Там, где сжигают цветы

               
Глава первая

В окрестностях плодородной и цветущей Кашмирской долины Анантнанг на правом берегу самого большого, пресноводного и живописного озера Вулар, темнели в одиноком забвении руины храма Мартанд. Храм этот был посвящён солнечному божеству индуизма – Сурье и подвергся разрушению в 13 веке исламским иконоборцем Сикандар Шахом Мири.  Всего в ста метрах от этих руин кипела жизнью традиционная индийская школа-интернат или, как её называют в Индии – гурукула, принадлежавшая учителю Камалу. Гурукула напоминала собой объединение яйцеобразных каменных хижин, на расстоянии от двух до двух с половиной метров друг от друга и образующих форму полумесяца.
Гуру Камал - сухонький невысокий брамин, всегда одетый в чистые белые опоясывающие одежды – дхоти, умудрился собрать вокруг себя не просто единомышленников и преданных вайшнавов , но и истинных потомков убиенных браминов, служивших в храме Мартанд до его зверского разрушения.
Брахмачарьи - ученики гуру Камала, были людьми образованными, владели боевыми искусствами, навыками чтения и письма, изучали точные и естественные науки, углублялись в древнюю систему астрологии Джйотиш, священные Веды, Пураны и другие религиозные писания, практиковали древнеиндийскую медицину - аюрведу. Дети браминов учились дольше всех. К ним гуру Камал применял более строгий подход. Именно из них и готовились будущие духовные учителя и жрецы. Дети воинствующих кшатриев больше углублялись в военное искусство и политику. А торговцы, ремесленники и земледельцы из касты вайшью проходили короткий срок обучения, чтоб побыстрее вернуться к семьям и помогать по хозяйству. Они ставили акцент на скотоводстве, земледелии, изучали экономику и бухгалтерию, из них выходили хорошие товароведы и оценщики драгоценностей.
Только один ученик Гуру Камала имел право впитывать в себя все соки трёх различных сословий. Это был юноша Киран, с 6 лет живший в гурукуле. Он родился в семье торговца, был от рождения глухонемым и умственно отсталым. Мать его умерла при родах третьего ребёнка, и отец во всём обвинил Кирана, мол его плохая карма с прошлой жизни повлияла на судьбу всей семьи. Гуру Камал убеждал, что положение планет во время рождения мальчика подарило ему душу очень благородного и храброго воина, но отец не унимался и всё сетовал на сына. Тогда, чтоб избавить ребёнка от страданий в семье, учитель Камал предложил поселить Кирана в гурукуле. Отец радостно сдал сына учителю и тут же о нём забыл. Мальчика в гурукуле ничем не нагружали. Он просто жил и впитывал в себя всё что мог, от всех понемногу. Особой пользы от него не было, но и беспокойства никому не причинял. Гуру научил Кирана плести циновки и корзины. Это и был его посильный труд. 

   Каждое утро, как только робкие лучи багровой зари касались верхушки гималайского хребта Пир-Панджала, ученики в своих традиционных шафрановых одеждах кашая, смиренно стояли перед выходом из гурукулы. Им, во что бы то ни стало, нужно было собрать определённые травы до того, как Сурья во всей красе покажет свой лучезарный облик. Среди профессиональных травников бытует поверье, что растения, собранные в самые ранние часы утра ещё не успевают растратить ту мощь, которой напитались за ночь от серебристой луны. Не все растения собирались ежедневно. Каждое из них имело свой срок полноценной силы, свой определённый месяц или определённую погоду. Все эти секреты кашмирской флоры были известны только малой кучке людей, которые, в строго установленное матерью-Землёй время, добывали в прибрежье Вулара самые редкие травы, высушивали их, перетирали, смешивали порошки, придумывали различные снадобья, мази, настойки, отвары. Все научные изыскания тоненькими тростниковыми стержнями «каламами» записывались в специально прошитые рукописные свитки.
Два раза в месяц, на Амавасью (новолуние) и Пурниму (полнолуние), на проведение поклонения – пуджи, господу Вишну, гурукулу посещали паломники. После совершения пуджи перед огромной каменной статуей Нараяны, стоящей посреди гурукулы, и вкушения идоложертвенной еды – прасада, богомольцы охотно разбирали все предложенные учениками травы и снадобья, и награждали их за честные труды посильной платой, именуемой в народе «дакшиной». На собранные деньги аскеты покупали у торговцев еду, чернила, ткани, корм для скота и красители для пальмовых листьев, из которых составляли свитки-травники.
Все эти свитки аккуратно содержались в отдельно предназначенном помещении.  По виду оно напоминало привычную хижину, в которой по обычаю располагались по два ученика. Вот только хижина эта была двухместной. Она сочетала под одной крышей два помещения. Одно помещение было шире, в нём аккуратно по полкам, пронумерованным и подписанным, хранились сами рукописи, а второе помещение изнутри напоминало жилую комнатку. В ней всё выглядело аскетично, но очень уютно.  На невысоком деревянном столе, по высоте и форме, напоминающими широкую скамью, сиротливо стояли только колба с чернилами, да матерчатый свёрток, в котором хранился набор из трёх каламов разных размеров.  Стульев не было. Перед столом была расстелена тростниковая циновка.  Аналогичная циновка, как подстилка для медитаций и молитв, была постелена и в углу, перед маленькой табуреткой, на которой красовалось каменное изваяние (мурти) четырехрукого идола с диском на пальце, украшенное гирляндой из местных бархатцев.
У правой стены от входа в хижину стоял деревянный ящик, на котором лежало аккуратно сложенное оранжевое, с белой каймой, женское сари.  На этой же стороне, дальше по стене висел гамак, предназначенный для ночного сна.  Это была единственная роскошь скромного жилища.
В хижине жила Падма Нараяни Путри – названная дочь гуру Камала, которую он и его ученики ласково называли Падмой, что в переводе с санскрита означало «цветок лотоса». Надо отметить, что само имя учителя Камала имело аналогичное значение.
Падма была единственной девушкой в гурукуле. Учитель Камал никогда не скрывал ни от кого происхождение Падмы. Согласно всем известной истории, во время поиска пещеры для уединённых медитаций Гуру Камал, будучи молодым брамином, нашёл в расщелине скалы мёртвую женщину, которая прикрывала своим телом спящую девочку. Малышке на вид было полтора-два месяца. Тело женщины ещё не остыло и ребёнок, чувствуя тепло и безмятежность матери, спокойно спал в её объятьях. Кто убил эту несчастную и были ли у неё муж и родные – история умалчивает.  Молодой брамин принёс ребёнка в своё, тогда еще очень скромное жильё и назвал девочку Падмой Нараяни Путри – «дочерью лотосоподобного Нараяны ». Обычно, такое торжественное имя не нарекалось простыми людьми в Кашмире. Оно было свойственно для особо высоких слоёв населения в более богатых регионах Индии. Но брамин был так вдохновлён своей находкой, что решил по-царски наречь свою дарованную Небесами принцессу.
Благо, хижина брамина Камала находилась недалеко от деревни и ему не составляло труда прокормить свою маленькую дочь. Сердобольные крестьянки, узнав о маленькой Падме, регулярно посылали брамину своих сыновей и мужей с продуктами и тканями. C приходом в его дом ребёнка, жизнь ищущего уединения с Богом и самим собой человека, кардинально изменилась. Покой и длительные медитации, о которых он мечтал с самого своего детства, когда ещё был обычным мальчиком в семье известного врача, стали ему недоступны. Но отдать девочку на воспитание другим людям брамин категорически отказывался. Внутри его сердца жило твёрдое убеждение, что сам Господь Нараяна выбрал его в качестве отца и учителя для этой сиротки, а отказаться от такого доверия к своей скромной персоне, означало неуважительно и пренебрежительно бросить в лицо Господу Вишну его великий дар.
По мере взросления девочки возрастала и слава брамина Камала. Вся окрестность узнала о «святом вайшнаве», приютившем у себя маленькую сироту.  Каждый, кто приходил с подношением к Падме, делился с брамином историей своей жизни, советовался с ним, получал благословение и наставление отшельника. Таким образом, отшельничество брамина Камала трансформировалось в иной тип подвижничества. Многие из касты правителей – кшатриев, и касты торговцев - вайшьи, стали приводить к нему своих подросших сыновей для воспитания и образования. Вскоре, с помощью самых преданных и умных учеников, а также, потомков убиенных браминов, гуру Камал основал Аюрведический центр, где в строгом аскетизме и чистоте возрождались, изучались, охранялись, дополнялись и очень аккуратно, только для посвящённых, передавались, чуть было не утраченные знания и умения индуистских браминов, поклонявшихся самому великому целителю – лучезарному Сурье. Знания эти тщетно скрывались от враждебных иноверцев, захвативших большую часть Индии и обративших в свои вероучения простых индусов.

Гурукула стала делом всей жизни учителя Камала. К ученикам своим он относился очень строго.  Будучи самокритичным, чрезмерно аскетичным и ответственным до мелочей человеком, те же качества он требовал от всех вокруг. Даже у любимой дочери, которую он лелеял и оберегал как свои свитки, было чрезмерно суровое для её юного возраста послушание. Хрупкая и нежная Падма просыпалась ещё до рассвета, вместе со всеми учениками. Пока ребята лазили по горам, медитировали, собирали травы и упражнялись, девушка занималась хозяйством: разводила огонь, пекла рисовые лепёшки, доила коров, которые были подарены Гуру некоторыми отцами его учеников (всего в хозяйстве гурукулы находились три коровы), взбивала масло, потом томила его на медленном огне, превращая в «гхи», варила сладкий рис на молоке, именуемый «кхир», лепила медовые кунжутные пирамидки (модаки) и шарообразную нутовую халву (ладду). Девушка всегда сама накрывала поляну для уставших и голодных учеников, с почтением и заботой раскладывая перед ними еду на больших банановых листьях, предварительно обрызгав их освящённой водой. Как только горячая еда касалась бананового листа, он начинал выделять тонкие полифенолы, которые придавали пище едва уловимый свежий и землистый аромат, улучшая общее впечатление от блюда.
 Ели в гурукуле два раза в день. Этого считалось достаточным для поддержания организма. Объедение и гурманство для брахмачарьев являлось великим грехом, разжигающим последующие телесные страсти и отрывающим человека от духовного поиска. Основной приём пищи приходился в обед, когда солнце находилось в зените и пищеварительные силы организма были максимальны. Второй приём был до захода солнца, он состоял из более простой и лёгкой еды, чтоб не перегружать желудок перед сном. Перекусы аюрведой не поощрялись.
После обеда и уборки территории Падма принималась за своё основное служение в хранилище письмен. Она переписывала рецепты, для раздачи их паломникам, покупавшим у них снадобья, прошивала свитки, аккуратно раскладывала их и подписывала. В её обязанности входил, так же, уход за маленьким ботаническим садом, в котором учитель Камал выращивал заокеанские травы, не прорастающие на территории Кашмира, и имеющие особые целительные свойства. Падма должна была обеспечивать им должный полив, температуру и своевременную обрезку. Девушка по-особенному трепетно относилась к этому послушанию. Она разговаривала с каждым стебельком, целовала их, пела им различные мантры, шептала молитвы. Она знала каждый расточек «в лицо», понимала их настроение, слышала любую их просьбу. Растения отвечали Падме взаимностью. Под нежной заботой её «зелёных рук» дружно уживались несвойственные Кашмиру лаванда, эхинацея, алоэ, женьшень и иные стражники человеческого здоровья.
Да и сама Падма всем своим естеством тоже напоминала заморский цветок. Она значительно отличалась от девушек той местности. Кожа у Падмы была хоть и смуглой, но довольно светлее, чем у остальных, черты её лица были ближе к европейским. Низкое положение уголков глаз придавали Падме особую грустинку и глубину.
 - У тебя старая душа, Путри, - нежно поглаживая по волнистым волосам дочери частенько приговаривал гуру Камал, - много страданий она претерпела, много боли, возможно, оттого и руки твои такие живительные и работящие, всё умеют, со всем справляются. Что бы я делал без тебя, Падма? Ты моя Шакти , моя живительная сила. Двадцать лет уже, как ты питаешь меня. – В раздумьях вздыхал седовласый учитель.
В эти минуты, когда отец водил ладонью по кудрям Падмы, а она, сидя у его ног, склоняла свою голову к нему на колени, казалось, мир затихал в особом блаженстве, весь сонм богов и даже сама Триада откладывали свои насущные дела и, то и дело, любовались столь редким общением отца с дочерью. Да, это были редкие минуты счастья, невидимые глазу тихие биения сердца. Гуру Камал не позволял себе особых нежностей даже по отношению к дочери. Более того, он строго следил, чтоб ни один из учеников не разговаривал с ней подолгу, а при обращении к его дочери глаза парней должны были быть всегда опущены.
Управляясь со своими делами, Падма сразу скрывалась от всех. Её истинными друзьями были только рукописи и сказочные цветы в оранжерее, а единственный свидетель всех её дум, грёз, желаний, слёз и усталых вздохов – только он, хранитель и зиждитель всего мироздания, и её горячего сердца – господь Нараяна.



