Солнце на босых ступнях. Гл. 14 Ой, нам котёночка

Глава 14.Ой, нам котёночка подбросили!
         
Чтобы спасти одного, иногда нужно обмануть всех. В детстве это называется не ложью, а «сюрпризом».

* * *

В комнате было душно. За окном пацаны совсем замучили Витьку своими восторгами. Немного обидно — такие события и без меня?! Сама виновата — решила отдохнуть. Отдохнула.

Мигом слетела с подоконника на запах. Мамины пирожки с картошкой, дотянувшись из летней кухни в дальнюю комнату, пахли так притягательно-вкусно, что сразу потекли слюнки.

На одном дыхании пронеслась через три комнаты, выметнулась на веранду, проскакала пять ступенек, влетела в кухню, схватила пирожок и, на бегу обжигаясь, стала уминать за обе щёки. — А руки? — бросила мама мне в спину. — Да поешь ты нормально! — неслось вслед.

Выскочила в наш двор.

Побежала на дорогу со стороны Павловых. Эту самую дорогу — проезжую часть, ведущую к тюрьме, — мы считали законным продолжением нашего двора. Весь асфальт был исчерчен классиками и рисунками. Мелюзга играла. Наши игры посерьёзнее — казаки-разбойники, лапта. Ну а пацаны? Для них погонять самокаты — самое оно. Но это почти всегда. А то, что сегодня они устроили — это что-то! Это словами не описать. Просто кино.

Я всё видела. Из своего окна. Хорошо папка сделал его огромным. Как в кинотеатре.

Сюда мы приходили после трёх. В это время спадала жара, солнце понемногу уходило к горизонту. Наш длинный барак отбрасывал на асфальт спасительную тень, в которой мы проводили свои летние каникулы.

Выскочив на дорогу, я было пробежала мимо нашей загадочной «мечети», как услышала какой-то писк.

Я кинулась к ней. Прислушалась — никого. Показалось. — Собралась бежать к своим и отчётливо услышала жалобное «мяу». Мяуканье раздавалось откуда-то сверху. Задрала голову. На самом краю, на разъехавшихся лапках, стоял трясущийся котёнок.

Как его туда занесло? Что делать? Мне туда не забраться, — пронеслось в голове. Оставить его я точно не могла.

Я забила тревогу. Стала кричать, размахивать руками, прыгать на месте — всеми мыслимыми и немыслимыми способами привлекать внимание своих. Мальчишки подкатили на самокатах, всё ещё полные впечатлений от Витькиного виртуозного спуска. Через секунду вокруг была уже, можно сказать, вся наша компания в полном сборе.

Что тут началось! Идей — навалом! Сыпались одна за другой. Тут же разбивались о чьё-то рассудительное «не выйдет» или резкое «Чепуха!». Наш галдёж грозился затянуться до вечера, но тут заорала Джамилька: — Ой, смотрите!

И мы все как один дёрнулись по направлению её руки — на крышу. Лапки котёнка разъехались окончательно. Он распластался на самом её краю. Задние лапки ещё цеплялись за край крыши. Передние скользили по отвесной стене. Падение неминуемо.

Я рванула к стене, расправив подол платья, словно парашют. За мной — все девчонки. И вот мы — четыре парашюта в ожидании приёма маленького чуда.

Мы стояли, боясь пошевелиться... Слышно было, как рядом тяжело дышали девчонки, а за спиной пацаны — орали, размахивали руками и перебивали друг друга.

— По трубе! — азартно доказывал Витька.
— Там выступ есть, я цеплялся!
— Сдурел?! — огрызнулся Толян. — Она гладкая, как коленка! Слетишь на середине, башкой прямо об асфальт!
— Да я на одних руках пройду! — не унимался Витька.
— Пройдёт он... — хмыкнул Толян.
— Время! Время! — перебил Толяна Велиханка.
— Пока будешь бегать, ему кердык! — Надо к Толяну Павлову, рядом же через забор. Лестницу возьмём.

— Надо лезть, — пискнула Хураманка, дёргая меня за рукав.
— Куда?! — оборвала её Джамилька, отпихивая её от стены.
— Да он же сейчас сорвётся! Вы что, не видите?! — заорала Хураманка и изо всех сил толкнула Джамильку в плечо.
— Башкой своей подумайте, он же разобьётся в лепёшку!
— А что делать?! — взвизгнула Халидка.
— Думать надо, — бросила я. — Быстро.

Но котёнок уже летел. Мы вжались друг в друга. Расправили подолы насколько могли. Замерли. Ждали. Под ногами была твёрдая, утоптанная до каменной жёсткости земля. Одно неверное движение, порыв ветра — и он просвистит мимо наших рук. Только бы не туда. Только бы не промахнуться! Если он упадёт мимо, удар будет глухим и страшным.

Плюх!

Полёт длился секунду. Котёнок выбрал меня. Я почувствовала его дрожь. Она пробивалась сквозь ткань платья, отдавалась в ладони, хотелось обнять его. Крепко-крепко. Тихонько погладила по шёрстке — горячей от страха или от солнца? Он всё ещё трепетал, как крылышки воробушка. Стала шептать — не слова даже, а так, звук. Он под защитой.

Развернулась и пошла к своему окну. Пусть девчонки ахают сколько хотят — я уже знала, что делать.

Я сделала пару шагов по горячему асфальту, не оборачиваясь, спиной чувствуя их взгляды. И только услышала тихий, скользящий звук. Я остановилась. Обернулась. Халидка медленно сползла по стене на корточки, закрыв лицо ладонями, и её плечи затряслись в беззвучных всхлипываниях.

