Месяц на двоих. Первое июня. первая правка

Наступило календарное лето в Калининградской области. Полдень того дня, когда «Чайка» скрылась за соснами.
Голова Ани лежала на груди Павла, и каждый удар его сердца отдавался в ней теплом и спокойствием, словно метроном, отсчитывающий новый, удивительный ритм их совместной жизни. Рядом с Аней, под её щекой, билось сильное, здоровое мужское сердце, и она чувствовала себя в абсолютной безопасности, впервые в жизни ощущая такой полнотой и глубиной. Павел лежал на спине, его взгляд был прикован к потолку, но мыслями он блуждал где-то далеко, среди звездных систем и запутанных уравнений, которые сегодня приобрели совершенно иное, человеческое измерение. Рукой он перебирал светлые, чуть растрепанные волосы жены, нежно касаясь её виска, и на его губах играла легкая, почти неуловимая улыбка. Их тела, до сих пор незнакомые друг другу в этой крайней степени близости, были теперь сплетены под тонкой простыней, которая стала свидетелем их первой ночи. Анна улыбалась, словно стараясь удержать в памяти каждую подробность этого утра, каждый оттенок света, каждый вдох и выдох Павла, каждое биение его сердца. Она не хотела, чтобы ни одна деталь ускользнула от неё, чтобы этот момент растворился в суете обыденности. В комнате было тихо; лишь отдаленный крик чаек доносился с моря, за панорамными окнами постепенно менялся свет.
 
— Сегодня первое июня, — сказала она, её голос волнительно звонким от ещё не до конца освоенных эмоций, но звучал он удивительно ясно. Она приподняла голову, чтобы заглянуть в его глаза. — Этот день нужно запомнить. Я стала женщиной, а ты — мужчиной.
 — Да мы запомним его, его нужно запомнить. Ты стала женщиной, а я — мужчиной.
Павел поправил край простыни у её плеча, прикрывая открывшуюся его взору юную грудь Ани, которая его вновь волновала.
— Символично. День защиты детей.
Анна рассмеялась, её смех был звонким и чистым, как ручей, и легко погладила его ладошкой по носу, оставив на нем легкий след от своего тепла.
— Не переводи всё в шутку.
— Я не перевожу, — ответил он, касаясь её руки своей. — Просто дата запоминающаяся. А мне, как физику, запоминающиеся даты важны. И эта дата войдет в систему моих координат как фундаментальная.

Они снова замолчали, погруженные каждый в свои мысли, но объединенные общим, невыразимым счастьем. За пределами их уединенного домика на берегу Балтики мир продолжал свой обычный ход, но здесь, под этой тонкой простыней, зародился новый мир, их общий.

— Паша, ты был нежен, — прошептала Аня, возвращая его из глубин философских размышлений, которые, казалось, грозили унести его в заоблачные дали.

Он перевел взгляд на нее, и в его глазах отразились нежность и благодарность. Это была та нежность, которую он, тридцатичетырехлетний девственник, берег для единственной, для той, кого искал всю жизнь.

— Ты тоже была чуткой, Анечка, — ответил он, его голос был глубок, словно резонанс многовековых знаний, которые он так тщательно изучал.

В полумраке ночи он был смел и решителен, его научный ум, казалось, временно отключился, уступив место первобытным инстинктам, подпитываемым искренней любовью. Но сейчас, под ярким светом дня, он снова превращался в того застенчивого, погруженного в себя ученого, каким был до знакомства с Аней. До встречи с ней, его жизнь была строгой, почти аскетичной: книги, формулы, долгие часы у доски, прогулки вдоль холодного моря, чтобы очистить разум. Здоровый образ жизни для него был не модой, а необходимостью для поддержания ясности мысли. Он почти стеснялся своего обнаженного тела, своей новой роли, всего этого волшебства, что произошло между ними. Он хотел ускользнуть, спрятаться за привычными формулами и абстракциями.