Глава вторая

Озеро Вулар по сравнению с другими гималайскими озёрами, зажатыми в тисках горных хребтов, казалось почти морем. Оно постоянно меняло свои оттенки и пристрастия, дышало вместе с изменчивым ветром, белело и серебрилось, задумчиво вглядываясь в вереницу проплывающих облаков. В сезон непродолжительных летних дождей нередко покрывалось аквамарином, а в период засухи пробуждало и являло миру спящие под своими водами, поросшие мхом луга и спаржевые болота. Местные жители говорят, что в это время на дне поредевшего озера можно разглядеть руины затопленных храмов острова Зайна–ланк. Да, много тайн ушедших эпох и сменившихся поколений хранит Вулар на своём дне.
Проснувшись по обычаю засветло, переодевшись и приведя себя в порядок, Падма с резным глиняным кувшином в руках отправилась к озеру. Влажная трава щекотала голые пятки девушки, ступать было мягко и ей казалось, что сама Матушка Земля подставляет под её мозолистые ноги свои пухлые ладошки.
Несмотря на очень раннее время, озеро и его прибрежье не спали. Терпкий аромат вот-вот просыпающихся трав, вперемешку с запахом плавающей тины и плескавшихся рыб, разносился по всей окрестности. Где-то в лесах уже проснулись олени-хангулы и парами подходили к прозрачным водам, дабы на правах властителей этих мест первыми глотнуть из святого источника. Местами слышался треск сучьев. Издалека с озера доносились отголоски человеческой речи. Это рыбаки вышли на своих лодках, растянув по всей длине самодельные сети. Озеро кормило и поило местных жителей, было средоточием их скромной жизнедеятельности. Голоса рыбаков перебивали утренняя перекличка цапель и уток, и лёгкий плеск волны о мохнатые каменистые берега. Предрассветная дымка мимолётным дыханием окутала заснеженные гималайские вершины, отражающиеся в ребристой глади Вулара. Уже начинало светлеть и взору открывался покачивающийся на волнах ковёр из скромно плавающих кувшинок, и горделивых лотосов, всем естеством кричавших о своём высоком предназначении украшать стопы, и руки местных богов. Лёгкий ветерок, обволакивая розовые лепестки священных цветов, шёпотом напевал им защитные мантры.
 Опаловый туман, словно театральная завеса, медленно поднимался в небо. Что было там, за этим туманом? И было ли что-то? Падма никогда не пыталась всматриваться в неизведанную даль, не любила и оглядываться назад в своё сумрачное прошлое, которое ознаменовалось смертью самого дорогого человека. Она никогда не задавала вопросов, не пыталась докопаться до истины, не рассчитывала положения планет. Она просто жила в ожидании встречи с той самой истиной, которая в нужный срок обязательно должна проявить себя сама. Иногда, в минуты сильной усталости, когда глаза закрывались сами, а колени, не находя себе места, судорожно сгибались к животу, Падма тихо плакала. Она видела себя той невинной маленькой девочкой, спящей в объятиях родной матери. Но только эти объятия в её грёзах были живыми и тёплыми. Мама нежно гладила рукой по рыжеватому пушку её волос, целовала пухлые щёчки, вздёрнутый носик, покрытый белой просянкой, нежно прижимала к своей вздымающейся груди и тихо-тихо напевала колыбельную царицы Мадаласы.
В эти минуты сладостных мечтаний боли в беспокойных мышцах юной труженицы утихали, и мать продолжала ласкать и укачивать свою маленькую доченьку, но уже в крепком и глубоком сне, где их души мысленно соприкасались, и летали по разным уголкам загадочной и непостижимой Вселенной.
Набрав полный кувшин воды, Падма поднесла его к первым пробившимся лучам ещё сонного солнца и медленно выливая воду обратно в озеро поприветствовала златовласого Сурью. Она почувствовала, что Сурья, в качестве благословения, незаметно коснулся её лба и щеки.  Приняв утреннее омовение и наполнив снова свой кувшин, Падма, подобрав подол влажного сари, направилась обратно в гурукулу.  Случайно до её уха донёсся некий стон. Прислушавшись к пробуждающимся голосам природы, Падма повернула в сторону камышовых зарослей, откуда послышался звук. Другая девушка на её месте могла бы испугаться, убежать, позвать на помощь. Но страх не ведом был Падме. Она привыкла до всего докапываться сама и некое врождённое чувство любопытства всегда было её движущей силой.
В камышах, на протухшей серой воде лежал человек в длинной чёрной одежде. Густая с проседью борода покрывала его исказившееся от боли лицо. Глаза были прищурены, как будто ему не хватало сил открыть их. На груди Падма увидела крест. Она поняла, что незнакомец был брамином иного религиозного культа. В Гималаях редко встречались христианские монахи. Мусульмане и индуистские брамины жестоко расправлялись с любым иноверием на их земле. Что мог делать этот пожилой человек на берегу Вулара? Падма заметила, что в области его левого плеча вся заросль залита кровью. Монах был ранен или избит, предположительно её окружением, а это означало, что ни в коем случае нельзя было рассказывать о нём в гурукуле. Учитель Камал испытывал особую неприязнь к христианскому культу, рассказать всё ему о монахе было равносильно вынесению несчастному смертного приговора.
Падма подошла к плечу монаха, оно истекало кровью. Разорвав подол сари, девушка, как могла, перевязала плечо, скрытое под широкими чёрными рукавами. Нужно было оголить рану, нужны были ткани и травы для перевязки. Оставив свой кувшин у ног больного, Падма побежала в гурукулу. Спустя какое-то время она уже сидела у его плеча и ловко разрезала чёрную ткань. Плечо было разбито, Падма попробовала подвигать рукой, но незнакомец снова застонал. Тогда девушка обильно смочила кусок принесённой ею чистой ткани каким-то коричневатым раствором из колбы и приложила ткань к ране, сильно зажав своей ладонью. Мужчина вскрикнул от боли и тут же открыл глаза. Он с удивлением посмотрел на склонившуюся над ним девушку. Падма заметила, что глаза его такие же грустные и опущенные в уголках, как и у неё. Его взгляд, несмотря на жгучую боль, излучал некое спокойствие и смирение. Он точно не мог быть преступником или представлять опасность. Не отрывая свою ладонь от раны, Падма почтительно склонила голову. Монах, положив правую руку на её лоб, что-то пробормотал на своём языке и, на удивление Падмы, на сильно ломаном местном диалекте «кашмири» благословил её.
- Благослови Христос тебя, дочь моя. Спасибо тебе за помощь.
- Что Вы тут делаете? – обрадовавшись возможности общения стала расспрашивать Падма. – как оказались в наших краях? Кто избил Вас?
- Я приехал с торговцами, на их судне. Мне нужно найти кое-кого. Но местные люди, увидев крест на моей груди, стали преследовать, я попытался скрыться, в сумерках, не видя куда бегу, упал со скалы. Когда очнулся, увидел Вас.
- Да, тут не любят христиан. Вам следовало переодеться, прежде чем приезжать сюда и спрятать атрибут своего культа.
- Разве можно спрятать солнце? Даже за тучами и облаками оно и то являет себя. А Крест Христов выше солнца. Если я спрячу его, то Сам Господь сокроет от меня Свой Лик.
Падма улыбнулась. Кровь к тому времени уже остановилась. Девушка промыла рану прозрачной вуларской водой и нанесла какую-то зеленоватую пасту.
- Эта мазь обезвредит Вашу рану. Слава Нараяне, Вы не сильно пострадали. Всё могло быть куда хуже. Сейчас я причиню Вам немного боли, нужно вставить плечо на место. Пожалуйста, не кричите, чтоб никто ничего не услышал. Приготовьтесь.
Падма обеими руками взяла его обездвиженную руку и резко дёрнула на себя. Монах не вскрикнул, но было видно, как из глаз его «полетели искры».  Рука встала на место. Он попробовал пошевелить ею, ему это удалось.
- Вы молодец. Теперь дело за малым. Я перевяжу ваше плечо. Нельзя смывать мазь в течение трёх дней. Через три дня я сделаю вам новую перевязку, и нанесу другую мазь для быстрого затягивания.
- Спаси тебя Господь, ангел мой. Воистину, Господь никогда не оставит надеющихся на Него.
Перевязав рану белой тканью, Падма помогла своему пациенту приподняться.
- Тут мокро и грязно. Я предлагаю Вам перебраться в более сухое место. Неподалёку в скале есть расщелина. - голос Падмы слегка дрогнул, - Вы можете укрыться в ней. Там Вас никто не найдёт.
Падма отвела монаха именно на то место, где когда-то молодой брамин впервые нашёл её.
- Вам нужно обосноваться тут на несколько дней, пока не затянется ваша рана. Мне нужно идти. Скоро я приду и принесу вам еды. Вот из этого кувшина Вы можете пить.
Монах учтиво поклонился Падме.
- Как звать тебя, дитя?
- Падма Нараяни. – Улыбнулась девушка, - а Вас?
- Айр Торгом. Я монах из Агры. Служу в армянской церкви Благовещения.
Ни это имя, ни название самой церкви ничего не говорили Падме. Она ничего не знала ни о празднике Благовещения, ни о значении библейского имени Торгом (Фогарма), ни о связи его с армянами, и об армянах она ничего знала, да и особо и не стремилась что-то узнавать. У неё был свой мир, своя оранжерея, своя карма. Но то, что император Акбар Великий из правления Моголов слишком благосклонно относился к верованиям своих чужестранных придворных врачей и законников, и глупо предоставлял им вольности на их земле, она неоднократно слышала от своего отца и учителя.
Падма кивнула головой и спокойно пошла обратно.
Когда солнце уже высоко стояло над горизонтом и все брахмачарьи после вкусного обеда занялись каждый своим делом, а гуру Камал уединился в своей медитации, Падма с узелком в руках поспешила к расщелине скалы. Она застала Айра Торгома сидящим на коленях и молящимся в непривычной для неё позе. Услышав шаги и шуршание сари, Айр Торгом в поклонах три раза осенил себя крестом и встав на ноги повернулся к Падме.
- Ты вернулась, дочь моя? - Айр Торгом перекрестил девушку и ласково улыбнулся.
 - Простите, что помешала Вашей медитации. Я принесла еду.
- Я не медитировал, я молился, - поправил её монах. В нашей традиции не принято медитировать. Мы молимся. Но ничего страшного, я уже заканчивал.
Падма молча села на колени и развернула узел с едой.
- Тут нутовые лепёшки, немного гхи, сыр и тёплый кхир. Поешьте, пожалуйста. Еще я принесла молока. На сегодня Вам должно хватить этой еды.
- Спасибо, дочка, - монах перекрестил еду, себя и начал с удовольствием есть.  Падма с любопытством наблюдала за ним.
- А что, я один должен есть? Присоединяйся – по-дружески кивнул ей монах.
- Я уже поела, спасибо, мне хватит.
- Расскажи о себе, где ты живёшь, чем занимаешься?
Падма коротко рассказала своему таинственному собеседнику о гурукуле, о том, что отец её гуру Камал занимается аюрведой и основал тут свою школу. Монах внимательно слушал и участливо кивал головой.
- Мой брат лет 20 назад жил в этих местах. Он тоже был врачом. Служил во дворце Великих Моголов, лечил травами.
- Ваш брат? – голос Падмы дрогнул. И где он сейчас, что он тут делал?
- Да, его звали Месроп. Это я и пытаюсь выяснить, пытаюсь разыскать какие-то следы. Никто ничего не знает. Вот уже не первый год я приезжаю с торговцами в Гималаи и веду поиски. Но всё тщетно. Месроп утверждал, что именно тут растёт какая-то диковинная трава, которую обязательно нужно добыть для лечения гнойных заражений. Говорил, что ни одно растение не очищает кровь так, как она и во избежание ампутаций конечностей императорских воинов, нужно обязательно добыть её.
Я отговаривал брата ехать в такую даль, убеждал, что это очень опасно. Но нет пророка в своём отечестве. Более того, его жена Шушан в то время ждала ребёнка, несмотря на это она отправилась с ним. Ничто не могло остановить эти две вздорные необузданные головы. С тех пор никто ничего не слышал о них. – Айр Торгом тяжело вздохнул и в его глазах появились слёзы. - Да, ребёнок Шушан и Месропа должен быть примерно твоего возраста, может ты слышала что-нибудь об армянском лекаре Месропе, может знаешь его сына или дочь? -
Айр Торгом вопросительно посмотрел Падме в глаза. Она сидела неподвижно, еле дышала, лицо её было чуть бледным.
- Что с тобой, дочка, не заболела ли ты? Ты чем-то напугана?
- Нет, нет – Падма вскочила на ноги, отряхнула сари и поспешила выйти из пещеры. Перед выходом она остановилась и пристально посмотрела в тоскливые глаза монаха.
- Вы ешьте и скорее поправляйтесь. Я испугалась за вас. К сожалению, ничего не знаю об этой истории и вряд ли кто-то бы знал. Все разговоры в гурукуле и окрестных деревнях проходят через мои уши. Если бы эта история имела место быть, то я бы знала. Вам не следует долго находиться у нас. Это опасно для вашей жизни. Не повторяйте ошибку брата, будьте благоразумнее. Через три дня Пурнима. К нам на ягью приедут паломники. Я принесу вам чистую местную одежду, свой крест вы можете спрятать под ней. Ни с кем не вступайте в разговоры, чтоб не выдавать свой говор. С паломниками вы уедите к себе.  – твёрдо сказала девушка.
Падма поспешно вышла. Она бежала в свою гурукулу и громко плакала. Сердце выпрыгивало наружу. Охристая дупатта, благочестиво покрывавшая девичью голову, шёлковой шалью сползла на узкие плечи.
Прибежав в своё жилище, Падма обессиленно рухнула перед мурти Нараяны. Её душа неизреченными воздыханиями взывала к Господу. Это были те самые мгновения истины, которые она ждала всю свою жизнь. Наконец Падма узнала себя. Она не просто сиротливый найдёныш при гурукуле, она дочь известного лекаря, армянка, дитя любви, настоящей любви, любви такой, которая не смогла жить в разлуке, ведь её мама Шушан, подобно самой царевне Сите, покинула императорский дворец и последовала за своим Месропом, как когда-то Сита последовала за Рамой , вглубь опасных лесов и скал, она пожертвовала своим комфортом и безопасностью своего ребёнка во имя большой любви и спасения чужих сыновей. В глубине души Падма понимала, что будь она на месте матери, она не задумываясь, поступила бы также, в её сердце не было ни осуждения, ни порицания, и это уже говорило о схожести и родстве их душ, о том, что мать и дочь, даже вопреки самой смерти, навеки связаны одной пуповиной.



