Объект номер 17. Глава 37

Когда они наконец вышли из больницы, на город уже опустились густые, тёмные сумерки. Зажглись фонари, и их холодный, неестественно-жёлтый свет отражался в мокром после недавнего дождя асфальте. Максим молча вызвал такси, и они остановились у крыльца, ожидая машину.

Маша была совершенно, до предела вымотана — физически и морально. По дороге ей беспрестанно названивали встревоженные родители, и она коротко, усталым голосом объяснила, что проходила плановое обследование и скоро будет дома. Лгать не хотелось, но говорить правду по телефону было немыслимо.

Всю дорогу она смотрела в окно автомобиля, прижавшись лбом к холодному стеклу, и отчаянно пыталась уловить в мелькающих мимо улицах хоть что-то знакомое, хоть какую-то зацепку для памяти. Но город казался чужим, безликим — словно она впервые в жизни видела эти серые многоэтажки, эти яркие вывески магазинов, эти перекрёстки со светофорами. Она зябко поёжилась и плотнее закуталась в куртку. Максим сидел рядом и молчал, лишь украдкой, с тревогой поглядывая на неё. Она была искренне благодарна ему за это молчание — за то, что он не мучил её вопросами о самочувствии и больше не убеждал вернуться в больницу.

У подъезда их уже ждала взволнованная мама — в наспех накинутом пальто, с покрасневшими от тревоги глазами. Увидев дочь, она бросилась к ней и крепко, почти до боли сжала в объятиях.

— Машенька, ты так долго не брала телефон! Я уже не знала, что и думать, куда бежать...

— Мам, всё хорошо, правда. Я просто не слышала звонков — была на процедурах, — ответила Маша, чувствуя острую неловкость и жгучую, разъедающую вину.

— Дочка, скажи мне честно: что случилось? Почему ты вообще оказалась в больнице? Что врачи говорят? — мама заглядывала ей в глаза с таким отчаянием, словно пыталась прочитать там ответ на какой-то свой, давно мучающий её страшный вопрос.

— Всё нормально, мам, — устало ответила Маша. — Я просто переутомилась. Это всё от стресса.

Она не могла решиться сообщить маме, что потеряла целый год воспоминаний, что не помнит половину своей жизни. И решила пока ничего не говорить — хотя бы до завтра. Она перехватила взгляд Максима: тот стоял чуть поодаль, возле припаркованного такси, и не решался подойти ближе. Она благодарно, едва заметно кивнула ему, надеясь, что он понял её без слов и не скажет родителям ничего лишнего.

— Идём домой, Машенька, — мама открыла дверь подъезда. — Там расскажешь всё подробнее, спокойно.

Маша на прощание махнула рукой Максиму, и он, печально, вымученно улыбнувшись ей в ответ, сел в такси и уехал в ночь.

---

Дома всё было по-прежнему — и одновременно до дрожи чужим.

Маша медленно ходила по комнатам, словно призрак, трогала стены кончиками пальцев, заглядывала в шкафы, открывала ящики. Вот её любимая кружка с единорогом, из которой она всегда пила чай. Вот старый плюшевый заяц с оторванным ухом, с которым она спала в детстве. Вот семейное фото на холодильнике, прижатое магнитом: они втроём с родителями в Сочи, три года назад. Эту поездку она помнила прекрасно. Помнила, как ужасно обгорела на пляже в первый же день и мама целый вечер мазала её прохладной сметаной.

Значит, не всё потеряно. Не всё стёрто.

Но странное, гнетущее чувство не отпускало её: будто она смотрит на чужую жизнь. Свою — но чужую, словно через мутное стекло. Отца дома не было — должно быть, на ночной смене, машинально подумала она, но тут же с ужасом осознала, что не может вспомнить, где и кем он вообще работает.

Мама позвала её обедать и, накладывая в тарелку дымящееся картофельное пюре с котлетами, пристально, изучающе смотрела на неё.

— Маш, ну расскажи мне всё-таки, что случилось на самом деле. Я же вижу: что-то серьёзное. Это из-за того ранения?

Маша замерла с вилкой в руке.

— Какого ранения? — медленно переспросила она. — О чём ты?

Мама выронила ложку, и та со звоном упала на кафельный пол.

— Маша?!

Скрывать больше не имело смысла, и Маша, тяжело вздохнув, рассказала маме всё без утайки — о внезапной потере памяти, о посещении больницы, о странном диагнозе врачей.

Мама слушала, прижав ладонь к губам, и в её глазах стоял неподдельный, леденящий ужас.

— Завтра же идём к психотерапевту, — сказала она наконец тоном, не терпящим никаких возражений.

— Ладно, идём, — неохотно кивнула Маша.

