Приключения Алопеции. Глава восьмая

                «Моя вторая мама…»


    После того, как мне пришлось внепланово снять парик в конце учебного года, радуясь полному восстановлению своих волос, наслаждалась я этим долгожданным  моментом всего пару месяцев. Уже к осени на моем затылке красовался новый очаг алопеции, погружая меня в очередную порцию знакомых переживаний. Мастер маскировки еще пребывал по большей части в «отпуске», но всегда был готов по первому зову приступить к работе, с заметной тревогой поглядывая в зеркало.

    Должна упомянуть, что в то время  жизнь всей нашей семьи кардинально изменилась. Папа уже пару лет учился в Москве с целью продвижения в карьере, а мы вчетвером, я, мама, старший брат и бабушка - мамина мама, продолжали жить в нашем небольшом городе, ожидая его приезда домой,  в перерывах между обучением и работой.

    Пока папа, согласно планам учился и работал в Москве, произошел ряд политических событий, включая распад СССР, которые многому поспособствовали. Папе предложили остаться в столице, и родителями было принято судьбоносное решение, что вся семья по итогу переедет. Самым сложным из всего было, конечно,  решение жилищного вопроса, на это понадобился не один год.

    Мне  было почти пятнадцать, когда алопеция снова стала серьезно заявлять о себе, безволосых участков становилось больше. Они продолжали мигрировать по всей голове, то зарастая, то появляясь вновь. Я, как и раньше, умело прикрывала их, но так как папа работал теперь в Москве, отправлять меня в клиники на новые обследования, чтобы попытаться понять причины происходящего, стало проще, чем наша семья не преминула воспользоваться.

   Я снова оказалась в столице.

   В больнице меня разместили в терапевтическом отделении, не совсем понимая на тот момент, куда с подобным заболеванием можно еще оформить.
Там, в силу своей расцветающей благодаря чувству юмора общительности, я быстро завела много новых друзей, в том числе мы безобидно симпатизировали друг другу с одним милым мальчишкой Толиком, моим ровесником.

   В один из больничных, будних дней, меня вызвали в кабинет рефлексотерапии. Перед тем как назначить курс иглоукалывания, доктор попросила поделиться с ней сведениями о моем заболевании и методах лечения ранее. Узнав необходимые для врача подробности, меня пригласили на процедуру за шторку в одну из занавешенных кабинок,  таких кабинок там было несколько.

   Возвращаясь  к себе в отделение после процедур, я столкнулась в коридоре с объектом своей симпатии, который я уверена, не желая меня обидеть, а скорее наоборот сказал: «Я все слышал, я лежал в соседней кабинке. Лен - ты очень сильная девчонка, если бы это произошло со мной я бы, наверное,  повесился…»

   Последовавшая за его словами моя реакция тогда удивила меня саму, уже практически не теряя самообладания, но быстро выстроив очередную, непробиваемую стену вокруг своей чувствительности, я с «приклеенной» улыбкой парировала в ответ: «А ты не думаешь, что это было бы глупо, ну повесился бы, где гарантия, что через неделю от этой болезни не нашли бы лекарства! Я уверена его найдут, когда-нибудь обязательно! И знаешь, у меня много друзей, которые нормально общаются со мной и такой, какая я есть, вот ты, например!». Мы засмеялись,  и продолжили заниматься своим больничным досугом. Внешне отношение Толика ко мне не изменилось, как было на самом деле, конечно, утверждать не могу. Мы дружили и дурачились, как и раньше, но, несмотря на это, во мне все равно продолжили укореняться новые сомнения и страхи быть по итогу отвергнутой из-за внешнего проявления болезни. Моя личная граница близкого общения с противоположным полом отодвинулась еще дальше прежней.