Глава третья.

Когда Падма в расстроенных чувствах со слезами бежала в курукулу, она даже не заметила, как стоящий у входа в свою обитель молодой брахмачарья Викрам удивлённо наблюдал за ней. Викрам был сыном купца. Этот молодой, амбициозный человек, лет восемнадцати, маленького роста, принадлежащий к касте торговцев, хорошо понимал, что ему никогда не достичь того положения в духовной среде, которое предназначено для детей браминов. Как и брамины кшатрии и вайшьи считались дваждырождёнными, это давало им право обучаться Ведам и проходить обряд посвящения, но в отличие от детей браминов и кшатриев, дети торговцев получали поверхностные духовные знания и не имели возможности участвовать в управлении государством либо обучать духовности. Такова была суровая система образования в гурукулах, но вопреки этому, Викрам был охвачен страстным желанием стать любимым и старшим учеником Гуру Камала. По этой причине Викрам старался всячески угодить учителю, и не упускал возможности каждый раз тактично заострять внимание гуру на тех, кто по незнанию или неопытности совершал какие-либо проступки. Всё, что видел и слышал Викрам, всё, что вызывало у него подозрения, он тут же в завуалированной форме доводил до глаз и ушей учителя.
И сегодня, заметив цветок его жизни в таком волнении, в котором никто никогда её не видел, Викрам смекнул, что появился новый повод для личного утверждения.
День близился к своему завершению. С первой минуты, как последний краешек солнечного диска скрывался за горизонтом, вся активная деятельность в гурукуле прекращалась. Этого требовали старинные обычаи. Ни обучением, ни строительством, ни приготовлением пищи, ни травами заниматься было нельзя. Вечера служили временем для сосредоточения на духовных практиках. Зажигались лампады, пелись гимны, совершались подношения.
Начало вечерней пуджи всегда сопровождалось ритмичными звуками двустороннего барабана мриданги, в исполнении самого гуру. Далее, к нему подключались ученики: кто-то звенел бронзовыми тарелочками караталами, кто-то вдохновенно подыгрывал на щипковом инструменте - вине, а кто-то «сдувал» остатки усталости пронзительной вишаной – пастушьем рожком. Нередко во дворе курукулы разжигался большой костёр для церемонии жертвоприношений - ягьи. В огонь этого костра верховному синему божеству Вишну подносили масло, фрукты, семена кунжута, цветы и иные дары, не требующие пролития крови. Под конец церемонии гуру произносил короткое наставление, читал ученикам что-то из священных текстов, отвечал на вдумчивые вопросы своих подопечных, подытоживал результаты дневных трудов и благословлял на сон. С появлением на небосклоне первой звезды – учителя демонов Шукрачарьи (управителя планеты Венера), наступало время внутренней тишины и покоя. Читались мантры, практиковались самосозерцание и медитация, выполнялись дыхательные упражнения. Приготовление ко сну завершалось личной практикой для достижения умиротворения и расслабления.
Ясноликая Нараяни Путри любила играть на вине. Этому искусству с малых лет научил её отец. Вечерами она усаживалась под раскидистым платаном и, подобно самой богини мудрости Сарасвати, наигрывала и напевала красноречивые мантры.
Но сегодня Падме не хотелось петь. Она сидела под деревом, облокотившись на толстый ствол платана, как на единственную опору в своей печали, и обняв руками согнутые колени, неотрывно высматривала что-то вдали. Глаза были по-прежнему грустны, но волю слезам давать уже не хотелось. Несмотря на эмоционально напряжённый день, коровы были подоены, масло взбито, жители гурукулы накормлены, а самые яркие и крупные цветы уходящего дня, для подношения Вишну – собраны. Долг перед Богом и обществом был выполнен, поэтому это необычное уединение не привлекало ничьего внимания. Кроме внимания Викрама… Улучив подходящее время, когда ученики начали молча расходиться по своим хижинам, Викрам подошел к своему гуру и низко поклонился, желая встать на колени и коснуться его стоп, но учитель по-отечески обнял его за плечи и приподнял.
- Благословите, учитель.
- Будь успешен, сын мой. Что тревожит тебя?
- Вина, учитель. Я не смог сегодня выполнить своего поклонения как прежде, не смог сконцентрироваться на любви и милосердии Нараяны. Не думаю, что он остался доволен мной.
- Ты осознал в чем причина помехи? 
- Да, учитель.
- Тогда омой своё сознание, очисти лицо и прочитай мантру Ганапати , пока препятствие не устранится само. И помни, ты – это не твой беспокойный ум, ты – это твоя душа.
- Благодарю, учитель. Но ведь даже господа Шиву волновали слёзы Парвати. А я - всего лишь человек. Как мне пройти мимо слёз девушки?
Учитель насторожился. Он понял, что речь идёт о Падме и решил, что говорить на эту тему нужно только с самой Падмой.
- Правильно, но именно в Ганеше Парвати нашла своё утешение. Иди к себе, Викрам, и читай мантру, как я сказал, ровно до тех пор, пока Сурья не оборотит к тебе свой лик.
Викрам ушёл, он сам был не рад, что нарвался на ночное чтение мантр, но нарушать послушание учителя считалось недопустимым.
Гуру Камал осмотрев окрестность и не обнаружив дочь, направился к хранилищу свитков. Обе двери дома знаний были закрыты. Отец сел у дверей и стал ждать. Падма появилась через несколько минут. Увидев отца, девушка почтительно сложила ладони и поклонилась:
- Намасте, пита шри
- Здравствуй дочка. Я зашёл пожелать тебе добрых снов, но не застал тебя. Где ты была?
- Я задержалась у платана, размышляла и не заметила, как пролетело время.
- Ослабленный ум часто не в состоянии удержать время. Упущение времени приводит к беде. Будь сильной, дочка, не расслабляй свой ум.
- Хорошо отец. – Падма слегка покраснев, опустила глаза. – спасибо, что навестили меня перед сном.
- Тебе есть что сказать мне, дочка? Есть то, что тревожит твою душу?
- Нет отец, всё хорошо.
- Я понял, Падма Путри, но знай, если сердце отца станет как разбитый кувшин, то на его дне всё равно будет лежать сладкое ладду для своей дочери.
Учитель взял её сложенные руки в свои мозолистые ладони. С глаз Падмы скатилась слеза. Она трепетно поцеловала руки отца. Их взгляды встретились. Перед Падмой стоял не Гуру Камал, не суровый учитель, перед кем склонился бы сам грозный повелитель кармы - Шани, а простой отец, который катал её на плечах, подбрасывал высоко к небу, ловил в свои крепкие объятия, целовал, плакал вместе с ней, когда она в раннем детстве подвернула ножку, который не спал ночь и толок коренья лопуха и девясила, чтоб на утро приложить к отёку свежую пасту. Она вспомнила, как трудно было ей освоить письмо, тогда отец касался её руки и вместе с ней аккуратно выводил стройную вязь варнамалы – индийского алфавита, а потом, так громко ликовал и хвалил, как будто это сама девочка без его помощи написала первые строки из Вишну пураны.
Учитель Камал нежно поцеловал Падму в лоб и размеренным шагом направился к себе.


Глава четвёртая.