Есть совершенно не хотелось — кусок не лез в горло. Поковырявшись вилкой в тарелке и сделав пару глотков чая, она, сославшись на сильную головную боль, ушла в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь. Мама то и дело заглядывала к ней, проверяя, не нужно ли ей чего, и это чересчур навязчивое внимание начинало потихоньку раздражать. Но Маша понимала: она боится. Боится чего-то, чего Маша пока не осознаёт. И, похоже, знает намного больше неё самой. Лишь в самом конце разговора мама вскользь упомянула, что её случайно ранил какой-то университетский приятель и что она чудом спаслась с друзьями от взрыва в лесу.

Мысли путались, наскакивали одна на другую. Она задрала рубашку и увидела небольшой, неровный шрам чуть левее сердца — похоже, ей невероятно, сказочно повезло, что она осталась жива. Что-то глубоко внутри неё кольнуло — как резкая, острая вспышка света, — но тут же погасло, исчезло без следа.

Она решила пока не расспрашивать маму подробнее — слишком сильно устала, и слишком пугали её эти обрывочные, жуткие рассказы. Она легла на кровать, накрылась одеялом с головой и почти мгновенно провалилась в тяжёлый, тревожный сон. Ей снилось что-то тёмное, давящее, подземное — бесконечные бетонные коридоры, холод, эхо шагов. Образы то проявлялись с пугающей чёткостью, то снова ускользали, растворялись в черноте. Она периодически просыпалась в холодном поту, ворочалась, поправляла подушку. Голова была тяжёлой, чугунной, мысли — рваными и спутанными. Иногда ей казалось, что она вот-вот что-то вспомнит — яркое, важное. Но воспоминание ускользало в последний момент, оставляя после себя лишь гулкую, звенящую пустоту.


***


На следующее утро, хмурое и дождливое, мама буквально за руку отвела Машу в кабинет психотерапевта — небольшой, но светлый, с геранью на подоконнике и успокаивающим тиканьем настенных часов.

Доктор, пожилой мужчина с мягкими, располагающими манерами и внимательным, чуть усталым взглядом поверх очков, долго расспрашивал Машу о её состоянии, проверял рефлексы, задавал, казалось бы, простые, но странные вопросы: какое сегодня число, кто президент, помнит ли она таблицу умножения. Маша отвечала ровно, без запинки, но внутри неё всё кипело от напряжения.

Наконец он откинулся в кресле, снял очки и, потирая переносицу, вынес вердикт:

— Это классический посттравматический синдром, осложнённый диссоциативной амнезией. К сожалению, такое случается. — Он пододвинул к ним рецепт. — Вот, лёгкие успокоительные и поддерживающая терапия. Никакой самодеятельности — принимайте строго по расписанию.

— Но почему это произошло только сейчас? — спросила Маша, сжимая в руке рецепт. — Если та травма была три месяца назад, почему память не пропала сразу?

Врач вздохнул и развёл руками:

— Человеческий мозг, милая моя, до сих пор остаётся не до конца изведанной областью. Даже в двадцать первом веке. Иногда он выстраивает защитные барьеры, которые могут рухнуть в любой момент — от стресса, переутомления, какого-то случайного триггера. Именно это у вас и произошло. Ваша психика больше не могла удерживать эту стену, и она рухнула.

Затем он строго, почти сурово посмотрел на маму и раздельно, подчёркивая каждое слово, произнёс:

— И самое важное: ни в коем случае не рассказывайте Маше ничего, что связано с травмирующими её событиями последнего года. Никаких подробностей. Никаких воспоминаний с вашей стороны. Она должна вспомнить всё сама — или не вспоминать вовсе. Если вы начнёте форсировать события, последствия могут быть самыми плачевными.

Мама испуганно и быстро закивала, прижимая руку к груди.

А вот Маше это совершенно не понравилось. Она нахмурилась и подалась вперёд.

— То есть я должна просто сидеть и ждать неизвестно чего? — спросила она с плохо скрываемым раздражением. — Я хочу знать, что со мной произошло. Я имею право знать.

— Нет, — твёрдо и безапелляционно сказал врач, глядя ей прямо в глаза. — Сейчас — нет. Ваше право знать может обернуться против вас самой. Любое внешнее вмешательство способно усугубить амнезию, спровоцировать новую волну отторжения или, что ещё хуже, вызвать необратимые изменения психики. Хотите вернуть память — дайте мозгу время и покой. Когда он будет готов, он сам откроет двери.

Маша сжала зубы, но спорить дальше не стала. Врач говорил уверенно и, кажется, действительно понимал, о чём говорит. Но внутри неё разгоралось глухое, упрямое недовольство. Как можно спокойно жить, зная, что целый год твоей жизни спрятан где-то в темноте, за непроницаемой стеной?

Она молча взяла рецепт, сухо попрощалась и вышла из кабинета, чувствуя, как внутри закипает решимость — узнать правду во что бы то ни стало.