отражения

Привычным гулом отдавался в голове стук электрички по закостенелым путям, мимо летели всё те же чёрные стены метро, в окнах отражались люди, экраны их телефонов, застывшие лица, взоры, упёртые в ожившую хладь стекла. Наушники устало молчали. Они разрядились ещё три остановки назад, а ехать до конечной. Вагон постепенно пустел. Люди-муравьи спешили в свой бурчащий муравейник центра, и лишь малая часть отщепенцев катила до окраин.
В дверях мелькнул бордовый плащ, мелькнул - и сел напротив. Были бы наушники, она бы и не заметила, продолжая думать о своём, но они разрядились три остановки назад. Взгляд сам скользнул по струящейся ткани, замер на кожаных перчатках, рванулся выше. Началось. Стараясь хотя бы не пялиться, она взглянула в зеркало стекла, где отражалось всё, что было напротив, и в этой многомерной игре отражений видна была, хоть и недостаточно хорошо, сидящая напротив незнакомка. Длинные серьги свисали причудливыми каплями до середины шеи, небрежно окутанной полупрозрачным шарфом. Элегантная небрежность. В каждом движении, в каждой детали.
Вагон дрожал и бурчал, стуча по рельсам, огоньки стёкол дрожали, путешествуя вверх и вниз по точёной фигуре; наушники молчали, и рука сама потянулась в карман. Бумажка и ручка в кармане - такая же обыденность, как и паспорт. Примостив его на коленке, она начала писать. Просто набросок, чтобы потом использовать когда-нибудь. Просто, чтобы не скучать. Взор пробегает по стройным ногам, охваченным до колен высокими чёрными сапогами на шпильке, по спадающим волнам бордового плаща, тёмным перчаткам. Азарт наполняет душу, ручка живёт своей жизнью и строчит, как гончая в порыве охоты, и взор всё реже ищет отражений - смотрит прямо, но кротко и быстро.
- Одолжить вам книгу? - голос ровный, глубокий, совершенно подходящий сложившемуся образу.
- Мне? - осознание пришло мгновенно, и ручка с обиженным треском упала на пол.
- Да, вам, - кивнула женщина, и потянулась к сумке, - чтобы писать было удобнее.
- Да нет, спасибо, - смущение пробиралось к щекам лёгким румянцем, - я просто. Нет, спасибо. Мне. Я уже закончила.
- Можно посмотреть? - встреча взором, и хочется продолжить, но ручка куда-то укатилась, а щёки предательски горят.
- Там нет ничего, - голос дрогнул, горло сдавило сухостью, - там просто наброски. Я просто пишу. Я. Да. Если хотите. Но я прощу прощения. Я, может.
- Можно я просто посмотрю? - улыбка - элегантно небрежная, как и всё в ней, такая, что противиться нет ни сил, ни желания.
- Да, я только, - слова путаются как и мысли, но строки сами лезут в голову, - допишу одно.
Ручка прямо под шпилькой. Потянуться - и достанешь. Вагон кряхтит и трясётся. Она нагибается за оружием творца, и вдруг всё резко замирает, а распахнувшиеся двери впускают прохладу подземелья внутрь. Секунда - ноги оказываются слишком близко.
- Осторожнее, - глубина бездонных, как небо, глаз над головой.
- Да, извините, - ручка всё же в руках, штаны - в песке, - мне просто. Секунду.
Чернила завершают бег по мятой бумажке, рука дрожит, холодные пальцы на секунду касаются ладони - и она читает. Серьги слегка колышаться в такт шевелящимся губам. Взор бегает по строчкам, возвращается, замирает.
Сердце стучит в горле или снова кряхтит вагон? Наушники разрядились ещё три остановки назад, а ехать до конечной. Но куда едет она? Обычно никого не бывает в вагоне в это время.
- Так меня ещё никто не описывал, - улыбка - краткая, будто одобряющая, лёгкое касание холодных пальцев, и бумажка снова в руке. Машинально смять и положить в карман, туда же ручку, по привычке нащупать мелкий мусор, проверить паспорт.
- Спасибо, - кратко выдохнуть и отвести взор. Как долго ещё ехать? Она и забыла, сколько станций осталось позади. А женщина всё так же задумчиво смотрит в окно. Или, как и она, вглядывается в многоголосье отражений в поисках нужного?
- Вы давно пишете? - нет, не вглядывается, смотрит прямо - без страха, без пафоса. Ей не нужны размытые образы, она - здесь. И она смотрит. Едва ли не в самую душу.