Этой тихой ночью в гурукуле не спали двое. Один - в целях просветления и умиротворения, второй - для глубокого расслабления и перехода мозга в особые ритмы, при которых пытливое подсознание ищет внутренние подсказки и яркие образы. Учитель Камал редко обращался к подобной практике медитации. Но сегодня был тот самый случай, когда ему просто необходимо было увидеть истинную причину слёз своей дочери. Его душа чувствовала приближение беды и не могла смириться со своим неведением.
Расслабленное тело брамина с прямой спиной и скрещёнными ногами не шевелилось уже много часов. Руки свободно лежали на коленях, указательный и большой пальцы соединялись в священной мудре, а взгляд закрытых глаз был сфокусирован на точке между бровями. Дыхание учителя стало редким, почти бесшумным, лицо, застывшее в мягкой полуулыбке, выражало абсолютное умиротворение. Так Гуру Камал просидел до предрассветного часа. Наконец внутреннему взору стали представляться различные образы. Его словно ветром унесло в ту самую пещеру, где он когда-то нашёл своё сокровище. Учитель вновь увидел истекающее кровью тело женщины, услышал крики ворона, плеск разбивающейся о камни озёрной воды, ощутил прерывистое сопение грудного ребёнка. Его тело покрылось испариной. Он поспешил как можно быстрее куда-то спрятаться от этих воспоминаний. В эту же минуту образы стали растворяться, сгустились в туман и медленно поплыли вверх. Его взору снова предстала та же самая пещера, но в ней уже некая девушка склонилась над человеком в иноземных одеждах. Учитель попытался вглядеться глубже. Руки девушки нежно омывали окровавленную рану. Её лик был скрыт свисающей дупаттой. Гуру разглядывал девушку со всех сторон, хотел увидеть лицо, но тонкая, непроницаемая пелена закрывала его от взора брамина. Он напрягся, призвал всю силу своей садханы - и снова не смог разглядеть. Впервые за многие годы его духовное зрение встретило необъяснимую преграду. Тогда учитель стал осматриваться вокруг. Он заметил глиняный кувшин у ног иноземца, украшенный ручной росписью. Эта роспись принадлежала рукам самого гуру Камала. Это он рисовал на кувшине замысловатые узоры для своей дочери. Значит, девушка с кувшином была его дочь. Холодок пробежался по спине брамина. Дыхание участилось. Увидев всё необходимое, учитель резко открыл глаза. Он ещё несколько минут посидел в медитативной позе, а потом нервно встал и вышел из своего жилья.
Темнота ночи уходила. На востоке появился первый розоватый проблеск зари. Холодный утренний ветер обдувал голые щиколотки учителя. Где-то начинали петь птицы. Небо постепенно приобретало желтоватый оттенок. Из хижин брахмачарьев доносились звуки лёгкой суеты. Осмотрев строгим взглядом пробуждающуюся гурукулу, учитель уверенной походкой отправился в сторону скалы.
Седовласый монах уже стоял на коленях и молился. Из его уст исходили непонятные уху учителя Камала тихие бормотания, после которых монах осенял себя крёстным знаменем и совершал земной поклон с падением ниц. Взгляд его был обращён на Восток. Монах так был вовлечён в своё поклонение, что не заметил учителя, наблюдающего за ним со спины.
— Это что за новый вид Сурья намаскар ? – строгий громкий голос гуру Камала оборвал молитву монаха. Крестившаяся рука отца Торгома застыла в воздухе. Он медленно обернулся. Взгляды индийского брамина и христианского монаха пересеклись. Каждый вглядывался так, как будто хотел заглянуть в самую душу, стоявшего перед собой.
- Намасте. – умиротворённо сказал монах и слегка склонил в приветствии голову. — Это не Сурья намаскар. Это «Трисвятое». Поклонение Святой Троице.
- Аа, поклоняетесь Триаде. Я Вас прервал. Простите. – голос учителя Камала звучал так же строго, но уже казался более мягким. Увидев в поклонении чужеземца что-то родное и привычное, брамин успокоился. - Кто вы? Как тут оказались?
Монах медленно разглядел учителя. Он не увидел в его глазах ни злости, ни готовности убивать за свою веру, он был похож на того, кто сам способен умереть за свои убеждения, но не убивать. Весь вид брамина излучал духовное спокойствие и доверие.
- Я христианский монах, из Агры. Бежал от преследования местных жителей. Волею Божьей обрёл своё убежище в этой пещере.
Гуру Камал прищуренным взглядом пытливо посмотрел в глаза монаха. Его взгляд медленно опустился на перевязанное плечо, потом потянулся к груди и остановился на филигранном серебряном кресте, украшенным крупными рубинами и изумрудами. Перед учителем стоял не простой христианский отшельник, а брамин высокого духовного сана. Гуру Камал снова посмотрел монаху в глаза. Они излучали покой, но совершенно не были отрешёнными. Что-то необъяснимо родное проскользнуло в этих глазах, их опущенные уголки - точь-в-точь как у Падмы. Учителю стало не по себе.
- Продолжайте своё поклонение. Не буду мешать. - Сказав это мягко и с достоинством, гуру Камал поспешно удалился.
В пробудившейся гурукуле начиналась суета. Брахмачарьи успели покинуть свои хижины и разбрестись по Гималайским горам, склоны которых ещё хранили глубокие синие тени, но вершины уже заливались неопалимым огнём. Ровное шафрановое свечение опустилось на гурукулу. Ранний солнечный луч проскользнул сквозь невысокое окошко Викрама и коснулся спокойного лица медитирующего ученика.
«Ом Гам Ганапатайе намаха, Ом Гам Ганапатайе намаха»-монотонно напевал молодой человек. Почувствовав на своём лице долгожданное касание Сурьи, Викрам медленно открыл глаза.
Учитель добрался до гурукулы. Утреннее ласковое солнце уже нагревало каменистую землю, в воздухе раздавалось пение птиц, радостно мычали коровы. Хрупкая фигурка Падмы сидела перед тугим выменем и умело сливала пенистое молоко в бронзовый сосуд с зауженной горловиной.
- Доброе утро, дочка. 
 Голос отца звучал ласково и одновременно властно. Присевшая на корточках Падма быстро вскочила и в поклоне обернулась к отцу.
- Зайди ко мне, когда закончишь доить коров.
Не дав больше никаких объяснений, отец пошёл в свою хижину. Через полчаса встревоженная Падма уже стояла у его дверей.
- Отец, Вы хотели видеть меня?
Гуру Камал молча посмотрел на дочь. Её испуганный взгляд ещё больше придал его лицу суровость.
- Нараяни Путри, все новости, касающиеся моей дочери, я предпочитаю узнавать из её уст, а не из недостойных сплетен.
Глаза Падмы налились слезами.
- Почему Вы так строги ко мне, отец? Я не понимаю.
Гуру Камал резко прервал её робкую прерывистую речь.
- Я тоже не понимаю, почему моя дочь боится признаться мне в том, что спасает человеческую жизнь? Даже если эта жизнь принадлежит иноверцу, разве я когда-нибудь учил кого-то жестокости?
Отец отвернулся от Падмы и подошёл к окну. Девушка поняла, отец всё знает.
- Отец, Вы были в пещере?
- Представь себе! В ней опять меня ожидали открытия! Расскажи мне, как так получилось, что ты встретила этого человека. Кто он и что ему нужно?
Падма мягким шагом подошла к отцу. Обняла его. Потом отошла в угол, где стояла мурти Нараяны, такая же, как и в её хижине, и села на циновку у ног Вишну.
- Тогда слушай, отец.
Падма начала свой рассказ. Она поведала отцу всё с самого начала. Рассказала, как обнаружила человека, как отвела его в безопасное место, как лечила его, рассказала о том, кто он и почему оказался в их краях. Когда рассказ дошёл до брата Месропа и его жены Шушан гуру незаметно вздрогнул и изменился в лице, он слегка побледнел.
- Да, отец. -  Падма поднялась с циновки и снова подошла к отцу. Она нежно взяла его за руку. – Ты тоже понял, кто этот человек. – Дочь с болью посмотрела в глаза отца.
- Скажи, отец, ты должен помнить. Деви, которая обнимала меня в пещере, была одета как индийская женщина?
Отец молча вглядывался через узенькое окно в заснеженную даль, как будто бы там, на вершинах гор, снова проступали мучительные видения прошлого.
- Нет, Путри. Её янтарное распашное платье покрывало нежно-голубое прозрачное одеянье. Подол был приподнят, из-под него виднелись жёлтые шаровары. На голове была шапочка, украшенная тесьмой и бисером, а на стопы нанесена хна.
Отец повернулся к дочери. –
- Так одевались жёны лекарей хакимов при дворе Великих моголов.
- Разве только жёны лекарей?  - Падма вопросительно взглянула на отца.
- Я кое-что скрыл от всех, дочка. Женщина обнимала не только тебя. У её сердца было и кое-что другое…
Учитель застыл перед дочерью с опущенной головой, в эту минуту он больше напоминал провинившегося ученика, чем почтенного гуру, потом медленно, как под конвоем, подошёл к полке, на которой хранились некоторые свитки и личные вещи. Снова оглядевшись на стоящую в недоумении Падму, он отодвинул полку, взял нож и стал ковыряться в стене. Наконец массивный камень поддался и со скрежетом вышел из углубления. Отец снова посмотрел на дочь, на её удивлённые глаза. Немного помедлив, учитель вынул из стены пыльный свёрток. Развернув его, он обнажил большую чёрную тетрадь в массивном кожаном переплёте. Гладкая обложка имела по краям глубокое тиснение и золочение.
 - Вот, дочка. Твоя мать, убегая, взяла с собой всё самое ценное – тебя и тетрадь с рецептами. – Гуру Камал провёл ладонью по поверхности тетради и вложил её в руки Падмы. -  Она умерла от потери крови, но смогла спасти то, ради чего жила. Теперь я понимаю, что это личная тетрадь её мужа. Здесь, на фарси и незнакомом мне языке записаны рецепты снадобий, нарисованы растения, травы, описаны места их произрастания. - Отец снова отвернулся от дочери и подошёл к окну. - Отсюда, Падма, я узнал многие рецепты. Теперь мне ясно, лекарь Месроп, твой настоящий отец, - здесь голос гуру Камала дрогнул, -   не просто нашёл искомое растение, он совершил большее. Согласно описаниям, если порошок из корня вуларского лотоса растереть с ядом шеститычиночного ван-вангуна, нагреть до определённой температуры, а потом смешать со свежевыжатым соком алоэ, то можно всего за несколько недель вылечить самые сильные ожоги. Ежедневные перевязки этой смесью не только затягивают раны, но и очищают кровь, снижают заражение, предотвращают ампутацию конечностей. В кашмирской традиции давно использовались и лотос, и ван-вангун, но мы никогда не смешивали ничего с алоэ. Он у нас не растёт. Я стал просить торговцев привозить мне растения, которые очень тщательно были описаны Месропом. Многое мне привезли. Это та самая оранжерея, за которой ты ухаживаешь.
На глазах Падмы показались слёзы. Одна большая капля упала на блестящий кожаный переплёт, руки девушки задрожали.
- Да, дочка, душа твоего отца всё это время находилась рядом с тобой, в оранжерее.
Падма нежно открыла тетрадь и стала внимательно вглядываться в персидскую графику, сочность кашмирских красок, изображение трав, корней и деревьев, которые были тщательно вырисованы со всеми прожилками на листьях, оттенками лепестков и даже букашками на стебельках. Каждый рисунок наносился строго по центру страницы, без какого-либо заднего фона, наносился красками, на основе порошка из цветных полудрагоценных камней. Описание было не только на фарси, но и на другом языке, который ни гуру Камалу, ни Падме не был известен, но от этих букв исходило нечто, что пробирало до мурашек всё её естество, покрывало испариной кожу. Эти буквы были выведены с особым старанием. Даже сквозь расстояние и время Падма почувствовала более трепетное отношение к родному языку того, кто заполнял тетрадь.
- Наверное это армянский язык.  – прошептала Падма, гладя пальцами стройную узорчатую вязь и ласково посмотрев отцу в глаза. Взгляд этот окутал пожилого учителя теплотой и придал некую уверенность.
- Вероятно, что да.  Дочка… - учитель Камал близко подошёл к Падме. Он силился что-то сказать, но внутренняя борьба мешала ему. Наконец, он взял себя в руки и уверенным, хоть и дрожащим голосом прошептал Падме.  – Нам надо вернуть эту тетрадь. Ты передашь её монаху. Сама реши, как и что сказать ему. Теперь ты знаешь правду.
- Отец.  – Падма отложила тетрадь и крепко обняла отца. – Отец, прости, что скрыла от тебя встречу с монахом. Прости, отец. Я очень боялась, что ты не позволишь мне ухаживать за ним. Боялась твоего гнева.
- Гнев возникает из вожделения, дочка. Я такой же монах, чего мне вожделеть? - Отец нежно гладил плачущую дочку по шелковистым волосам. –
Мой самый большой страх, Падма, это страх потерять тебя. Сегодня ночью я медитировал. В медитации я увидел твой образ, склонившийся над монахом. Но что-то закрывало тебя от моего видения, ты была так близка, но я не мог заглянуть в твоё лицо, коснуться тебя, как будто, некая сила окутала родную дочь пеленой и спрятала от моего взора. Вот и сейчас я очень боюсь. Ты можешь уехать с ним, можешь оставить меня… Я приму твой выбор.
Голос отца дрожал. Из глаз катились слёзы. Падма с ужасом посмотрела в них:
- Я не оставлю тебя, отец. Никогда. Я не смогу жить без тебя и гурукулы. Здесь моё предназначение, моя карма. Я, конечно, верну тетрадь. Верну! И это правильное, благородное решение. Я найду, что сказать. Завтра монах Торгом уедет с паломниками, а мы останемся жить, как и раньше: ты, я, брахмачарьи, наши коровы, наши растения и наши снадобья. Ты не просто спас дочь лекаря Месропа, отец, ты спас дело всей его жизни, ты придал смысл смерти моей матери Шушан и увековечил её память. Не кори себя, не мучайся, пита шри. 
Отец и дочь в обнимку стояли посреди небольшой учительской комнаты, яркие солнечные лучи сквозь окно и щели стен настойчиво пробирались в холодную полутьму сырого помещения, наполняя его теплом и безмятежным уютом.



Глава пятая.