Они рисовали друг друга, запечатлевая на бумаге не только внешние линии, но и внутреннюю суть. Анна, математик по призванию, видела в Павлове идеальные пропорции и сложные зависимости, а Павел, физик-теоретик, находил в её худеньком, по-спортсменски подтянутом теле гармонию Вселенной. Они описывали друг друга в стихах, танцевали в одежде, а вчера перед сном и без, находя в движении тел чистую красоту, лишенную пошлости, но наполненную глубоким, эстетическим смыслом. Главное для них было единение душ, восторг от верности, одухотворённость процесса и тонкое понимание друг друга. Физическое слияние было лишь частью процесса, но не главной целью, а скорее естественным продолжением их глубочайшей связи.
Именно поэтому сейчас, под этим утренним светом, Павел испытывал легкое смущение. Он надел свои трусики под одеялом, его высокая, стройная фигура казалась почти неуверенной.

 В комнате ещё сохранялось тепло близости, но за стеклом небо быстро темнело. Старый барометр на стене дрогнул, и стрелка заметно ушла вниз. Анна поднялась на локте, открывая вид на небольшую юную грудь.
— Давление падает. Быстро.
Павел встал посмотрел на прибор, затем на залив. на Павле были белые трусы шортиками, которые он надел под простынёй за время утреннего разговора и они хорошо были заметны в серевшем освещении комнаты. Над дальней кромкой воды сгущалась тёмная полоса облаков. По стеклу застучали первые мелкие капли.
— Если фронт пройдёт над внутренней частью залива, волна усилится. Натяжение троса возрастёт. Если груз закреплён на старом остове, рывки могут повредить крепление. груз может раскрыться и мы узнаем, что там.
— Значит, проверим после грозы.
— После грозы может быть поздно, кто-нибудь прибудет за грузом, про погоду им тоже уже известно.
Анна села, придерживая простыню у груди, следуя и девичьей стыдливости, но больше видя смущение мужа. Это было так мило.
 — А сейчас опасно. Сергей занят перевозкой семьи. Мы не имеем права заниматься самодеятельностью.
— Я предлагаю только подготовить лодку и снаряжение. Не нырять сразу. Если трос ослабнет, мы хотя бы поймём, что произошло.
 — Нет. Сначала предупредим Сергея, или дождёмся окончания бури, смотри как она быстро приближается.
 Павел подошёл ближе к Ане и начал искать очки на тумбочке.
— Я только хочу осмотреть с берега.
— Ты хочешь оставить меня тут одну в грозу?
 — Анна, редкий шторм — естественное прикрытие. В такую погоду никто...
 Жена прервала его:
— Именно поэтому сейчас нельзя решать наспех. Ты хочешь использовать грозу как ширму, а я вижу много переменных, которых мы не контролируем.
Павел протянул руку к жене как аргумент, но Анна отвернулась натянула простыню на голову и уже лежала под простынёй, подтянув колени не глядя на Павла Он остановился.
 — У меня есть гипотеза о грузе.
Анна снова повернулась к нему и выглянув глазами внимательно посмотрела на него. — Какая?
— Пока только гипотеза. Но если она верна, оставлять его на тросе нельзя.

Снаружи ударил сильный порыв. Стекло задрожало, а высокая трава в саду пригнулась к земле. Анна протянула руку и попыталась удержать Павла за запястье.
— Тогда тем более ничего не делаем без Сергея.

Павел стеснялся в данный момент не только своего полуобнаженного тела, но смотреть в сторону Ани, угадывая под простынью изгибы её тела, которое сегодня ночью почти до рассвета от изучал подушечками своих чутких пальцев так, что по памяти мог бы вылепить её скульптуру. Павел стеснялся и своей новой роли мужа, мужчины, всего этого волшебства, что произошло между ними. Он хотел ускользнуть, спрятаться за привычными формулами и абстракциями, где всё было понятно и предсказуемо. Спешил одеться и "убежать" к своим делам, к своим чертежам и расчетам. Убежать от того, что сам желал и лелеял в мечтах. Aнна чувствовала это. Она знала, что нужно проявить смекалку и женское чутьё, чтобы снять его страхи нежно, не травмируя его ранимой души. Только нежностью, постепенно можно раскрыть в нём цветок его любви, его страсти, которая, она не сомневалась, всегда будет под контролем его разума и чувства долга. Аня полагала, что её математический ум и девичье чутьё найдут решение. Она не ошибалась в своих способностях. Она знала, что это могло случиться только с родственными душами, только когда оба человека видят друг в друге не просто объект желания, но человека, сложную и уникальную личность. И её Павел был именно таким человеком.