- Нет, - пальцы до боли сжимают сиденье, - ой, да. Ну, я просто. Я бы не назвала это так.
- Но это так, - мягко, но так, что не поспоришь. - Вы где-то учитесь?
- Да, я учусь.
- Это вроде задания на дом?
- Нет, это нет, - предательский румянец заливает лицо, становится душно и совершенно неловко, - вы не так поняли. Я просто пишу. Наброски вот так. Чтоб рука не остыла, и на запас. Я не. Вы не задание.
- Так значит, муза? - вновь та же улыбка, но теперь теплее, будто бы даже приободряющая, добрая улыбка.
- Да, - выпалила прежде, чем подумать, - ой. Вернее. Если вам не. Если вас не оскорбит.
- Почему же, - она встала. Встала и села рядом. Нет, к этому жизнь не готовила совершенно. Надо встать и выскочить на следующей. Срочно. - Стать причастной к чему-то возвышенному - дорогого стоит.
- Возвышенному? - двери предательски закрылись в миг замешательства - теперь следующую ждать. Но теперь она точно выйдет.
- А как же, - холодная рука коснулась ладони, - словесный портрет ценен не меньше прочих. К тому же, если вы таким образов лишь укрепляете письмо. Ваша нечаянная проба пера сильнее многих отшлифованных.
- Спасибо, - ноги пружиной подскакивают с сиденья, - извините, я выхожу.
- Какое совпадение, - складки плаща шуршат, спадая вниз, шпильки ровным цокотом приближаются к двери. Нет. Ну, как же так. - Моя тоже.
- Странно, что мы раньше не встречались, - бледная улыбка, лишь бы не показать отчаянного смущения, - не самая людная остановка.
- Я не отсюда, - дверь открылась, было бы славно убежать, но сама ведь нашла тему для разговора, -командировка. Сегодня выходной, вот и выбралась в театр.
- Вы любите театр? - дура. Опять спрашивает. Сама.
- Любите ли вы театр? - улыбаясь, говорит женщина, задумчиво глядя в беззвёздное небо. - Я спрашиваю, любите ли вы театр так, как люблю его я?
- У нас в библиотеке висел этот плакат, - восхищение и интерес заполнили все мысли, щёки остыли, и бежать желания не осталось.
- По вам видно, что вы начитанная девочка.
Тепло разливается по венам. Странно, но ей нравится, когда так говорят. Хотя, казалось бы, настоящая похвала - неожиданная, а кто бы заметил и заговорил о начитанности просто так.
- Я тоже такой была. Книги, театры, музеи. Вы любите музеи?
- Да, конечно, - зачем она идёт за ней шаг в шаг? Куда? - Я там вдохновляюсь.
- Видите, как прекрасно. Я смогла сделать то, что делают с вами музеи. Это же достижение.
- Нет, вы мне нравитесь больше, - упрямство, что вспыхивает всякий раз, стоит подумать о прозе, завладело языком, прежде, чем мозг осознал сказанную фразу, - вернее, жизнь меня вдохновляет лучше.
- В таком случае я могу гордиться собой сегодня.
Шаги становятся всё короче и начинают петлять. Будто предугадывая вопрос, женщина кивает на сапоги:
- Выход в театр должен быть соответствующим, а у меня, как на зло, сапоги старые подошву потеряли, пришлось купить новые - ещё не разносила.
- А далеко вам идти? Я могу одолжить кеды.
- И в чём же вы пойдёте?
- Я после тренировки, у меня сменка.
- В таком случае я просто обязана пригласить вас на чай.
Дверь охнула и со стоном отоварилась, пахнуло кошками и старостью; пол затрещал под ногами, одинокая лампочка зашипела и замигала, отблесками и тенями заиграла на угрюмом шкафу и наконец засветила ровным грязным светом.
- Гостеприимное место, неправда ли? - с улыбкой взглянув на замеревшее в неподобающих эмоциях лицо, спросила женщина.
- Очень. Долго вы здесь живёте?
- Уже неделю, - незадачливые сапоги упали под стул у двери, и обиженно застыли, - проходите, на кухне пахнет черёмухой.
Ласковый свет лампочки, увенчанной абажуром, разительно отличался от того, что пронзал собой мрак коридора, и повсюду действительно пахло черёмухой - вероятно, сквозь приоткрытое окошко в старой, местами потрескавшейся раме. Чайник шипел и взывал, но женщина всё так же в бордовом, только теперь - халате, не спешила выключать газ.