Пока Падма хлопотала по хозяйству, Гуру Камал сидел у своего жилища и плёл из тростника новую циновку. Этим ручным, монотонным трудом он зачастую умиротворял своё душевное состояние. Брахмачарьи вот-вот должны были вернуться, но пока в гурукуле из учеников находился только Викрам. Выполняя ночное послушание, он не смог уйти со всеми ребятами, а потому помогал Падме. Гурукула готовилась к приёму паломников, нужно было успеть очень многое. Учитель Камал уже заканчивал плетение очередной циновки, как увидел идущего мимо его хижины Викрама, нёсшего на плечах два кувшина с водой. Викрам строго глядел себе под ноги, делая вид, что никого вокруг не замечает. Учитель, желая усмирить дерзость юноши, окликнул его.
- Викрам, сынок, подойди ко мне.
Викрам тут же отозвался на голос и почтительно подошёл к учителю. Он остановился перед ним, положил кувшины на землю и коснулся ног гуру Камала.
- Будь благословен, Викрам. Как прошло твоё ночное бдение?
- Я выполнил всё что Вы сказали, учитель. Повторял мантру до тех пор, пока Сурья не оборотил ко мне свой лик. Благодарю Вас за эту аскезу.
- Разве это аскеза, Викрам? – рассмеялся гуру. – Наши патриархи и наставники тысячелетиями предавались аскезам и не в своей уютной хижине, а в огне, на углях, на вершинах заснеженных гор и на глубине озёр. Смог бы ты так?
- Учитель, я всего лишь сын торговца. Куда мне до браманических практик? Я даже не достоин углубиться в Веды.
- Вот и не мечтай о том, что выше твоих сил, юноша. Ноша браминов слишком тяжела, не каждый способен нести её. Наши устои и обычаи, конечно, очень суровы. Порой они кажутся дикими и несправедливыми, но если вглядеться в их суть, то мы увидим сокровенное, а именно, что как только торговцы начнут управлять государством или разбираться в Писаниях, то, рано или поздно, они вынесут на торги и государственные земли, и судьбы своих подданных, и священные тексты, начнут продавать места в гурукулах и не тем, кто достоин обучаться в них по призванию, а тем, кто заплатит больше. А когда всё на этом свете будет распродано и перепродано, тогда они начнут бросать жребий и на самих богов. И это не потому, что торговцы безнравственны. Нет, сынок, а потому, что такова их внутренняя суть, ведь каждый приходит в этот мир и развивается согласно прирождённой направленности своей души. Вот и брамин, как бы он ни любил свою страну, не может взять в руки оружие и идти сражаться за землю как отважный воин, либо налаживать торговые связи и договариваться со всеми в противоположных сферах, как это умеют проворные торговцы, потому что его поле боя и его выгода – это только тростниковая циновка и собственная душа.
Викрам молча слушал учителя опустив голову. Ему нечего было возразить этим словам, но и охладить свою пылающую душу он так же не мог.
- Воспрянь духом сынок, – решил подбодрить его учитель и хлопнул парня по загорелому плечу. – Отнеси свои кувшины, потом приходи за этими циновками. Одну оставь себе, а остальные предложи завтра паломникам.
Викрам послушно взял кувшины, перекинул их через плечо и направился к Падме.
За воротами гурукулы послышались оживлённые разговоры. Это возвращались с предгорий Гималаев весёлые брахмачарьи. В этот раз они набрали очень много целебных трав. По приходу в гурукулу, умывшись и вдоволь напившись воды, парни сразу начали перебирать принесённую зелень, раскладывать по видам и собирать в пучки.
Управившись с основными своими делами и возложив на Викрама обязанность накрыть поляну для учеников, Падма собрала узелок с едой и побежала к скале. Она застала монаха, стоящим у входа в пещеру и читающим какую-то маленькую рукописную книжку в тонком деревянном переплёте. Увидев перед собой запыхавшуюся девушку, монах добродушно улыбнулся:
- Вот и моя ласточка прилетела. Господь благословит тебя, доченька! – Монах снова перекрестил Падму и уступил ей дорогу. Падма почтительно склонила голову.
¬- Доброе утро, Айр Торгом, сегодня Вы совершаете поклонение не на коленях?
- Да, дочка. – Отец Торгом вошёл следом за Падмой, - я читаю особое хвалебное песнопение, именуемое Акафистом, его нужно читать стоя.
- Аа, а кого из богов Вы прославляете сегодня?
- Я всегда прославляю только одного Бога, дочка, Единого в трёх Ипостасях.
- Это как наша Триада?
- Я не очень осведомлён в твоей вере, прости. Но кроме Него нет богов, не было и не будет. Вся остальная Сила небесная – это Матерь Божья, Ангелы и Святые люди. Например, сейчас я читаю хвалебную песнь святому Киприаносу.
- А кто это? – Падма с интересом посмотрела на книгу, ей очень хотелось прикоснуться к вере своего отца и матери, хотелось узнать как можно больше о жизни и интересах своей родни и своего народа.
- Киприанос – это грек, человек святой жизни. Но он не всегда был святым. Он родился в семье колдуна, чародея, и тоже унаследовал все колдовские умения. Умел повелевать природе, насылал засуху, наводнения…
- Ооо, значит он был из демонического рода асуров и обладал великими сидхами, брал в плен самих богов и планеты. – С видом знатока подытожила Падма. — У нас тоже есть такой, его звали Раваной.  Вот, угощайтесь, я принесла Вам много вкусной еды. Тут и свежая сметана, сыр, молоко, и ладду. Завтра праздник. Приедут паломники, нам нужно будет их угощать, поэтому весь сегодняшний день будет занят приготовлениями.
- Какая ты умница, столько всего вкусного наготовила. Но с твоего позволения, я возьму только лепёшки, зелень и немного сушенных фруктов. Сегодня среда, а по средам мы не едим скоромную пищу. Забери с собой оставшуюся еду, чтоб она не испортилась или поешь со мной.
- У Вас такая аскеза? – недоумённо переспросила Падма? – отец говорит, что когда человек болен и находится в дальней дороге, то можно ослабить свою аскезу, так что, ешьте спокойно.
- Пост по средам и пятницам тоже можно назвать аскезой. И твой отец прав, дочка. Но я слишком слаб и запутан, чтоб ослаблять то, что укрепляет и направляет меня.
Падму тронули эти слова до глубины души. Она увидела перед собой настоящего брамина, который держится за ту огромную божественную силу, которая с таким трудом даётся ему в духовной практике.
- А что дальше случилось в истории Вашего асура? – поинтересовалась игриво Падма.
- Киприаноса? Оо, это такая длинная история. Ты читаешь на фарси?
- Да, читаю и даже понимаю. Отец обучил меня.
- Если хочешь, можешь взять её себе, тут описана история жизни святого и сам акафист, с основными молитвами и некоторыми псалмами, которые ты можешь читать ежедневно.  Когда станешь читать эти молитвы, ни одна злая сила не одолеет тебя, ни один асур со всеми своими умениями и знаниями не устоит перед силой Живого Бога. А вот тут, - Айр Торгом оторвал от зелени веточку и заложил в одну из страниц, — написана самая главная молитва всех христиан, которой научил нас Сын Божий.
- Картикея?! – оживлённо выпалила Падма. Отец Торгом молча покачал головой. — Тогда, наверное, Ганеша! — Предположила девушка.
- Мы не знаем их, — улыбнулся Отец Торгом. — Нам известен только Один Сын Божий, Единственный и Неповторимый Иисус Христос. Всё через Него произошло и без Него не было бы ничего из того, что произошло. Он был изначально и будет до скончания века.
- Тогда это точно мой Нараяна, - улыбнулась Падма.
Отец Торгом опять покачал головой и протянул Падме книгу.
 – Вот, возьми, дочка, читай в память обо мне. К сожалению, свой Новый Завет я потерял, когда убегал от погони. Во внутреннем кармане подрясника была только эта книжка.
Падма обняла ладонями книгу и прижала к груди.
- Она такая тёплая. –  Девушка представила, что в этот момент от книги исходит теплота рук её родителей.
 Монах медленно жевал рисовую лепёшку, обернув в неё зелень, и проницательным взглядом наблюдал за неподдельными девичьими эмоциями.
- Я благодарю Вас, Айр Торгом. Завтра утром, на рассвете, до начала церемонии пуджи я приду к Вам, принесу еду и одежду. Ещё мы должны перевязать рану и поменять мазь. После этого Вы сможете вернуться в Агру целым и невредимым.
Падма поднялась на ноги. Отец Торгом тоже поднялся. Он поклонился своей кормилице, и скромно поблагодарил её за всё.
- Спасибо дочка, пусть Матерь Божья благословит тебя за труды и помилует.
Монах снова осенил Падму крёстным знамением и перекрестился сам, поблагодарив Господа за еду.
Падме совершенно не хотелось уходить. Сильное родственное чувство охватило её к отцу Торгому. Ей так захотелось обнять его.
- Айр Торгом, я тоже благодарю Вас за подарок. Вы… Вы даже не представляете… – Глаза Падмы налились слезами, голос стал прерываться. – Я так хочу обнять Вас. Можно?
- Дочка… - Айр Торгом подошёл к Падме и по-отечески обнял её. Она вся дрожала от переполненных чувств, от слёз, от волнения. Он крепко, но сдержанно обнимал её и ему на мгновение показалось, что перед ним не простая индийская девушка, а сама дочь его пропавших Месропа и Шушан, унесённый гималайскими ветрами редчайший цветок Армянского Нагорья. Он нежно обнял плечи Падмы и опять посмотрел ей в глаза. Сердце ёкнуло, но монах привык отгонять от себя любые наваждения и предчувствия. Он поцеловал девушку в лоб, что-то прошептал на древнеармянском грабаре и повторно осенил Падму крестом.
— Айр Торгом, а имя Шушан… Что оно означает? – Робко спросила Падма.
— Цветок лилии. - Улыбнулся монах – Сам Сын Божий сравнивается с этим цветком: «Я нарцисс Саронский, лилия долин, что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами…».  Так поётся в книге «Песнь Песней» царя Соломона. Лилия – простой полевой цветок, но даже цари во всей славе своей не одевались так, как она. И нас Христос призывал быть, словно этот цветок, скромными и божественно красивыми одновременно.
У Падмы перехватило дыхание. Она пыталась сдерживать себя, но ей плохо удавалось. Тогда она поспешно собрала остатки нетронутой еды обратно в узел, прижала к груди подаренную книгу и поклонившись монаху, выбежала из пещеры.
«Я нарцисс Саронский, лилия долин, что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами …» - эти строки не выходили из головы Падмы. Они словно мантра повторялись в её сердце снова и снова…
Мама Шушан, как нарцисс Саронский, лилия долин, дочь Самого Христа, отождествлённого с прекрасной полевой лилией, а она – её дитя, Падма - Кашмирский лотос, дочь Нараяны, символом которого является лотос. Какое переплетение имён! Какое пересечение судеб! Какая божественная лила! Нет, так не может быть в жизни, это точно сон, глубокий божественный сон, в котором первозданные иллюзия и реальность сталкиваются чудесным образом и начинают плавно кружиться в своём бесконечном чарующем танце.



Глава шестая.