Анна, бывшая легкоатлетка, чье тело было инструментом для достижения целей, знала, как бороться за желаемое. Её блондинистые волосы разметались по подушке, глаза внимательно следили за мужем. С легкой, почти незаметной грацией, она высунула свою тонкую ножку из-под простыни. Её изящные пальчики, словно мотыльки, нежно пощекотали бедро мужа, заставляя его вздрогнуть. Затем, используя большой палец ноги, она виртуозно подхватила край его только что надетых трусиков и потянула вниз. Аргумент сработал безукоризненно. Павел, застигнутый врасплох, не смог сдержать легкой улыбки. Затем, одним плавным движением, она отбросила с себя простыню, чтобы взгляд Павла зафиксировать на красоте своего тела, на том, что только что стало его. Её фигура, которую он до этого созерцал как произведение искусства, теперь была живым, дышащим воплощением их любви.
Аргумент сработал безукоризненно. Павел ахнул, его глаза расширились, и вся его научная отстранённость вмиг испарилась, сменившись голодным, восхищённым взглядом. Через минуту бельё Павла лежало на тумбочке, а он сам уже не думал об уравнениях и притягивая к себе Анну.
— Ты знаешь, Аня, — прошептал он, закрывая глаза от удовольствия предвкушения продолжения, наслаждаясь её прикосновениями, — я всегда думал, что Вселенная состоит из частиц и полей. Но сейчас я понимаю, что она состоит из моментов. Из таких вот моментов. И из нас.
Аня приподнялась над Павлом под простынью на руках, чтобы посмотреть на него, и её глаза наполнились слезами счастья. Её нежная девичья грудь при свете дня завораживала Пашу, его понесли качая волны любви.
— Ты мой самый сложный и самый красивый закон. И я буду изучать тебя всю жизнь.

Он видел всю красоту тела его молодой жены, в свои двадцать три она не выглядела старше девятнадцати. Её юная, но сильная грация, нежность кожи, блеск глаз – всё это было для него новым, невиданным чудом. "Нежная милая девочка, спасибо тебе за то, что ты берегла себя для меня, я тоже берёг себя для тебя, я верил, что ты есть", — мысленно говорил Паша, и эта мысль была такой сильной, такой искренней, что Анна почувствовала её каждой клеточкой своего существа. Она улыбнулась ему, и по её щекам тихо покатились слёзы счастья. Павел приподнялся, чтобы снять слезинку со щеки Ани, но она смахнула их сама, его прикосновение было нежным, но она хотела показать, что это слезы радости, а не грусти. Павел опустился обратно на подушки, нежно привлекая Аню ближе, обнимая её так, словно хотел впитать в себя каждую частичку её существа. Он погладил её по спинке, как она и попросила, и почувствовал, как она нежно запустила пальцы в его волосы, массируя кожу головы. Эта простота, эта обыденность, наполненная невыразимой нежностью и глубоким пониманием, была гораздо глубже, чем любые его теории, чем самые сложные космические феномены.
 Его мысли о будущих детях, о том, будут ли они математиками, физиками или поэтами, которые преследовали его не первый день, не ушли, но теперь они обрели более мягкие, теплые очертания. Он гладил и гладил её там и так, как она его попросила, а она нежно пальчиками перебирала его волосы, гладя по щекам, смахивая с них уже слёзы радости мужа. Аня и Паша под простынью делали всё, чтобы запомнить первое июня - день защиты детей, которые теперь могли у них появиться.

 Не было страстного напора, лишь глубокая, всеобъемлющая нежность и готовность к чему-то великому и неизведанному. Желание принести друг другу незабываемые эмоции этого дня их единения. Это длилось очень-очень долго, с небольшими перерывами на перекус на кухне, куда они ходили завернувшись как древние греки в простыни, потом отдохнув продолжали с новым приливом нежности, как они то себе представляли до этого и как этого хотели. Потерявшись во времени, отдыхая в конце важного для них дня они лежали рядом, касаясь друг друга руками, чувствуя тепло, исходящее от каждого, и в этой тишине, наполненной дыханием двоих, ещё раз осознавали, что произошло то священное слияние, к которому они так долго и бережно шли.