- Крутой кипяток - залог хорошего разговора, - кратко сказала она, и принялась выбирать кружки.
Показавшаяся сперва злобной, квартира здесь наполнялась всё той же элегантной небрежностью - даже разбитое в углу стекло. Будто бы так и нужно. Всё здесь было как-то странно, но будто бы нужно.
- А вы какую литературу предпочитаете? - не так, чтобы очень интересно, но вдруг эта представительная незнакомка захочет почитать прозу или, может, стихи. Наверное, она понимает чего-нибудь в этом. Не зря же в бордовом.
- Хорошую, - краткий ответ, впрочем, другого и не ожидалось, - ваш текст мне понравился, есть что-нибудь ещё?
- В основном я стихи пишу, - вот оно! Ещё немного и можно будет показать, но что? Всё кажется каким-то глупым и детским.
- О, стихи, кто же из нас в молодости не писал стихов? - длинные пальцы небрежно, но будто с какой-то мыслью обводят контуры кружки, большое золотое кольцо на указательном пальце. Вот бы описать её. Стихами. Просто сесть и записать всё, что связано с ней. Ладно, хотя бы запомнить... Записать - потом.
- Вы писали стихи?
- Когда-то, - шея напрягается, когда она делает первый глоток, и скулы становятся ещё видней под нежным светом люстры.
- А сейчас? - живой интерес трепещет под кожей, будоражит мысли. Будь это не женщина в бордовом, а какой-нибудь студент, уже показал бы все свои прекрасные стихи, которые никто, конечно, не понимает и не ценит по достоинству, а она - молчит.
- Сейчас у меня работа, - кратко пожала плечами - и всё, - а у вас?
- Учёба, - отчего-то не получается смотреть в её глаза, хоть и хочется, но что-то пугает, или, быть может, манит так, что обратного пути уже не будет, если взглянуть достаточно глубоко, - можно, вы будете говорить ты? Мне как-то непривычно.
- Если хочешь, - улыбка, казалось, незаметная, но ощущается так, будто улыбается вся комната, и нежно-жёлтая лампочка вместе с ней, - печатаешься где-нибудь?
- Только на конкурсах, а вы? Ну, когда-нибудь? Может быть, вы же...
- Нет, я просто стишками баловалась. Не самыми хорошими. Твои, наверняка, лучше. Покажешь?
- Я. Я пока. Словом, мне бы хотелось узнать сначала.
Мысли путались и клубились. Снова. Вот он - человек пера, оставшийся без него. Без высоких слов о стихотворных размерах и умении подбирать ударные слоги. Вот, что манило так - потухший свет, теплом всё ещё опутывающий всю её. Будто костёр, что уже не горит, но всё ещё греет.
- Я бы хотела узнать, как писали вы.
- Как все, - чай дурманит теплом - хочется спать и есть, ещё больше - узнать, но она не говорит. Отчего-то не хочет говорить. Ну как так? Она же чувствует родственную душу. Зачем звать на чай и молчать? Неужели, действительно, просто знак благодарности? Просто положенная вежливость. Нет, не может быть в этой женщине просто положенного. Она даже смотрит так, будто вся из неположенности и соткана.
- Писала всякие зарисовки, на скучных парах описывала преподавателей, как ты меня в метро.
Наконец! Поняла, почувствовала. Наконец, говорит. Главное, не спугнуть, не сбить с откровения. Только бы не задохнуться от напряжения. По крайней мере не сейчас.
- Помню, женщина читала лекции по экологии, я сравнила её с постаревшей Эсмиральдой. Она действительно была похожа на цыганку. Стихи были. О любви, о смерти. Как у всех, - нет, не замолкай. Говори. Скажи же, почему не пишешь? Почему в командировке?
- Может, ты голодная? - да, поесть было бы неплохо, но на сытый желудок и совсем уснуть можно. А женщина и без того молчит. Не хватало из-за сонливости пропустить что-нибудь стоящее.
- Да. - чёрт! Не сиделось же.
- Замечательно, - какая же у неё добрая улыбка, - будешь макароны с сыром?
Чай оставлен и забыт - прямо перед ней клубится паром пища богов. Когда она ела последний раз? Наверное, в промежутке между запойным описанием эпилога и сборами на тренировку. Если не забыла, конечно.
- Если уж я ем, может, вы расскажете, почему заговорили со мной?