   Улыбаться, высмеивать свои собственные страхи, смело озвучивать, что у меня все в порядке и чувствовать себя так, увы, было не одно и то же. Но когда я очередной раз захотела себя после чего-то подобного пожалеть, судьба свела меня с человеком, который очень серьезно изменил мое сознание и отношение ко всему со мной происходящему тогда и в будущем. 

   Если попробовать проследить сейчас все события моей жизни, я практически не найду в ней случайных людей, каждая встреча учила меня чему-то, заставляя переосмысливать происходящее со мной, анализировать свое проявление во всем и решать вопрос «для чего мне было дано то или иное общение по итогу». Я очень рано стала задумываться о подобных вещах, заболевание накладывало свой отпечаток и, поэтому полюбила проводить время с людьми старше своего возраста, а им было зачастую интересно беседовать с юной, «взрослой» девочкой, о чем не раз слышала от них самих. Кто-то скажет, что я слишком замороченная, но уж какая есть, именно так я воспринимаю жизнь и все, что в ней происходит.

   Так в моем сердце и памяти навсегда поселилась Оля.

   Оля была младше меня, ей было лет десять не  больше, это была худенькая, невысокая, кареглазая девочка с роскошной русой косой, которая сразу же привела меня ей в восхищение. Мы с ребятами узнали, что ее перевели в наше отделение из онкологии, как оказалось, дожидаться приезда мамы, чтобы она забрала ее из больницы домой.

   Точного ее диагноза мы не знали, она сама называла его - «рак костей». Заболевание проявлялось в том, что Оля испытывала невыносимые боли в спине и других частях тела,  была на постоянных, сильных обезболивающих препаратах и постепенно полностью теряла способность двигаться. По факту, ее выписывали из больницы, как неизлечимо больную умирать домой, потому что ничего сделать больше в клинике для нее не могли.

   За четыре недели пока мы вместе находились в больнице, Оля у меня на глазах и в прямом смысле на руках, переставала двигаться, изнывая от боли.
Мы сразу прониклись друг к другу, и поначалу я возила ее в кресле-каталке, помогая посещать душ и туалет (она до последнего не хотела использовать утку). Как-то, когда я подвезла ее очередной раз к туалету и подняла на руках с кресла (я хоть и была худой, но была достаточно сильной для своего возраста), усадив на стульчак унитаза, Оля застонала, ее лицо исказила гримаса боли и она тихо заплакала, выдавив из себя «Лен, я не смогу сесть, позови медсестру…».

   Я поняла, что своими неумелыми действиями в купе с болезнью причинила ей сильнейшую боль, что она терпела, сколько могла,  чтобы меня не огорчить, принимая от меня помощь и, только когда стало уже совсем невмоготу от моих неловких движений, не выдержала. Мы обе осознавали, что с этого момента она больше не сможет сидеть, болезнь очень быстро прогрессировала, обезболивающие не справлялись, кости и слабеющие мышцы уже не могли самостоятельно поддерживать вертикальное положение.

   Но, эта удивительная, сильная девочка не унывала.
Вечерами перед сном у нас устраивали киносеанс, тогда по Московскому каналу транслировали новый  сериал под названием: «Моя вторая мама», мы все с нетерпением ждали его каждый вечер, это было одно из немногих развлечений в клинике. Олю я прикатывала на передвижной кровати, с которой она уже не вставала. Развернув изголовье к экрану, поправляла повыше подушки, чтобы было лучше видно, садилась на пол рядом с другими ребятами, и мы все, несмотря ни на что, погружались в яркий, вымышленный мир кино.

  Оля часто шутила, что она лежит, как королева, пока ее «вторая мама», то есть я, сидит рядом на полу. Так она и стала меня называть вплоть до своей выписки «Моя вторая мама…». Мы были неразлучны.