В гурукуле кипела работа. У подножия статуи Нараяны ученики строили Холика Дахан - огромную пирамиду из брёвен и сухих коровьих лепёшек. Два ученика, отличавшиеся из всех искусством рисования, чертили во дворе гурукулы традиционные индийские геометрические узоры - ранголи. Эти узоры олицетворяли ритуальное очищение и привлекали божества своей красотой и изысканностью. В ночь полнолуния, в честь праздника Холи должен был зажечься огромный костёр, очищающий пространство, человека и природу.
Согласно легенде, царь асуров Хираньякашипу возомнил себя богом и запретил поклоняться Нараяне. Но его сын Прахлада остался преданным Вишну. Тогда царь бросил мальчика в костёр, а вместе с ним и свою любимую сестру, колдунью Холику. Он знал, что Холика защищена магической шалью и не сгорит. В огне Прахлада стал молиться Нараяне и просил его защиты. И тут произошло чудо, магическая шаль не выдержала огня, начала гореть и спалила вместе с собой саму Холику, а юный преданный Вишну остался нетронутый ярым пламенем.
С этих пор, сжигая в костре чучело Холики в центре пирамиды, люди празднуют победу света над тьмой и напоминают, что Высшая Сила всегда защищает невинных, праведных и искренне верующих.
Уже с утра гурукула должна была встретить первых паломников. Некоторые, кто жил недалеко в деревнях, добирались пешком. Они, обычно, приходили незадолго до начала церемонии. Но были и те, кто вместе с подношениями приезжал на вьючных животных. Паломников привозили по дорожным артериям вдоль реки Джелам либо переправляли на лодках по озеру Вулар.
Этой ночью Гуру Камал разрешил брахмачарьям не ложиться спать. Нужно было испечь много пшеничных пирожков в форме полумесяца, начинённых сухофруктами, орехами, кокосовой стружкой и кардамоном, сладких блинчиков, пропитанных шафрановым сиропом, нежных шариков из бобовой муки, которые обжаривались и замачивались в густом йогурте. Самое большое лакомство – напиток тандаи из жирного молока уже настаивался в огромных чанах на смеси миндаля, фисташек, кешью, кардамона, шафрана, лепестков роз и семян арбуза. Некоторые преданные Шивы любили добавлять в этот напиток перетёртые листья конопли, но Гуру Камал был ярым противником таких пристрастий.
К началу праздника заготавливались и ритуальные растительные подношения, например, листья дерева Ним, которым очищали пространство от весенних вирусов, сандаловое дерево, им придавали пламени сладковатый аромат, целебные корни куркумы, имбиря и ароматическую смолу.
Паломники также привозили с собой всё то, что символизировало урожай, процветание и избавление от проблем: кокосовые орехи, как символ человеческого эго, их бросали в самый центр пламени, а вот зёрна нута, ячменя, пшеницы не кидали в огонь, их слегка поджаривали и съедали, как благословение богов, семена же чёрного кунжута и горчицы горстями кидали в пламя, мысленно представляя свои болезни и неудачи.
Но самое щедрое подношение богам были цветы! Их бросали в виде бутонов, лепестков, гирлянд. Особо ценились цветы бархатцев, роз и багрово-пламенные «язычки» дерева Палаш. Дым от сгорания этих растений согласно аюрведе очищал воздух. Единственный цветок, который никогда не бросали в огонь Холи — это лотос. Сжигание священной водяной лилии, на которой восседает сама богиня изобилия и процветания, супруга Нараяны – Лакшми, считалось неблагоприятным и греховным. И потом в лотосе так много влаги, что он никак не мог сгореть в костре и наполнить воздух ароматным целебным дымом. Его сжигание было бы бессмысленным.
 Этой ночью Учитель Камал тоже не спал. Он сидел у своей хижины и отбивал на мриданге тантрический ритм, под который брахмачарьи суетились как муравьи. В воздухе царил тёплый и согревающий аромат мускатного ореха и корицы, пыль молотого перца и имбиря частенько попадали в нос и заставляла брахмачарьев весело чихать. Мягкий обволакивающий шлейф ванили смягчал резкие цветочные и цитрусовые нотки. Гурукула благоухала большим гостеприимным домом.
  Падма подошла к отцу и села возле него.
- Пита шри, я уже подготовила тетрадь завернула её в чистую ткань и собрала еду в дорогу отцу Торгому.
- Оо, уже отцу? – гуру Камал многозначительно улыбнулся.
- Пита шри, - рассмеялась Падма, - их так называют брахмачарьи в христианских храмах и гурукулах. Ты тоже для всех нас отец.  А ещё он сделал мне подарок. Я подарю ему тетрадь в ответ на его подарок мне.
- А что он тебе подарил, дочка?
- Книжку с христианскими молитвами и историей про одного асура, великого, как Равана, который потом стал последователем Нараяны.
Гуру Камал перестал играть и строго посмотрел на Падму.
- Дочка, ты, конечно, можешь читать всё что захочешь, но помни, когда кто-то начинает увлекаться чужой верой, то рано или поздно теряет свою.
Перед рассветом Падма уже направлялась к пещере Айра Торгома. Она собрала так много разнообразной еды, что ей очень тяжело было нести всю ношу. Тетрадь, обёрнутая в белоснежную ткань, тоже была нелёгкой.  Но обратный путь до Агры на муле мог занять более трёх – четырёх недель и Падме хотелось как можно лучше снарядить родного дядю в дорогу. На выходе из гурукулы у небольшого оврага Падма споткнулась. Узелок с едой чуть не выпал из её рук, зато книга упала в траву и скатилась в овраг. Пока Падма высматривала свою потерю, её окликнул голос Викрама.
- Падма, ты что-то потеряла? Куда ты?
Падма вздрогнула.
¬- Да вот, узелок с едой упал. Мне нужно встретить человека издалека, а потом передать с паромщиком еду для одной бедной семьи.
Викрам ловко прыгнул в овраг и достал завёрнутую книгу.
-  Я провожу тебя. Как ты донесёшь всё?
-  Нет-нет!  Я сама!
- Падма, это неправильно отпускать тебя одну, я провожу. – не унимался Викрам.
В эту минуту послышался звук пастушьего рожка. Это больной мальчик Киран замаячил в полумраке.
¬ - Киран пойдёт со мной. Кираан! - Позвала его Падма.
- Он не слышит тебя, засмеялся Викрам. Нашла себе помощничка!
- Значит приведи его. Я с ним пойду. А ты срочно иди к отцу, он искал тебя.
Викрам побежал за Кираном и через минуту привёл его.
Падма всучила в руки Кирана узелок с провизией, одной рукой обняла тетрадь и, взяв юношу под руку, скрылась с ним в потёмках.
Викрам побежал к учителю.
Гуру Камал спокойно продолжал играть на своей мриданге и пел мантры. Викрам подбежал к нему:
- Учитель, Вы искали меня?
- Викрам, я ищу только встречи с Нараяной. Ты случайно не его аватар?
Этот вопрос смутил Викрама. Его болезненное самолюбие не дало возможности простодушно воспринять безобидную шутку, наоборот, он увидел в ней скрытую насмешку.
- Тогда я пойду займусь приготовлениями. – сдержанно ответил Викрам и удалился.
Монах Торгом уже закончил утренние молитвы и терпеливо ожидал прихода Падмы. Он тоже не спал всю ночь. Волнения перед дальней дорогой не покидали его, сердце было «не на месте». Наконец послышалось привычное шуршание сари, а вместе с ним и звуки чьей-то шаткой поступи. В пещеру с улыбкой вошла Падма и смуглый молодой человек странной наружности с невинным выражением лица.
- Айр Торгом, доброе утро! Вот и мы. Познакомьтесь, это Киран, он помог мне донести узелки.
- Доброе утро, дочка, благослови вас Господь.
Айр Торгом положил правую ладонь на склонившуюся голову Падмы, а потом на голову Кирана.
- Он болен, от рождения не слышит и не говорит, с досадой произнесла Падма, с жалостью глядя на Кирана, - но как помощник он бесценен, да и душа чистая, добрая.
Отец Торгом участливо кивнул.
- Для начала мы перевяжем Ваше плечо.
Падма с монахом уселись поближе к входу пещеры, чтоб было побольше света и начала умело обрабатывать уже затягивающуюся рану. Киран спокойно уселся в глубине пещеры и молча наблюдал.
- Отец Торгом, сейчас мы спустимся к озеру. Там рыбаки постепенно подвозят паломников. С кем-нибудь Вы отправитесь до деревни, оттуда вас перенаправят в Агру. Путь очень дальний, может занять более трёх недель. Я набрала вам еды. Отец просил передать вам несколько медных монет и две серебряные. Их должно хватить на дорогу. Рана ваша заживает. По приезде домой, от неё не останется и следа. – Твёрдо сказала Падма с улыбкой заматывая последний моток.
- Спасибо, дочь моя, - с дрожью в голосе произнёс отец Торгом. Я никогда не забуду вашей доброты, вашего участия в моей судьбе.
 - Вот, еще одежда. Переоденьтесь.  Это пхеран и почи - наша традиционная закрытая одежда, Ваш крест под ней не будет виден, и она придаст уважаемый внешний вид, ещё дастар для покрытия головы и утеплённые харавы для ног, они защитят Вас от слякоти и в них будет сухо ногам. – Падма протянула отцу Торгому соломенные, но очень симпатичные полусапожки.
- Дочка, я в долгу перед тобой. – Айр Торгом с интересом разглядывал похожий на чалму серый дастар и коричневатые одежды, на груди шёлкового пхерана, напоминающего длинный закрытый халат с воротником, было старательно вышито перо павлина. Айр Торгом нежно провёл рукой по вышивке и улыбнулся.
- Это я вышила для отца, - улыбнулась Падма. – Но, видимо, Господу было суждено отдать Вам этот костюм. Перо павлина – это символ Нараяны, а также генерала армии богов - Картикеи и царя богов Индры. Эта вышивка будет охранять Вас в пути.
Монах прослезился и нежно обнял Падму.
— Но это не всё, Айр Торгом. – Падма слегка отстранилась от него. Вот тут в ткани завёрнут подарок для вас. Его вы откройте тогда, когда приедете в Агру.
Монах с удивлением посмотрел на свёрток.
- А что здесь? Не много ли подарков для чужеземца? – улыбнулся он.
- Нет. Возьмите, прошу, это важно.
- Дочка, если когда-нибудь тебе или твоему отцу понадобится моя помощь, двери моего сердца и моего дома всегда открыты перед вами.
Падма обняла монаха.
- Нам надо идти. Мы с Кираном подождём Вас снаружи, пока вы переоденетесь.
Падма взяла за руку Кирана и вышла с ним из пещеры.
Уже было светло. Первые лучи солнца ласково освещали заснеженные вершины Гималаев. Их золотистые оперения нежным свечением отражались в подвижной ряби Вулара. Ранние лотосы уже начинали раскрываться и лёгкий белесый туман поднимался в самое сердце небес.  Запах сырой земли бодрил своей свежестью и каждое её дыхание в эти утренние часы прославляло своего Создателя.
Недалеко послышался треск сучьев. Падме показалось, что кто-то следит за ними, она почувствовала чей-то пристальный взгляд у себя за спиной. Девушка насторожилась и вопросительно взглянула на Кирана. Но его отрешённый вид не выдавал никакого беспокойства. Он молча стоял рядом, вглядывался в заснеженную даль и чему-то улыбался. Падма осмотрелась вокруг себя, но ничего и никого не обнаружила. Однако, чувство, что за ними наблюдают не проходило. Она перевела дыхание и стала шептать молитву Нараяне. В эту минуту её отвлёк голос отца Торгома.
- Вот я и готов.
Перед ними предстал знатный кашмирский пандит – яркий представитель местной интеллигенции. Так одевалась коренная каста кашмирских индусов, которая славилась своей образованностью и служила писцами, советниками или учёными при могольском дворе. Падма от восхищения даже «ахнула».
- Как Вам идёт! Вы похожи на дворцового лекаря, - с грустью в глазах добавила она.
Монах опустил голову. Он повернулся к пещере, перекрестил её, прочитал молитву, а потом, перекрестившись сам, взял узелки и подошёл к ребятам.
- Ну, с Богом, - сказал он. Пусть Господь поможет нам в пути.
По пути Киран самостоятельно взял у него самый большой узелок. Падма ласково потрепала парня по голове и заботливо взяла под руку. Второй рукой она помогала отцу Торгому идти по каменистым спускам и подъёмам.
- А кто Вас ждёт дома, Отец Торгом?
- Мама. Она уже старенькая. Ей за восемьдесят. Отца схоронил пару лет назад. Есть ещё сестра, но она замужем, у неё взрослые дети. Сестра живёт отдельно.
- У Вас большая семья. Пусть Ваша мама как можно дольше будет с Вами.
- Спасибо, дочка. Я как-то обещал ей, что найду Месропа или его следы. Но опять мне придётся вернуться домой с пустыми руками…
Падма опустила глаза.
- Отец Торгом, а как зовут Вашу маму?
- Ашхен. Так звали супругу царя Трдата, при котором Армения приняла христианство. Что интересно, моего отца тоже звали Трдат. Когда он в молодости увидел мою мать и услышал её имя, то решил, что они рождены друг для друга.
Падма просветлела.
- Какая красивая история. А что означает имя Ашхен?
- Вселенная. А Трдат – языческое имя, в переводе «дар Тира». Тир – это языческий бог письменности, науки. Вот через царя Трдата и просиял истинный свет знания для целой страны.
- Как интересно. Я очень люблю интересоваться судьбами людей, слушать истории их жизни. - Падма немного призадумалась и снова спросила. - Отец Торгом, а почему нарцисс Саронский? Что означает Сарон?
- Сарон, дочка, это самое сердце Израиля, равнина, которая тянется вдоль Средиземного моря, это область вокруг Иерусалима. Для нас же, христиан, сердцем Израиля является именно Иерусалим. Там находится пустой гроб нашего Господа Иисуса Христа.
- А почему гроб пустой, отец Торгом?
- Потому что, дочка после того, как Христа предали и распяли за наши грехи на кресте, Он воскрес на третий день. Поэтому и на моём кресте нет распятия, наш армянский крест - цветущий, как символ воскрешения, обновления и торжества.
-  Какой ужас, а кто предал и распял?
- Свои же, дочка, всегда предают те, кому благоволишь больше всего.
Путники вышли к озеру. На берегу они заметили пару лодок, на которых местные рыбаки подвезли говорливых паломниц. Одного из рыбаков Падма узнала.
- Намасте, Рохан джи. – с уважением поклонилась Падма.
- Намасте, Падма Путри. – улыбнулся престарелый рыбак. – Вы встречаете кого-то или провожаете?
- Рохан джи, этот человек из Агры. Он очень уважаемый человек, приезжал к отцу. Прошу тебя, переправь его в деревню и помоги вернуться домой. Он в долгу не останется.
- Конечно, Падма Путри, вы можете не беспокоиться. Рохан позаботится о друге гуру Камала лучше, чем о своей голове.
- Спасибо, Рохан джи. Мы не забудем твою доброту.
Рохан положил узелки в лодку. Падма обернулась к отцу Торгому. Её глаза были наполнены слезами.
- Айр Торгом, прощайте. Я никогда Вас не забуду. Я буду читать Вашу книгу и вспоминать Вас.
- Падма, дочка, пусть Господь Бог вернёт тебе всё то, что ты сделала для меня. Мои молитвы всегда будут с тобой.
Отец Торгом ещё раз положил руку на голову Падме и Кирану. Пусть Господь благословит вас, дети мои.
Рохан протянул монаху руку и помог взобраться в лодку. Они постепенно начали отдаляться от берега. Падма и монах не отрываясь смотрели друг на друга.
- Не забудьте обнять от меня матушку Ашхен! Мне так хочется, чтоб Ваша мама знала, что я желаю ей добра!  – Крикнула на прощание Падма. Комок слёз приступил к её горлу. Отец Торгом одобрительно мотнул головой и помахал рукой. Лодка медленно уплывала вдаль. Падма заметила, как монах наклонился к воде, сорвал молодой одинокий лотос и приложил его к своему сердцу.




