утробе, чтобы жизнь началась.

Неудобства сразу два. Откуда прибывает — если между смертью и зачатием ничего нет? И что именно прибывает — если прибывать нечему? Школы разошлись, и разошлись громко.

Сарвастивадины ответили: между смертью и новым зачатием есть промежуточное существование, антарабхава. Некое существо, сотканное из ума, ищет себе новое рождение и движется к месту, где оно произойдёт. Васубандху в своём знаменитом своде разбирает это состояние подробно и перечисляет для него несколько имён. Из этой линии, через много веков и стран, вырастет тибетское учение о бардо — промежутке, — и книга наставлений умирающему, известная у нас как «Тибетская книга мёртвых», с её сорока девятью днями странствия между жизнями.

Тхеравадины ответили: никакого промежутка нет. Положение это закреплено в «Катхаваттху» — своде спорных вопросов, где перечислены мнения, признанные ошибочными; мнение о промежуточном существовании стоит там в числе отвергнутых. Сознание последнего мгновения одной жизни немедленно обусловливает сознание первого мгновения следующей, и между ними нет ни зазора, ни путешественника.

Но раз промежутка нет, а непрерывность нужна, механику пришлось описать — и тхеравадская абхидхамма описала её с точностью, которой позавидовал бы инженер. Появилось патисандхи-читта — «сознание-связка», самое первое сознание новой жизни, сшивающее её с предыдущей. Появилась бхаванга — подспудный поток сознания, «составляющая существования», которая течёт непрерывно всё время, пока человек не занят ни восприятием, ни мыслью: в глубоком сне без сновидений, в обмороке, в промежутках между двумя впечатлениями. Абхидхамма расписала процесс восприятия по мгновениям — сколько их проходит от толчка до полного осознания предмета, — и бхаванга в этой схеме есть то, во что сознание проваливается между двумя такими сериями и из чего каждый раз выныривает.

Бхаванга держит жизнь непрерывной от зачатия до смерти. Она возникает от прошлых поступков и несёт их последствия, но сама новых поступков не производит: река, текущая под всем, что человек про себя знает. Прочитав это описание, задержитесь на секунду и спросите себя, чем оно отличается от души.

Ответ традиции такой: тем, что бхаванга не постоянна, не едина и никому не принадлежит; это поток однородных мгновений, каждое из которых возникает и гибнет, а не вещь, которая длится. Ответ честный, и как ответ я его принимаю. Но замечу и другое: чтобы объяснить непрерывность без носителя, понадобилось завести нечто, что течёт всю жизнь без перерыва, сшивает смерть с рождением и переносит долги. Во второй главе я уже писал, что носителя выгоняли в дверь, а он возвращался в окно. Теперь я вижу, как именно он это делал: под техническим именем, в описании механики, где его роль расписана до мгновений, а называться собой ему по-прежнему не позволено.

В общем - буддийская мысль пошла поехала наводить тень на плетень.

Школу, ответившую на мой вопрос ровно так, как отвечаю я, мы во второй главе уже встречали. Тогда я упомянул её мимоходом: были такие пудгалавадины, говорившие, что личность всё-таки есть, их насчитывали чуть ли не четверть общины, и школа не пережила своих противников. Теперь, разобравшись в вопросе, я вижу, что упомянул слишком коротко, и хочу вернуться к ним подробнее — потому что спорили они не о термине, а ровно о том, о чём эта глава.

Позиция их такая. Личность не тождественна пяти совокупностям, из которых собран человек: иначе она гибла бы вместе с телом и говорить о перерождении было бы не о чем. Но и не отлична от них: иначе это вечная душа, которую учитель отверг прямо. Каково же её отношение к совокупностям? Сказать нельзя: оно неизъяснимо. Их излюбленное сравнение — огонь и топливо: пламя не то же самое, что дрова, и без дров его не бывает, и указать, где кончаются дрова и начинается огонь, невозможно.

Понадобилось им это по причине не метафизической, а моральной, и опирались они при этом на текст. То самое «Поучение о бремени», где сказано: бремя — совокупности, а несущий бремя — личность, такого-то имени, такого-то рода. Раз в самом каноне носитель назван и назван по имени, говорили они, довольно объявлять прямое высказывание фигурой речи. Есть тот, кто странствует по кругу рождений, накапливает заслугу, помнит прошлые жизни и в конце достигает освобождения, — иначе трудится один, а плод достаётся неизвестно чему.