Тихо зашипела лампочка в коридоре, а в окно пахнуло черёмухой и счастьем. Щебетали где-то невдалеке радостные птицы, и воодушевлённо орали коты.
- Я целую неделю в командировке, целую неделю - по форме на заводе с проверками. Весной с утра до ночи - на работе. Никаких мыслей, просто - прийти и лечь. А сегодня проснулась - пахнет черёмухой. Думаю, схожу в театр, раз уж здесь. Достала плащ, который беру больше по традиции, чем из надобности, серьги, шарфик. Поняла, что сапоги порвались совершенно. Это ведь кошмар - сапоги до смерти довела и не заметила. Решилась, поехала в магазин. Консультантки презрительно следили. Знаешь, как бывает, когда думают, будто у тебя ни вкуса, ни денег. Собралась в итоге, выдохнула перед зеркалом, поехала в театр. Там - «Вишнёвый сад» Чехова. Помню, я этот монолог с тринадцати до девятнадцати лет читала. Каждый раз по-разному. Смотрю - рядом бабушка сидит. Интеллигентная такая. Думаю, был у меня такой персонаж в рассказе. И внезапно мелочи эти на меня такую тоску навеяли. Приятную тоску. Я думаю, ты понимаешь. И вот еду я после этого всего. Вагон шатает, в ушах шумит, напротив - милая девочка. Сидит задумчиво, смотрит вокруг. Как все. И вдруг резко достаёт ручку, бумажку и строчит. И строчит!
Голова закружилась, кровь прилила к сердцу так, что оно, бедное, застучало с невероятной силой, норовя вырваться из грудной клетки и вылететь в окно - к орущему коту и весёлым птицам.
- Выходит, вы понимаете меня? - надежда трепетом охнула в душе, и тихо замигала лампочка.
- Выходит, - тихо. Очень тихо. Будто бы даже не сказала, а коснулась душой - души.
- Скажите тогда, скажите, - голос дрожит, язык заплетается, а сердце - уже в самых пятках, - что мне делать?
- Я не знаю, - кратко пожала плечами и замолчала совсем.
- Почему? Вы же понимаете. Вы же уже пережили...
- Да, но это я. Ты хочешь стать мной?
- Нет, - взор безуспешно пытается зацепиться хоть за одну эмоцию на её побледневшем лице, но женщина спокойна так, будто создана из цельного куска гранита.
- В таком случае, я могу сказать лишь то, что делать не следует. Бросать писать, например.
- А как тогда? Как сочетать письмо и жизнь?
- Если бы я знала, я бы здесь сейчас не сидела, - добрая улыбка, ком боли в горле, и тихий испуганный взгляд напротив, - но ты всё ещё можешь попробовать найти ответ.
- Я устала, - кратко, а что можно сказать ещё? И она была такой же - юной, уставшей. С ручкой и бумажкой в кармане. Что теперь в карманах? Ключ от чужой квартиры и чек за новые сапоги. Выйдет ли она в них ещё куда-нибудь или так и останутся, как и плащ, на случай случая?
- Я понимаю, но это не письмо виновато, - что бы она хотела услышать в её возрасте? Наверное, что-то из этого. - И не твоя учёба. И уж точно не ты. Ты несёшь в себе свет, а его никто не видит или делает вид. Ты хочешь отдать его, хочешь выпустить, но - некуда. Ты устала от этого. Но я вижу и признаю его. Отдохни. Просто побудь собой. Горячей, пылающей. Я не скажу, что это нормально, но так должно быть в твоём случае. Если бы все горели, кто бы грелся? Отпусти себя. Хотя бы здесь.
- Отпустить? Но я даже не знаю, как это, - страх волной коснулся мыслей, сбивая их, будто обломки, в кучу.
- Это - хотя бы не держать.
- Если я перестану, я начну просто писать, запойно и без особого внимания к происходящему.
- Пиши, - лампочка светит нежно и ровно, совершенно не так, как в коридоре; пахнет черёмухой и счастьем, и, наверное, немного мечтой.
- Разве вы не против? В смысле я же долго. А как вы?
- Ты можешь остаться здесь.
- И просто писать?
- И просто писать, просто пить чай, сколько угодно; просто вскакивать и бегать по комнате от того, что герои опять творят непонятно что, от того, что ты придумала новый крутой поворот, или просто красиво описала момент, - холодная рука касается плеча, глаза, подобные небу, смотрят в самую душу, тепло разливается по телу, и счастье заполняет мысли - она понимает. Она всё понимает. - Можешь даже носиться с листочками и показывать их мне, ожидая реакции.