Глава седьмая.

Небо угасало медленно, растворяясь в зеркальной глади Вулара. Закатное солнце окрасило Гималаи в пурпурно-золотистые оттенки. Низины и раскидистые сады погружались в фиолетовую тень раньше, чем горные вершины. Ветреная прохлада врывалась своим холодным дыханием. Надвигающиеся с юго-запада тучи предвещали грозу.
Жаркая подготовка к празднику близилась к своему завершению. Паломники вовсю разгуливали по гурукуле, рассматривали разложенные на длинных столах щедрые угощения, обменивались эмоциями. Несколько брахмачарьев водили за собой группы людей, показывали им окрестности и рассказывали о жизни гурукулы. Все ждали, когда возгорится огонь и начнётся священная церемония. Среди гостей и паломников были и знатные брамины. Они привезли с собой воду из священной реки Ганг, которой окропили площадку вокруг будущего костра. Ещё на рассвете участники церемонии приняли утренние омовения и переоделись в чистые одежды. Ведущим церемонии, по умолчанию, был гуру Камал, но он решил на этот раз передать часть своих обязанностей верховным браминам. На возвышенности с восточной стороны жертвенника (кунды)  разместились сам гуру Камал и два знатных гостя, один из которых был Риши Атри - жрец храма Шанкарачарья в Сринагаре, который находился в пятидесяти километрах от гурукулы, а второй - Риши Пулаха - живший в священной пещере Амарнатх, находившейся в ста километрах от храма Мартанд.  Брахмачарьи и все остальные гости расположились в две шеренги вдоль кунды.
Наконец, Гуру Камал начал торжественно читать первые стихи из Ригведы, относящиеся к призыву бога Агни:
«Призываю Агни, как верховного жреца жертвенного ритуала, божественного совершителя обряда, призывателя, приносящего величайшие сокровища!»
После этих слов, раздался громогласный голос риши Атри: «Агни, восхваляемый древними мудрецами и нынешними, пусть он приведёт сюда богов!»
Следующим за выразительным чтением риши Атри, взял слово не очень громкий, но твёрдый голосом риши Пулаха:
«Через Агни молящийся обретает богатство, процветание изо дня в день, славу и доблестное потомство!»
После восхваления и благословения трёх риши хор брахмачарьев начал петь гимн Агни -Павамана, как хвалебную песнь очищающему Огню, способному сжечь все грехи и скверну.
В самый разгар песнопения участники увидели, как кунда просияла синем пламенем, которое с каждой секундой разгоралось всё больше и больше. Вся гурукула хором пела ведические мантры. Звуки громких песнопений и музыкальных инструментов холодным ветром разносились по лесу, горам, доносились до вод Вулара и зачаровывали окрестность.  При каждом слове «Сваха » три мудреца и старшие брахмачарьи бросали в огонь топлёное масло, семена ячменя, кунжута и сушёные коренья.
Наконец, гуру Камал призвал бросить в огонь целые кокосы, как символ принесения в жертву собственного эго, ложного «я» и гордыни. Он объяснял, что толстая кожура кокоса - символ «толстокожести» человека, его грубой материальной оболочки, а сгорание в священном огне - есть освобождение нашей души.
Этот ритуал должен был стать завершением строгой части церемонии после чего ожидалось настоящее празднование с использованием красок и угощений. Но не успел ещё гуру Камал завершить свою заключительную речь, как посреди шеренг возникла тёмная худощавая фигура Викрама. Он твёрдым шагом вышел из строя и встал напротив трёх ришей. Все ученики с удивлением переглянулись. В толпе послышались шёпоты. Но Викрама ничего не смущало. Он стоял посреди двух шеренг напротив высокого огня, за которыми сидели риши, с высоко поднятой главой. Он терпеливо ждал, когда все взоры обратятся к нему. Гуру Камал, заметив эту дерзость, в недоумении снизил свой тембр. И тут, под треск костра, в аромате дыма, восходящего к заволочённому тучами небу, раздался угрожающий голос Викрама.
- Гуру Камал, а что посоветуете бросить в огонь для сгорания предательства и торговли святынями?
- Что с тобой стряслось, Викрам? - строго отреагировал гуру Камал.
- Этот же вопрос я хочу задать и вам, дорогой Гуру! Что стряслось с человеком, которому доверяли сотни браминов и кшатриев? Что стряслось с учителем, который на протяжении многих лет учил нас святости и добродетели, бескорыстию и жертвенности, сохранению традиций и духовной уникальности, а сам продаёт наши свитки, наши святыни, наши рецепты и тайны аюрведы иноверцам!?
- Викрам! Опомнись! - гуру Камал был в ярости и недоумении.
Рядом стоявшие риши смущённо переглянулись. В толпе слышались удивлённые возгласы, ученики неподвижно стояли и молча взирали на происходящее. От шока и от неправдоподобия, услышанного ученики остолбенели и не знали, что делать. Викрам не унимался.
- Я сам всё видел, гуру Камал. Сегодня с утра я проследил за Падмой, когда она вместе с Кираном относила тяжёлые узелки к пещере. Я видел, как Падма выносила что-то из хранилища, видел, как она отдавала это дворцовому писарю – мусульманину, прятавшемуся в расщелине скалы, как помогала ему переправится через озеро. Всё в моей душе перевернулось в этот момент, Учитель. Если я до последнего момента сомневался в праведности своих терзаний и старался заглушить все внутренние протесты, то в тот момент столпы Вашего авторитета рухнули в моем сердце.
 Не может быть, чтоб ваша дочь действовала без вашего ведома. Вы оба преступники, Гуру Камал, вы и Падма соучастники в преступлении! Это не просто измена гурукуле, это измена нашим богам, нашим традициям, нашей родине! Вы предали своих учеников, Учитель!
В этот момент Викрама перебил риши Пулаха.
- Юноша, даже если всё что ты говоришь - истина, мы должны иметь весомые доказательства. Как ты докажешь свою правоту? Гуру Камал основал этот центр знаний на руинах разрушенной святыни. Он не мог бы так поступить. Обвинять человека просто так, без каких-либо доказательств — это бесчестие и бесславие в первую очередь для тебя!
- Мне нечего терять, риши Пулаха. Я никто! Я простой сын торговца. Я ниже всех вас по сословию. Но если вам нужны доказательства, то можете допросить старого рыбака Рохана. Он хорошо знаком с гуру Камалом. Именно Рохан перевозил дворцового писаря на своей лодке.
— Это очень серьёзное обвинение, - вмешался в разговор риши Атри. Этот вопрос должен быть тщательно рассмотрен на совете брахманов. Мы должны организовать совет более десяти пандитов для того, чтоб прояснить ситуацию. Церемония Ягьи не место для решения таких вопросов.
- Церемония Ягьи — это место очищения, - продолжал разгорячённый Викрам, - и я, как ученик всезнающего гуру имею право спросить, что нужно бросить в огонь для очищения подобной скверны? Что поможет очистить душу преступника, торгующего святынями? Ещё недавно гуру Камал прочитал мне целое наставление о том, что каста торговцев не имеет права прикасаться к Ведам, чтоб впоследствии свитки не были перепроданы. А как брахману очиститься от клейма торговца!? Кто его очистит?
- Я! - перед взором Викрама возникла маленькая фигура Падмы.-Викрам! Ты смеешь обвинять меня и моего отца в преступлении, которое по своей дерзости и низости распространяется ниже глубин ада. Если тебе хватило наглости обвинять моего отца в таком грязном поступке, то я сама войду в священное пламя Агни, чтоб очиститься от этого клейма.
- Дочка, не смей, не поддавайся провокации, Падма!  - голос гуру Камала громом пронёсся по гурукуле.
Викрам смотрел на Падму звериным взглядом. Он не ожидал от неё такой реакции, но сама идея бросить дочь гуру в огонь раззадорила его ещё больше.
- Пожалуй ты права, Падма. Теми же ногами, которыми ты вела дворцового писаря через весь лес к низовьям Вулара, попробуй ими ступить на горящие угли. Разве праведного человека опалит священный огонь? Ты же из рода браминов, твои предки веками стояли в огне и поклонялись богам! - Викрам на секунду умолк, потом ещё громче прокричал на весь гурукул - А может ты даже не дочь брамина, может ты вообще дочь неприкасаемых, и одним своим присутствием оскверняешь всех нас. Кто знает, чья ты вообще дочь!?
- Закрой рот, Викрам! Иначе, ты получишь по заслугам от самого Вишну! Ты уже дошёл до оскорбления чести моей дочери!
- Гуру Камал, я всего лишь хочу знать, что бросить в огонь, чтоб загладить Ваш грех?
- Я войду в огонь! - решительно сказала Падма. И если на моём отце и на мне нет греха, то Агни не примет это подношение.
- Падма не смей! Падма!
- Отец, на этой Ягье встал вопрос не только Вашего обвинения в торговле свитками, но и вопрос моей чистоты. Я войду в огонь. Всё равно, последнее слово всегда за Нараяной! Если на мне есть какой-то грех, то пусть я превращусь в горящую Холику, а если души наши чисты, то как и юного Прахладу Нараяна спасёт меня. Если у кого-то есть сомнения, они рассеются как дым от этого священного огня.
С этими словами Падма судорожно сглотнув слюну и зажав вспотевшие ладони в кулак, смело перешагнула границы кунды и встала ногами на горящие угли. Со всех сторон послышались крики и возгласы. Всё тело Падмы охватил сильный жар, ступни чувствовали жгучее покалывание. Боль была настолько сильной, что Падма начала терять сознание. Перед её глазами замаячили значимые фрагменты всей жизни и даже те, которые она не могла помнить. Она увидела руки отца, подбрасывающие её к небу, услышала голос айра Торгома, благословляющего её, потом увидела себя маленькой, в колыбели. Какие-то фанатики в мусульманских одеждах ворвались в жилище, до её ушей доносились крики и ругань. Кто-то из людей сдёрнул со стены тяжёлый металлический крест и ударил концом креста кого-то по голове, услышала, как кричит женщина, почувствовала руки матери, которая вынимает её из колыбели и ищет выход выбраться наружу. В углу под Святым Образом лежит тетрадь. Мать забирает и её. Один из разбойников метнул в убегающую женщину свой кинжал. Мать истекает кровью, но продолжает бежать в горы. Фанатик, видя кровавый след, в уверенности, что женщина не выживет, прекращает преследования.
Падме стало нечем дышать. Всё лицо покрылось жаркими испаринами пота. В голове пронеслись обрывки фраз: «Я нарцисс Саронский... Что лилия между терниями, то возлюбленная моя...». Чьи-то сильные руки обхватили стан Падмы. Девушка без чувств, словно рухнувшая завеса, упала в объятья молодого человека. Это был Киран. Не слыша и не понимая ничего из происходящего, но увидев Нараяни Путри в огне, он, охваченный праведным гневом, резво бросился вперёд, схватил Падму и вынес её из палящей кунды.
В эту секунду мощный разряд молнии ударил в статую Нараяны. Каменный идол разорвался изнутри на несколько частей.  Массивные обломки с грохотом рухнули на жертвенник и рядом скопившихся людей. Стоголосый, оглушительный раскат грома, словно львиный рёв пронёсся по всем Гималаям. Спустя какое-то время горы просияли от следующей молнии. И снова раздался свирепый, многоэховый звук. Из чёрной закрученной в воронку тучи на гурукулу обрушился белый шквал града. Всех, кого не добили обломки статуи, добивали белые ледяные камни, летящие из чернильного горного неба. Всё, что ещё недавно дышало теплом, уютом и ароматом пряностей, превратилось в ледяной капкан для паломников и учеников. В этой ночной круговерти потерялись все ориентиры. Была только тьма, слепящие вспышки над головой и тонны ледяных шариков, стремительно засыпающих горные склоны.
Те, кому повезло не остаться под завалами, побежали в хижины гурукулы, дабы как-то спрятаться от небесного гнева. Гуру Камал как потерянный, пошатывающийся от потрясения и волнения, поддерживаемый риши Пулахой, ходил по развалинам, переступая через людей и зовя свою Падму, которая скрылась от всех в этой непроглядной предательской тьме. Вдруг он споткнулся о каменный диск со ста восьмью зазубренными краями, который Вишну держал на своём пальце. Этот диск, Сударшина Чакра, не просто оружие грозного бога, а живая космическая сила, олицетворяющая высший закон и уничтожающая невежество. Камень лежал на ком-то из учеников. Гуру Камал и риши Пулаха приподняли диск. Их глаза, привыкшие к темноте, стали постепенно различать лица и фигуры, и когда они поняли, кто лежит под этим диском, новый разряд молнии, но уже их внутренней, пронзил сухие, изнеможённые тела браминов. Под диском на них смотрели изувеченное лицо и открытые глаза Викрама. Мудрецы в ужасе отпрянули назад.
За спиной послышался хриплый и надрывный голос риши Атри. Он нашёл Падму. Её обгоревшее на руках и ногах тело прикрывал Киран, словно пытаясь уберечь от всего мира. Оба были без сознания. Но они дышали!