Спорили с ними лучшие умы буддийской Индии. Васубандху посвятил опровержению пудгалавадинов целый раздел в конце своего свода — трактат о том, почему личности нет; Чандракирти разбирал их доводы позже. Обвинение всегда было одно: вы тайком протаскиваете обратно то самое «я», ради отмены которого всё и затевалось.

Но возражали им не только доводами. Возражали им так, как возражают победители: сегодня собственных сочинений этой школы известно всего несколько, да и те уцелели лишь в китайском переводе, а её доводы мы читаем главным образом в изложении тех, кто с нею спорил. Четверть монашества Индии дошла до нас в виде опровержений — и я, разбирая её позицию, вынужден пользоваться пересказами её противников.

Была и третья попытка, потише и поизящнее. Школа йогачары — а её основатели, братья Асанга и Васубандху, стоят у истоков всей поздней буддийской философии — завела понятие алая-виджняны, «сознания-хранилища». Устроено оно так.

Всякий поступок оставляет след — семя. Семена ложатся в хранилище и лежат там, пока не сложатся условия для всходов; тогда семя прорастает, и человек получает плод своего дела. Само хранилище — не вещь и не душа, а поток, но поток особого рода: он подстилает все прочие виды сознания, продолжается во сне, в обмороке и в глубоком сосредоточении, когда обычное сознание прерывается, и переходит из жизни в жизнь.

Задача решена целиком. Есть где храниться заслуге и вине, есть чему переходить через смерть, есть чем объяснить, почему плод настигает именно этого человека, а не соседа. Слово «я» при этом не произнесено ни разу. Внутри самой традиции сразу нашлись те, кто сказал: господа, вы только что изобрели душу и назвали её длинным словом. Спор об этом шёл веками, и защита была та же, что у бхаванги: хранилище не едино, не постоянно, не принадлежит никому и в момент пробуждения преобразуется без остатка.

Три раза учение упирается в один и тот же вопрос. Три раза заводит нечто, что несёт долг через смерть: гандхабба, чтобы было чему прибыть к утробе; бхаванга, чтобы было чему течь под жизнью; хранилище, чтобы было где лежать плодам. И три раза отказывается назвать это личностью.

А теперь спустимся с высот доктрины туда, где живут люди, и посмотрим, что сделали с нашим вопросом монастырские земли, здания и доходы — всё то, что после смерти настоятеля надо кому-то передать.

В Тибете с тринадцатого века существует институт перерождающихся учителей — ТУЛКУ. Умирая, глава школы объявил ученикам, что вернётся, и оставил приметы: в какой стороне искать, в какой семье он родится, по каким признакам его узнать. Указания эти сохранили, и когда через несколько лет нашёлся мальчик, у которого всё сошлось, его признали тем же самым учителем и посадили на его место.

Разберём, что здесь произошло, потому что это не только про метафизику. До этого монастырское достояние переходило либо к ближайшему ученику, либо по родству — в некоторых школах место дяди занимал племянник, и власть оставалась в одном роду поколениями. Оба способа плохи: ученик может оказаться не тот, а родня превращает монастырь в вотчину. Перерождение решало задачу изящнее всех: наследник не назначается людьми и не рождается в правящем доме — он возвращается сам, а община его лишь опознаёт. Наследство при этом остаётся у прежнего владельца, потому что владелец никуда и не уходил. Дальше эта форма разошлась по всем школам и стала основой тибетского церковного порядка; счёт признанным перерождениям идёт на тысячи.

Когда учитель умирает, начинают поиск. Направление подсказывают его предсмертные слова, письма с предсказаниями, гадания, оракулы и видения — в том числе видения над священным озером, куда ездят смотреть на воду в поисках примет. Найденного ребёнка проверяют: помнит ли он что-нибудь из прошлой жизни, узнаёт ли людей, служивших покойному.

И главное испытание, о котором знают все: перед ребёнком раскладывают вещи — чётки, колокольчик, барабанчик, посох, — вперемешку с чужими, похожими, и смотрят, выберет ли он свои. Как это выглядит на деле, известно в подробностях по поиску нынешнего, четырнадцатого Далай-ламы. Поисковая группа приехала в глухую деревню на северо-востоке Тибета; глава её нарочно оделся слугой, а слугу нарядил старшим, и на шее у него висели чётки покойного. Двухлетний мальчик подошёл к «слуге», потянулся к чёткам и попросил их себе. Потом ему предъявили вещи предшественника вперемешку с подделками — и он, по свидетельству участников, выбрал верно, приговаривая, что это его.

