Заложница своего сна. Глава 15. Надежда

Прошло несколько дней после последнего приступа Элен: два или три — Рина перестала считать. Она перестала замечать, утро на дворе или вечер, как серый рассвет сменяется хмурым днём или что за окном уже ночь. Время потеряло смысл, растворилось в однообразной череде часов, которые тянулись бесконечно и мучительно как резина.
Девушка почти не отходила от матери. Она пыталась заниматься делами, брала в руки книги, перо, бумагу, но всё тщетно. Рина не могла сосредоточиться на работе — строчки расплывались, слова теряли смысл, и она снова уходила в свои мысли, переживания и надежды, которые с каждым днём становились всё тоньше, как лёд на весеннем озере.
Юная леди отгородилась ото всех, даже от Кайла, который несколько раз пытался поговорить с ней, приносил чай, искал её повсюду. Девушка в свою очередь отвечала односложно или не отвечала вовсе, она не хотела разговаривать. Единственным её желанием было выздоровление матери. Но с каждым днём это желание казалось всё более недостижимым.
Спала Рина прерывисто — по два, по три часа, не больше. Просыпалась глубокой ночью и подолгу лежала, глядя в потолок, не в силах уснуть. Глаза горели от недосыпа, голова гудела постоянно, не прекращая ни на минуту.
Состояние Элен не улучшалось. Она ещё открывала глаза, когда кто-то входил, и даже пыталась слабо улыбаться. Говорила нормально, но голос был тихим, срывающимся, и каждое слово давалось с трудом. Вставать она уже была не в силах — только с помощью слуг или Рины. Но самое страшное — приёмы пищи. Элен почти не ела, она делала глоток воды и закашливалась, долго не могла отдышаться, еда остывала на столике, потому что она не находила сил проглотить и куска.  Юная леди пробовала уговаривать её, приносила бульон, лёгкие супы, то, что раньше мать так любила, однако Элен, хоть и смотрела на неё с благодарностью, но качала головой. Иногда она делала глоток и тут же отворачивалась, ощущая тошноту.
В эти моменты Рина чувствовала себя совершенно беспомощной, поскольку она не могла сделать самого простого — накормить собственную мать. Юная леди оказалась неспособной помочь. Она смела лишь сидеть рядом и смотреть как мать угасает. И от этого осознания время превращалось в пытку.
Злость жгла изнутри — на саму себя, на беспомощность, на судьбу и богов, допустивших это. Но Рина не давала чувствам вырваться наружу. На крик не хватало сил, а долг требовал держать лицо. Дочь графини, наследница этого дома — у неё не было права разваливаться на части на глазах у слуг, Кайла или матери.
Она держалась, сжимая зубы до боли в челюстях и впиваясь ногтями в ладони. Внутри всё кричало и протестовало против несправедливости, но внешне не дрогнул ни один мускул.
Впрочем, были и другие чувства. Те, в которых страшно было признаться даже себе.
В памяти всплывало детство. Не то, что было «здесь», а то, что осталось «там». Холодная мать, которая никогда не обнимала её, никогда не говорила тёплых слов. Женщина, требовавшая совершенства и запрещавшая слабость. Рина помнила все наказы и то щемящее желание услышать простое, человеческое «я люблю тебя», которое так и не прозвучало.
Теперь, глядя на угасающую Элен, это чувство обострилось. Любовь к матери была странной, болезненной — смесь обиды, тоски по невысказанному и тщетной надежды, что однажды та скажет нечто важное. Но вместе с любовью шла и ярость: за холодность, за отстраненность, за то, что та уходит, так и не открывшись. Эта ярость порождала вину, от которой хотелось закричать.
Страх сковывал не только перед смертью матери, но и перед тем, что последует за ней. Кто она без Элен? Что останется от личности Рины, когда исчезнет та, кто годами определяла её жизнь, что «здесь», что «там»? Казалось, вместе с матерью уйдет и смысл её собственного существования. Внутри пульсировало мучительное: «Я не сделала всего, что могла. Если бы я тогда…» Но мысль обрывалась, не находя логического завершения.
В этой пустоте и беспомощности Рина чувствовала себя наказанной. Словно страдания — это плата за то, что она оказалась «недостаточно хорошей» дочерью. Словно она лишена права на облегчение, пока Элен еще дышит.
Лишь иногда, когда мать открывала глаза и улыбалась, слабо, через силу, но искренне, в груди разливалось редкое, хрупкое тепло. В такие мгновения возвращалась вера, что они еще будут сидеть за одним столом, пить чай и говорить о чем-то важном.
Но потом мать закрывала глаза, и тьма возвращалась.
Она снова и снова задавала себе вопросы: «Что, если ответа так и не будет? Что мне тогда делать, если это единственный способ спасти маму?»
Раз за разом, когда в коридоре раздавались шаги, Рина вздрагивала. Она ждала и надеялась, постоянно спрашивала Шона: «Ничего ли не приходило?» Он в ответ лишь отводил взгляд, и она понимала, как надежда снова умирает в груди. Ей казалось, что прошла вечность, хотя прошло всего два дня. Что, если Дарси просто не хочет отвечать? Что, если он прочитал письмо и выбросил его, не придав значения?
Шон видел, как она верила, и не знал, что сказать. Он снова и снова отвечал одно и то же. Дворецкий был не в силах дать ей того, чего она просила. И это молчание было хуже любого отказа.
Каждый вечер Рина выгоняла всех и запиралась в комнате, и плакала — тихо, чтобы никто не слышал. Чтобы никто не видел её слабости. А потом вытирала глаза, расправляла плечи и возвращалась к матери, потому что она не имела права сдаваться.