Мы замерли. Замерли не только мы, но и пацаны. Никто не двигался. Хураманка стояла с открытым ртом. Джамилька, только что готовая орать, смотрела на Халидку огромными, круглыми глазами. Мальчишки, почувствовав неловкость, постояли, потоптались, будто не зная, что с этим делать, — оседлали своих «коней» и укатили. Девчонки успокаивали Халидку, её всхлипывания постепенно прекратились, но я уже развернулась к своему окну.

Главное — проверить, не ушли ли наши на кухню. Подойдя, заглянула в окно. Прислушалась — тихо. Значит, все на летней кухне. Действовать нужно было быстро, пока дом пуст.

Я подкралась, задерживая дыхание, прикоснулась к прутьям. От прутьев шёл сухой жар. Одёрнула руку.

— Ты чего? — неожиданно раздался голос Хураманки.
Я цыкнула:
— Тихо.
Обернулась. За моей спиной стояла вся троица. Движением руки указала на стену. На цыпочках они отошли и стали напротив меня с противоположной стороны окна.

В глазах — немой вопрос.

Мой взгляд сосредоточен на прутьях. Примерилась, пролезет ли сквозь них наш страдалец.

Прикинула, где зазор пошире, и, чуть наклонив его, просунула в щель. Он вяло дёрнул лапкой, словно хотел помочь, но только мешал. Я держала крепко, не давая вывернуться, и, когда голова и щуплое тельце прошли, разжала пальцы.

Котёночек шмякнулся на наш подоконник. Тут же выгнул спинку, впиваясь коготками в гладкую поверхность. Замер.

Приземление малыша хоть и было бесшумным, в тишине прозвучало как гром среди ясного неба. Грозило полным разоблачением, и тогда мне кердык. Я отпрянула от окна. Прислушалась. Заглянула сквозь прутья.

На подоконнике — пусто. Видно, как рядом натянулся тюль. Ага. Котёнок зацепился коготками за мягкую ткань и теперь болтается на занавеске.

Свобода! Дело сделано. Пусть теперь осваивается. В доме целых три комнаты — нырнёт в любую щель и затихнет. Навряд ли его скоро обнаружат.

И я, расхохотавшись, с чувством выполненного долга присоединилась к девчонкам. Настроение было порхающее. Солнце клонилось к закату — красиво. Взявшись за руки, мы поскакали к пацанам.

Пацаны были заняты своими железками — все перемазанные в мазуте, им было не до нас. Оказавшись с ними рядом, Джамилька схватилась за голову:

— Вахсей! Я забыла! И умчалась домой.
— Влетит, наверно, — решили мы. — Что-то дома не сделала.

Надо же — Мамедка, старший брат Велиханки, что-то объяснял пацанам, вертя в руках подшипник, наверно, Толяновский. Подвёл он его сегодня. Пацаны, как ваньки-встаньки, поддакивали, кивая головами, прицокивали языками, чесали затылки — ну, в общем, все эти непонятные нам заморочки.

Потоптавшись, мы ушли восвояси.

Играть не было настроения. Поболтали немного про сегодняшнее приключение, про то, как Толян грохнулся и замолчали. Решили — по домам. Назначили вечером встречу у летнего кинотеатра.

Развернувшись к своему дому, Хураманка неожиданно повернула и подбежала ко мне, потрепала за щёку:
— Джигярым! — одарив своей сияющей улыбкой.

Меня отшатнуло — тело сработало мгновенно, а на душе потеплело. Её просто переполняли чувства — котёнок спасён.

А она, как ни в чём не бывало, размахивая руками, уже скакала по полю к своему дому.

Халидка же, видя мою удивлённую физиономию, расхохоталась. — Светка — душа моя! — сквозь смех лепетала Халидка. — Идём домой, моя душа. Схватив меня за руку, она потащила меня к проулку. Она нырнула в свой проулок, а я пошла в обход, через Павловых: нужно было как-то оттянуть время моего возвращения домой, чтобы изобразить искреннее удивление: «Это не я, я ничего не знаю».

Я изнывала от жары. Путь домой лежал мимо старой железной качалки — она мерно поскрипывала. Рычаг поднимался и опускался с размеренным вздохом.

Я подставила сложенные лодочкой ладони и поймала момент, когда рычаг устремился вниз. Вода вырвалась тугой ледяной струёй, серебряный веер брызг тут же разлетелся во все стороны. Пальцы мгновенно свело судорогой, а запястья покрылись острыми иглами мурашек. Я припала губами к своим ладоням. Вода оказалась чуть солоноватой — не такой сладкой, шалларской, которую все во дворе покупали для чая. На ладонях остался вкус — металлический, пахнущий ржавчиной и сладковатой летней пылью.

Размахивая руками, как мельница, скинула с них капли воды. Движения и тёплый воздух высушили руки.

Я побрела домой.

Вечером — индийское кино. Вздохи. Охи. Мне оно по барабану.

Индийское. Кино.

Я отряхнула подол платья, глубоко вдохнула горячий вечерний воздух и прибавила шагу.

* * *

Сначала сухой удар мяча, гулкий рокот, летящий от стены к стене, и бесконечное эхо: "ГООООЛ!". А спустя час — плавный, обволакивающий ритм чужой страсти из динамика: "а-ча, а-ча...".

* * *

Продолжение следует. Глава 15. «ГООООЛ!» и а-ча, а-ча, а-ча! 

                http://proza.ru/2026/08/15/1236