Опознанному переходит не только почтение. К нему переходят имя, титул, должность, монастырь и хозяйство — земли, здания, доходы, служители. У крупных перерождений это целое имение со своим управлением, и оно ждёт нового владельца ровно столько, сколько идёт поиск.

Учение, объявившее, что личности нет и что вопрос «кто перерождается» поставлен неверно, построило самую тщательную в мире процедуру опознания личности после её смерти. С поисковой комиссией, со списком примет, с вещественными доказательствами, со свидетелями и с передачей имущества по описи. Если бы никакого «того самого» не существовало, опознавать было бы нечего и незачем: достаточно было бы взять способного мальчика и выучить его.

Возражение традиции я обязан привести, и оно сильное. Опознают, скажут мне, не душу, а продолжение потока намерений; ребёнок — новое звено той же причинной цепи, и почести с имуществом переходят не к вечному «я», а к продолжению служения. Возражение принимаю целиком — и отвечаю одно: попробуйте объяснить это тем, кто передаёт монастырь.

Чёрте что и сбоку бантик. Но дальше всё становится ещё веселее.

Потому что дальше в дело вошла государственная власть, которая понимала всё превратно. В конце восемнадцатого века имперский двор, желая держать тибетские перерождения под контролем, ввёл процедуру жребия: имена кандидатов пишут на табличках, кладут в золотой сосуд и тянут под надзором чиновника. Государство, наследующее той империи, ссылается на эту процедуру и сегодня и требует, чтобы перерождения высших лам утверждались им. В девяностые это привело к тому, что у второго по значению иерарха Тибета оказалось два претендента: мальчик, признанный по традиционной процедуре, — и мальчик, утверждённый властями. Первого после признания больше никто не видел. Да и бы ли он.

А нынешний Далай-лама заявил, что вопрос о собственном перерождении решит сам, при жизни и письменно, — и что никакое постановление тут силы иметь не будет.

Вот к чему пришёл вопрос, начинавшийся с отказа отвечать. Спорят уже не о том, есть ли тот, кто переродится. Спорят о том, кто вправе его опознать, — и в этом споре участвуют две канцелярии.

Итог мой будет короче, чем полагается итогам, потому что вся глава — одно наблюдение. Вопрос «кто перерождается» объявлен негодным не потому, что он глуп, а потому, что ответа на него у учения просто нет. Не находится такого ответа, который не вернул бы обратно того, кого учение отменило. Стоило признать переход долга через смерть — и понадобился гандхабба, чтобы было чему прибыть к утробе. Понадобилась связка, сшивающая последнее мгновение с первым. Понадобилась река, текущая под жизнью и несущая её последствия. Понадобилось хранилище с семенами. Понадобилась, наконец, личность — неизъяснимая, но существующая, — и за неё встала четверть индийского монашества. Всякий раз носителя вводили заново и всякий раз запрещали называть его по имени.

Лицемерия я тут не вижу и обмана не подозреваю. Я вижу честный след настоящей трудности. Учение сделало сильнейшее наблюдение — заглянув внутрь себя, владельца не находишь — и сделало из него вывод, наблюдением не обеспеченный: раз не находишь, значит, никого нет. А дальше две с половиной тысячи лет пришлось объяснять, почему в таком случае счета всё-таки доходят до адресата.

Своё возражение повторю одной строкой — теперь оно опирается не только на мою веру, но и на их собственную историю. Разобрав человека, невозможно объяснить, как он несёт свои обязательства; и всякий, кто берётся объяснять, вынужден собирать его обратно — под любым именем, кроме настоящего.

Колесо вертится. Спрашивать, кто в нём сидит, запрещено: вопрос поставлен неверно, никакого пассажира нет, есть лишь движение, обусловленное движением.

Хорошо, соглашусь. Пассажира нет. Но на конечной станции кто-то получает багаж — и получает его по описи, предъявив вещи, которые узнал. И весь этот мысленный бардак вселяет в меня надежду, когда приходит очередное напоминание о платеже по ипотеке.

Не махнуть ли мне на Тибет? Вдруг встречу кого знакомого. Все эти монахи с их комиссиями, приметами и чётками могли ведь и проглядеть истинного владельца тамошних земель и построек, который по причудливому стечению обстоятельств обосновался в селе Прохорово Чеховского района Подмосковья и уже немножечко устал от бесконечных кредитов.