***

Шон стоял у стола, дожидаясь, пока госпожа закончит с бумагами. В последние дни он почти не появлялся в кабинете — он проводил время в своей комнате, разбирая счета, письма и распоряжения, чтобы снять с Рины хоть часть нагрузки. Он приносил ей все документы, требующие её внимания, и терпеливо ждал, пока она прочтёт, подпишет, отложит в сторону. Но сегодня она попросила его остаться. Сказала, что так ей спокойнее — знать, что он рядом, что она не одна в этом тихом, холодном кабинете.
— Шон, — позвала Рина. Голос прозвучал тихо, почти умоляюще. Она смотрела на него слишком пристально, жадно, замирая в ожидании ответа. — Ничего так и не пришло?
Он встретил её взгляд. На мгновение лицо его дрогнуло — Шон собирался с духом, подбирая нужные слова. Но в итоге он лишь коротко качнул головой.
— Нет, миледи. Ничего.
Рина прочла это по его лицу еще до того, как прозвучал ответ. Надежда, теплившаяся в груди, мгновенно угасла. Плечи потяжелели, а воздух из легких выбило, словно от удара. Девушка отвела взгляд, пряча разлившуюся внутри боль.
— Понятно… — выдохнула она. Голос стал пустым и пугающе ровным.
Она опустила глаза на разложенные перед ней бумаги: отчеты, счета, письма. Буквы расплывались перед ними, превращаясь в бессмысленные пятна. Теперь сосредоточиться на делах было невозможно — невозможно думать о доходах и расходах, когда в соседней комнате умирает мать. Но сегодня она решила попытать удачу. Больше нельзя было просто сидеть у постели угасающей Элен; нужно было чем-то занять руки и разум, чтобы не сойти с ума. Она не понимала, что изменилось в ней — только знала, что должна работать. Что она должна быть достойна того, чтобы быть дочерью Элен.
Внутри всё выгорело, оставив лишь холод и пустоту. Рина сидела прямо, держа спину так, как учила мать, — со стороны она казалась сосредоточенной хозяйкой, погруженной в дела. Но на деле она чувствовала, что вот-вот рассыплется, и единственное, что удерживало её от краха — это запрет на глубокий вдох.
Она взяла перо, сжала его в пальцах и замерла, глядя на пустой лист.

***

Вечер опустился на поместье рано, как всегда бывает зимой. За окнами кабинета уже сгущались сумерки, и Рина зажгла лампу, когда строчки на бумагах начали сливаться в серые пятна. Часы тянулись мучительно долго. Голова гудела, веки тяжелели, а мысли, вопреки попыткам работать, раз за разом возвращались к одному и тому же.
Мир вокруг перестал существовать. Тиканье часов, скрип половиц, завывание ветра — всё превратилось в белый шум. Она смотрела на разбросанные по столу бумаги, но не видела их. Она пыталась читать, но слова не складывались в смысл.
И вдруг — шаги, быстрые и торопливые, приближающиеся к кабинету.
Рина замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, гулко отдаваясь в висках. После нескольких мгновений ожидания в дверь постучали, громко и явно настойчиво.
— Миледи, это Лили, могу войти? — голос служанки был прерывистым и немного взволнованным.
Рина выдохнула. Это не кто-то с плохой новостью о матери, а просто Лили. Но почему она так торопилась?
— Да, входи, — ответила она ровно, хотя внутри всё сжалось.
В тусклом свете лампы Лили казалась воплощением суматохи: пылающие щеки, выбившиеся из-под чепчика волосы и тяжелое дыхание.
— Моя леди, — выдохнула та, — приехал герцог Креон Дарси!
Рина вскочила, прежде чем успела осознать услышанное.
— Что?! — выкрикнула девушка. — Но ведь не было ни ответов, ни предупреждений…
Она замолчала, пытаясь переварить услышанное. В голове была каша — мысли метались, не успевая за реальностью.
— Так... Стоп, — она подняла руку, пытаясь остановить поток хаоса. — Дай мне минуту.
Закрыв глаза, Рина вцепилась в край стола. Холодное дерево стало единственной опорой в закружившемся мире. Внутри всё пульсировало, кричало от неопределенности, но она не могла позволить себе развалиться.
— Проводи его в приемную, — распорядилась она, заставляя голос звучать твердо. — Я сейчас подойду. Подайте гостю всё, чего попросит... а если нет, то принесите чай.
Лили поклонилась и тут же удалилась, оставляя Рину одну.
Арефрина обессиленно опустилась на стул. Ноги подкосились, и она едва не сползла на пол. Дыхание давалось с трудом, сердце заглушало все звуки. Дрожало не тело, а сама душа, сжимающаяся от невыносимого смешения из страха и надежды.
Будущее было туманным: как встретить герцога? Как просить о помощи? Она знала лишь то, что это её единственный шанс спасти мать.
Юная леди открыла глаза и посмотрела в тёмное окно, где отражалась она сама — бледная, уставшая, с глазами, в которых больше не было слёз. Она не узнавала себя. Рина видела в отражении некую чужую, истощённую и сломленную душу. Но, заставив тело подчиниться воле, она медленно встала, сделала глубокий вдох и пошла к двери.