- Да как это, - сомнения бурлили и пенились; душа безотказно верила доброй незнакомке, рука ждала ручку, а мозг постепенно переключался на полузабытый сюжет, пылящийся где-то в углу памяти. - Вам не помешает? И почему?
- Потому что это, наверное, то самое, чего не хватило мне.
Что сказать ещё? Что ещё нужно услышать? Разрешение получено, отказаться - сил нет. В полузабытье она идёт к куртке, спотыкаясь попутно обо что-то; лампочка коридора шипит и мигает, но это не имеет теперь никакого значения - сюжет, как спящий веками вулкан, набирается силы, будоражит землю первыми раскатами, и готов уже извергать лаву. Пальцы нащупывают мятый клочок, на котором так долго ютился лишь номер новой главы, и верную ручку, едва выдавливающую из себя остатки чернил.
- На случай, если что-нибудь закончится раньше вдохновения, - на столе уже примостилась маленькая лампа, стопка листов и две новые ручки.
- Это какой-то сладкий сон, - трепет вперемешку с ужасом - лучшая почва для вдохновения.
- Тем лучше для твоей книги.
- Откуда вы знаете про книгу? - последнее сомнение, способное вернуть к реальности.
- Мне показался знакомым твой стиль, я вспомнила книжку, открыла профиль автора. Вы либо потерянные близнецы, либо всё это - ты.
Восхищение и невозможная по силе признательность закипели внутри так, что голова закружилась, и дыхание прервалось.
- Вы читали?
- Да.
- Можно я вас обниму?
Трепет огней встретился и замер - тлеющие угли и яркое пламя разгорающегося пожара, холодные руки и разгорячившиеся от предвкушения ладони. Стойкое спокойствие женщины уже не пугало и не наводило на мысль, что пора бы и соответствовать, а лишь поддерживало начинающуюся бурю души; всё внутри встрепенулось, откашлялось пылью и готово творить, как в последний раз. Как в тот - первый. Она закрыла глаза, уткнулась носом в волнистые волосы, вдохнула запах сладкой свежести и исчезла. Больше в мире не было ничего - лишь бумага и ручка, и даже чувства гостеприимной женщины не волновали более ни капли. Всё, что осталось важное - нужно записать.
В потрескавшееся окно с новой силой пахнуло черёмухой, задорный ветер задул в щели, пробирая до дрожи и без того выстуженную душу: огонь догорел, строки - закончились, осталась лишь усталость и мозоль на пальце. И сладостная печаль. Как бывает, когда заканчивается нечто прекрасное. Она выдохнула и откинулась на спинку стула. За окном забрезжил рассвет, нежным пятном разливаясь по безбрежному холсту неба. Ровный почерк сменялся резким, почти что оборванным. Как же по форме букв виден порыв. Она пробежала глазами по застывшим причудливыми узорами строчкам. Замечательно. Улыбка коснулась губ и, наверное, сердца. Груз непрописанных мгновений упал с плеч, и трепетная свобода пропитала собой всё вокруг. Как долго носила она в себе эту сцену? Зато как здорово всё вышло теперь. Ноги сами понесли куда-то. Дверь скрипнула, половица - тоже. Сквозь полуприкрытую штору пробивался рассветный лучик, играл нежностью по растрёпанным волосам, касался бледного лица. Красивая. Какая же она красивая. И как же она догорела, если может спать в такое утро.
Она не собиралась будить, но рука сама потянулась к ней, дёрнула за плечо. Глаза, подобные небу, распахнулись так широко, что стало страшно и забавно.
- Я дописала.
- Умница, - заспанная улыбка, и вид весь слегка помятый после сна, но такой же небрежно прекрасный, - значит, скоро будет продолжение.
- Ради такого читателя продолжения будут всегда.
- Приятно слышать, - зевает, прикрываясь ладонью, но не прогоняет, хоть и видно - хочет спать, оттого становится ещё приятней и теплей. - Чем закончилось в итоге?
- А вот не скажу, - пряча листочки, улыбается она, - потом прочитаете.
- Интриганка.
- Да, я.
Кровать устало трещит, когда она ложится рядом. Она уже не ищет логических объяснений своим действиям, просто живёт. Просто пишет. Просто потому что может. И хочет. Потому что только живя, можно писать жизнь.