   Пока ее настоящая мама была вынужденно далеко, умирающий, понимающий свою участь ребенок был один, стойко и мужественно боролся с жестокими проявлениями болезни. Оля радовалась, что у нее есть брат и что мама не останется одна, когда ее не станет. Возможно, она попала в больницу на той стадии заболевания, когда уже ничего нельзя было сделать, Оля не проходила химиотерапию, во всяком случае, у нее оставалась роскошная, русая, длинная коса толщиной с мое запястье и однажды она сказала: «Смешно устроена жизнь, если я  все равно скоро умру, вот зачем мне такие волосы, могла бы, лучше бы тебе их отдала!»
Через несколько дней ее перевели из нашего отделения, она не могла спать из-за болей, мы тихо плакали расставаясь, каждая думая о своем, а после я узнала, что приехала мама и забрала ее и я даже не знаю, добралась ли она домой.

   Эта маленькая, улыбающаяся, сильная девочка навсегда обрела место в моем сердце. Когда мне хотелось и хочется очередной раз начать себя жалеть, а это бывает часто, я вспоминаю, с чем столкнулся в своей жизни этот ребенок и как мужественно и достойно выносил все, выпавшее на ее детскую долю.

   Не понимая общего замысла, я поняла одно - больно, плохо, страшно было не только мне. Есть люди, которым гораздо сложнее проживать эту жизнь, но они остаются светлыми, одаривая других своей верой в хорошее, не скатываясь в злобу и зависть, даже понимая, что их дни сочтены. И мне нужно изо всех своих сил стараться не утратить способность сочувствовать  и сопереживать другим, упиваясь только своими собственными проблемами, как могла Оля, которая умирая, была готова отдать волосы своей «второй маме» и переживала за первую, радуясь, что та остается после ее смерти не одна, вместо того, чтобы обозлиться на всех за свою судьбу.




                «Вперед ногами в белых тапочках»


   К сентябрю 1993  наша семья частично, в составе меня и мамы, должна была окончательно перебраться в Москву, пока брат с бабушкой оставались на время его обучения в школе милиции, в городе, где мы проживали ранее.

   Мои волосы так и продолжали выпадать и, закончив девятый  класс в своей старой школе, перед поступлением в десятый в Москве, я была определена летом в очередную клинику с новыми надеждами на помощь. На этот раз мной занималось отделение дерматологии, где впервые и был поставлен диагноз – аутоиммунная алопеция.

   Это была больница для взрослых. В нашем отделении лежали только два подростка, я и моя соседка по палате. Я в основном была одна, проявляя первые зачатки самостоятельности. Мама до осени еще оставалась в старом городе, а папе приходилось уезжать в частые командировки по работе. На это время он поручал присмотр за мной медперсоналу, который был очарован его харизмой и обаянием, что естественным образом сказывалось на прекрасном отношении ко мне, да и сама я не была конфликтной пациенткой, что способствовало  разрешению отлучаться на прогулки недалеко от клиники, чем я с удовольствием и пользовалась, осваиваясь в новых реалиях.

   К тому времени к болезни я привыкла, история Оли меня сильно  «отрезвила», я освоилась жить с ней, как могла и зачастую многое стала воспринимать действительно  смело и с юмором. Это очень помогало.

   В клинике мне были назначены уколы гормонов иммунодепрессантов, непосредственно в безволосые очаги. Сказать, что для меня это была очень болезненная процедура, значит, ничего не сказать. Это была пытка.
С каждым проколом, пронизанную нервными окончаниями тонкую кожу  головы, (а было их за процедуру не менее, пятнадцати), я собирала все свое подростковое мужество, сжимаясь в один тугой узел, чтобы  выдержать очередную, дарящую надежду «экзекуцию» и расслаблялась, только выходя из процедурного кабинета. Я уже упоминала, что была готова терпеть, все предлагаемые процедуры, как мне казалось, только бы помогло, но по факту была не так сильна, как о себе думала.

   В один из таких дней, когда меня снова пригласили в процедурный, мы с моей соседкой по палате весело судачили о своих девичьих делах. Я сидела на краю кровати в домашнем халатике и болтала ногами в белых, подаренных заботливым папой, очаровательных с пушистыми помпонами тапочках, чувствуя себя Золушкой в хрустальных, «растоптанных» на тридцать восьмой размер туфельках.