- Но я могу сказать, что я придумала ещё два поворота, а, значит, закончится всё очень не скоро.
- Ты только моих любимых персонажей не убивай, пожалуйста.
- Я очень постараюсь, - счастья так много, что, кажется, хватило бы на всех и ещё осталось, оно распирает душу и смешивает мысли, те клубятся пуще прежнего, и уже жаждут написать нечто новое, нечто не похожее на прежнее письмо, но усталость давит глаза и плечи, хочется размазаться по кровати и не шевелиться. И наслаждаться свободой от прописанного сюжета. И собой. Кто бы ещё так написал.
- Спасибо и на том.
- Всегда пожалуйста.
Тёплый свет заливает маленькую комнату, под одеялом становится душно и жарко, и даже высунутая наружу нога не помогает сохранить запёкшийся сон. Дремота растекается по венам, мешая шевелиться и думать, но странные покосившиеся стены вызывают определённые вопросы.
- Идёшь завтракать? - так значит, было. Метро, незнакомка, чай и проза - всё было. Значит, где-то лежит глава. Надо не забыть.
- Да, секунда.
Жара перебивает прежний запах черёмухи, такой свежий и манящий ночью. Лампочка не светит за ненадобностью, чайник уже закипел, и на столе - горка румяных блинов. Нога цепляется за что-то, и она едва не влетает в дверной косяк. Чемодан.
- Уезжаете? - ком подбирается к горлу, она садится напротив и делает первый глоток так, будто внутри не трещит по швам бурлящее недавно счастье.
- Да, через два часа поезд.
- Надо бы поторопиться, сегодня могут быть пробки.
- Я уже собралась.
- Я провожу, - боль тихим ядом пожирает душу, та стонет и кричит. Безмолвно. Нельзя плакать. Нельзя разочаровать гостеприимную незнакомку, у неё и без того погас свет.
- Спасибо, - причудливые капли-серьги сменились обычными гвоздиками, бордовый цвет - серым, и осунувшееся лицо показалось бледнее прежнего.
- Вам спасибо, - она улыбнулась, но хотелось - кричать, - эту главу я посвящу вам. Думаю, вы знаете, как важен для меня был тот вечер.
- Я старалась, - и её улыбка в ответ, такая же добрая, что, кажется, улыбается всё вокруг, даже палящее солнце, - береги свой свет. Он нужен не только тебе.
- А вы берегите себя, - не смотреть в глаза, чтоб не разрыдаться, и держать лицо, - музой быть - тоже непросто.
За окном мелькают многоэтажки и бескрайние ряды машин; тихо стучат колодки и сердце, пути назад нет - вокзал, вагон, и единственный человек, который понял, исчезнет навсегда. Береги свой свет. Как бы после такой встречи в целом сберечь себя.
Холодная рука накрывает ладонь.
- Боль - тоже почва для книги, ты сможешь использовать и это, я знаю.
- Смогу.
- Извини меня, я хотела, как лучше.
- Вы так и сделали. Правда. Мне нужны были ваши слова. А хорошее - заканчивается резко.
- Ты только пиши.
Машина замирает, двери - скрипят. Стучат по брусчатке колёсики чемодана. Люди стекаются к вагонам, кричат носильщики, болит сердце, и давит горло. Проводницы пытаются выстроить очередь, но ведь пассажиры всегда так спешат.
Где-то протестующие завыл ребёнок, двое мужчин героически подняли бабушку прямо с чемоданом в вагон, запрыгнули и сами - без очереди. Облака мчат наперегонки, и душит жара. Или близость расставания. Неясно.
- Ты только пиши, - ласковое объятие отвлекает от неба, волосы не пахнут прежней сладостью, но остатки ещё чувствуются, и хочется вдохнуть глубже, чтоб навечно запомнить этот запах, пропитаться им до души.
- Я буду, - и это правда. Она писала всегда, и после этой ночи - продолжит уж точно.
- Я в тебя верю, - краткая улыбка, и колёсики жалобно стучат по брусчатке.
Проводницы берут паспорт, привычно забивают номер.
- Налево, тридцать третья полка. Приятной поездки.
Поезд тянется медленно, будто растягивая удовольствие; сердце стучит в горле, предательская слеза всё же вырывается на свет, стекает по щеке и скользит на шею. Вагоны исчезают, память - остаётся. Осталось ещё и свет сберечь, но тут - как пойдёт.