   Осознав свою участь, я вздохнула, улыбнулась соседке и, выходя «на казнь» из палаты, бросила  вслед:
- Ну, все, если не вернусь, считай меня почившей смертью храбрых!

   Процедурный кабинет был практически напротив нашей палаты. Уколы мне делала всегда моя врач самостоятельно, почему-то не передоверяя эту процедуру медсестрам. Так было и в этот раз. Когда «экзекуция» подходила к концу, доктор, похлопала меня по плечу и произнесла «Детка, ты – умничка, последний укол остался на сегодня и все».
Далее я помню, что почувствовав прокол иглы, «картинка» перед моими глазами закружилась, и свет стал смыкаться в одну черную точку, сквозь остатки ускользающего сознания был слышен крик врача, что-то про реанимацию…

   Очнулась я, как оказалось, быстро, реанимация не понадобилась, ватный тампон с «ношатырем» справился, отнюдь, не хуже. Открыв глаза, я обнаружила себя не сидящей на стуле, как прежде, а лежащей на кушетке, ногами к двери, а вокруг были склонившиеся надо мной, перепуганные лица медперсонала. По всей видимости, приводя  себя искусственно в напряжение, чтобы перенести  неприятную процедуру, после слов доктора о последней инъекции, я невольно расслабилась и, это сыграло с «храбрым портняжкой» в моем лице злую шутку.

   Всю эту картину со стороны наблюдала соседка, которая после в красках рассказывала всем эту историю так:
«В общем, Ленка пошла в процедурный. Проходит минут двадцать. Слышу истошный крик врача «Реанимацию срочно!», что-то запищало,  все забегали, как ненормальные, покатили какую-то тележку туда, народу набежало, целая толпа!
Я так испугалась, вышла из палаты и заглянула в открытую дверь процедурного. Смотрю, все склонились над кушеткой, а на ней в сторону двери торчат Ленкины ноги в белых тапках с помпонами. Ну, все, думаю… вперед ногами… в белых тапочках…ушатали девку…»

   Но «девка» умирать передумала, и все отделение каталось со смеху от ее рассказа о моих приключениях. Однако, после произошедшего, данную процедуру мне больше не делали, доктор не хотела рисковать своим, как оказалось, тщедушным пациентом.
Главное во всей этой истории, то, что по итогу волосы в местах инъекций стали расти, и пусть не навсегда, но это вселяло надежду о прогрессе в медицине в отношении понимания причин этого непростого заболевания. 


P.S.
    Переступая порог клиники после выписки, я незримо входила в совершенно другую, непохожую на прежнюю, часть своей жизни.
Юная, провинциальная, хоть и рожденная в столице одной из республик девушка,  обретала новый дом, новую школу, новых друзей, новые увлечения, новым и немного пугающим было все. В беспокойных мыслях прокручивалась фраза - «Москва любит победителей», а я такой себя совсем не ощущала.
И все же, моя авантюрная часть личности, чувствовала предвкушение этой новой жизни, как нечто манящее и удивительное.

    Позднее главным открытием о Московской жизни стало то, что меня больше не преследовал с такой неистовой силой шлейф - «а что скажут люди», «ты дочь известного и уважаемого человека в городе, всегда думай, что говоришь и что делаешь». Скамейки у нашего нового подъезда были пусты. Меня, мою семью и мою проблему с алопецией в новой школе никто не знал.

    Продолжая оставаться пресловутой перфекционисткой с травматикой для себя, я в одночасье стала для других самой обычной девчонкой пятнадцати лет, как и большинство ребят, переехавших в новые дома одного из Московских районов.
   Мне сложно  объяснить это чувство. Я словно училась дышать заново и, это было здорово…

Продолжение следует…