Глава восьмая.

После трагических событий правительство временно закрыло гурукулу. Из-под завалов вынули тела трёх учеников и двух паломников. Более десяти человек были ранены. Так как всё произошло по вине разбушевавшейся стихии, никого в гибели людей не обвинили. Все ученики разъехались по домам. В гурукуле остались жить только гуру Камал, Падма, Киран и риши Пулаха, отшельник не смог в тяжёлый для гуру момент бросить его одного с больными детьми. Лечение таких серьёзных ожогов было делом не одного месяца. У обоих были сожжены ноги и руки. У Падмы в большей степени, у Кирана в меньшей. Тот самый авторский рецепт из алоэ, лотосов и ван-вангуна, который был разработан Месропом, сегодня спасал его родную дочь и Кирана. Сам Гуру значительно «сдал» после трагедии. Он, то и дело, начинал задыхаться, ему было сложно ходить, в сновидениях перед его взором часто всплывали картины злополучного праздника. Тот момент, как Падма входит в огонь - стал его еженощным кошмаром.
Впереди ещё предстоял суд пандитов. Риши Атри занялся этим вопросом. Ему нужно было разослать весть ко всем браминам, чтоб собрать совет. «Гнев небес» и самоотверженный поступок Падмы сыграли свою ключевую роль. Все поверили в невиновность гуру Камала, но для формальности созвать совет всё же было необходимо.
Спустя месяц Падма и Киран уже начали потихоньку ходить. Ещё через две недели Падма самостоятельно испекла ладду. Она положила два шарика на свою израненную ладошку и ласково преподнесла лежачему на циновке отцу.
- Пита Шри, позволь покормить тебя с моих рук. - Девушка разломала медовый шарик и кусочек приложила к устам отца.
- Очень вкусно, дочка. - Отец поцеловал руку дочери. Потом он тяжело вздохнул, пытаясь захватить как можно больше воздуха. - Падма, всему, рано или поздно, приходит конец. Без него не было бы нового начала. Моя жизнь готовится к дальнейшему продолжению пути. - Падма замотала головой и прикрыла ладошкой его рот. Отец нежно убрал её руку. Ему сложно было говорить, он захлёбывался от слёз. Падма уважила его состояние и старалась больше не перебивать. - Дочка, я сделал всё самое важное для чего пришёл. Я выполнил течение этой жизни. Мне осталось только услышать оправдательный приговор пандитов и душа освободится от тяжёлого бремени. Но я хочу дать тебе дальнейшее наставление. Твоя огненная душа должна двигаться от Севера на Юг, должна встать на путь своих предков. Дочка, после того, как я уйду в новое путешествие, поезжай в Агру. Тебе не составит труда найти церковь отца Торгома. Когда я медитировал, чтоб узнать причину твоих слёз, какая-то сила, неведомая мне, скрыла тебя от моего взора. Я тогда не понял, но ты уже была под его защитой. И эта защита оказалась сильнее моей садханы. Ты многому научилась в земле богов, теперь ты должна перейти к миссии. Возьми с собой семена. Рецепты твоего отца должны служить его народу. Продолжи и моё святое дело. - Гуру Камал помолчал, потом набрал в лёгкие побольше воздуха и снова заговорил. - Единственное, прошу тебя, не оставляй Кирана. Попроси отца Торгома позаботиться о нём. Передай ему мои слова: «Я принял из ваших рук одного ребёнка, а возвращаю двоих». Падма, я всю свою жизнь искал встречи с Нараяной, но не осознавал, что сам Нараяна жил в моей гурукуле в образе этого мальчика.
 Спустя два месяца в гурукулу съехались брамины из разных частей Индии. Всего приехало десять браминов.  Они тщательно осмотрели рукописи, ознакомились с оранжереей. Падма рассказала о всех неизвестных им растениях, растущих под её заботой. Гуру Камал во всеуслышание рассказал о том, как была найдена Падма, рассказал о тетради. На совет браминов был вызван и свидетель Рохан, перевозивший отца Торгома.  Показания простого рыбака стали решающими и поставили жирную точку во всей этой истории.
Оказывается перед тем, как проводить монаха на муле до ближайшего города, чтоб оттуда он смог добраться до Агры, Рохан пригласил Айра Торгома домой на обед. Находясь в доме Рохана, отец Торгом не выдержал и развязал подарок Падмы. Увидев тетрадь, узнав почерк брата, ему стало плохо. В тетради было вложено павлинье пёрышко и письмо от Падмы, где она всё объясняет отцу Торгому и просит его прощение за то, что молчала раньше. Падма умоляла в письме не возвращаться обратно в гурукулу и сохранить всё в тайне, потому что свою дальнейшую жизнь без отца и гурукулы она не представляет.
Важнейшим показанием Рохана стало и то, что тетрадь была обрамлена в кожаный переплёт. А это строго противоречило духовным убеждениям вайшнавов. Убийство животных, да ещё и использование их кожи в обрамление священных текстов было просто кощунственно, а значит, тетрадь никак не могла принадлежать их традиции.
После допроса Рохана и короткого совещания верховный брамин огласил свой вердикт:
- Гуру Камал джи, Ваш вклад в развитие Аюрведы - просто неоценим. Вы на руинах храма Мартанд дали жизнь новому храму - хранилищу великих знаний. Да, Вы использовали и некоторые чужие рецепты, но всё что Вы сделали, Вы сделали на благо людей, Индии и во славу Господа Вседержителя Нараяны. Поэтому, душа Месропа должна спокойно продолжить свой последующий путь. Ни его ребёнок, ни дело рук его - не пропали. Вы совершили благородный поступок, вернув тетрадь брату лекаря. Иного решения духовный учитель вашего уровня просто не смог бы принять. Ваши труды породнили две разные страны, две разные культуры, и теперь наряду с Вашим именем всегда будет звучать и имя армянского лекаря Месропа, а память самого Месропа будет увековечена неувядающим образом белоснежного вуларского лотоса. Мы снимаем с Вас все обвинения, гуру Камал джи и склоняем головы перед Вашей жертвой.
После проникновенной речи брамина гуру Камал, опираясь на свой посох вышел вперёд. Он утомлённо, но с благодарностью осмотрел своих судей. Все терпеливо ждали его слов. С придыханиями и слабым голосом он начал говорить:
- Уважаемые риши, я благодарен за ваши слова, за ваше присутствие и соучастие в моей судьбе. Да, я признаю, не все рецепты, которые так долго служили моему народу, имели исконное аюрведическое происхождение. Но я сделал их своими подобно тому, как удочерил маленькую Падму. Мой большой грех в том, что якобы, не скрывая ни от кого происхождение ребёнка, я скрыл даже от родной дочери правду о том, что в течении стольких лет она выращивала в своём саду мечты и труды родного отца. Возможно, именно поэтому построенный мною призрачный мир рухнул в одночасье, как и статуя Нараяны. По одежде погибшей деви Шушан я понял о её принадлежности к императорскому дворцу. Но я скрыл этот факт от всех. Я не позаботился о том, чтоб найти родных девочки, а молча предал тело матери огню по всем законам нашей веры и прочитав очистительные мантры растворил пепел в водах Вулара в то время, как её вера требовала погребения в земле и установления над могилой Креста. И сегодня, несмотря на ваши оправдательные и ободряющие слова, я чувствую, что тот каменный Крест, который не был установлен над могилой деви Шушан, лежит на моей душе. И мне не просто приходится жить с этим камнем, мне придётся с ним и умереть. – Гуру Камал обернувшись, посмотрел в залитые слезами глаза Падмы. Она стояла в растерянности, прикрывая лицо руками. – Прости меня, дочка, если сможешь.
После этих слов Гуру Камал потерял равновесие и упал наземь. Его сердце остановилось. По всей гурукуле раздался истошный крик Падмы.
Одиннадцать пандитов со всеми почестями проводили гуру Камала в последний путь. Падма старалась держаться твёрдо. Но когда брамины покинули гурукулу, она не выдержала и громко разревелась на груди риши Пулахи.



ЭПИЛОГ

Древняя Агра несмотря на то, что стала столицей империи, не растеряла ту былую красу, которую хранила в своём сердце со времён священного эпоса «Махабхарата», тогда она величественно именовалась «райским лесом». При императоре Акбаре начался золотой век «Индийского Шираза», как её часто называли многочисленные иностранные гости.
Кроме всех красот и достопримечательностей Агры, её дворцовых садов, песчаных крепостей, мраморных мавзолеев, голубых мечетей и калейдоскопа драгоценных камней, был в её северной периферии и небольшой райский уголок. В наши дни этот район носит название «Камла-нагар» (район Камалы), в честь активистки за независимость Индии Камалы Неру. А раньше в этом месте жила армянская община, которая состояла из богатых торговцев, искусных ювелиров и лекарей. Поэтому император Акбар поддержал строительство христианской церкви на выделенной территории. Церковь эта изначально была католической. Со временем её облик менялся, в ней стали проходить службы на разных языках, в том числе и на грабаре. Церковь не раз сносили и заново отстраивали, в зависимости от политических веяний. Архитектура храма так же претерпевала значительные изменения. Она включала в себя и восточный стиль, и могольские орнаменты, и черты европейского маньеризма.
Октябрь в Агре - время, когда город сбрасывает с себя покрывало летней духоты и раскрывается во всей его восточной роскоши. Ночи становятся по-особенному уютными, влажность заметно падает и воздух делается хрустально чистым.
 Новый рассвет на Севере Агры раскрасил небо в спокойные нежно-розовые тона. Здесь не было той городской и дворцовой мощи, как в центре города, зато мелькали тихие дворики и тенистые улочки. Воздух дышал листвой и влажной землёй, и во всей этой царственной тишине слышно было как просыпаются птицы и разносится звонкий стрекот кузнечиков.
Этим волшебным утром к воротам белокаменной церкви подошли двое: худощавая длинноволосая девушка в элегантном голубом сари, покрытая шёлковой кремовой накидкой, и смуглый молодой человек, с шаткой походкой, весело оглядывающийся по сторонам. Они впервые видели нечто другое кроме Гималайских гор и каменной гурукулы. Всё вокруг их завораживало и вызывало восторг. Девушка слегка хромала. Сари полностью скрывало её ноги, но, внимательно приглядевшись, можно было заметить опалённые огнём щиколотки.
Молодые люди, навьюченные тугими узелками, подошли к дверям ещё закрытого храма. Они пару раз дёрнули за тяжёлое металлическое кольцо и, не получив отклика, устало сели у резного каменного креста Хачкара. Девушка развязала один из мешочков, вынула оттуда кунжутные медовые шарики и бережно положила их в ладони мечтательного юноши. Её душа томилась в ожидании. Она много раз представляла себе встречу с родным дядей и бабушкой, и каждый раз эта встреча рисовалась в её воображении по-разному.
До открытия храма и прихода отца Торгома оставалось меньше двух часов.


Послесловие Автора

Дорогой Читатель, когда я писала эту повесть, я не думала о проповеди. Я просто хотела передать Вам красоту миров, которые живут в моём сердце. Но чем больше я стала погружаться в мир Гуру Камала, тем яснее стала понимать, что за красотой лотоса иногда скрывается нечто большее.
Задумывались ли Вы, что язычество, которое привыкли считать отцветшим, на самом деле живёт рядом с нами? Оно проникло в наши экраны, в наши увлечения, в наши поиски смыслов. Оно сквозит из голубых огней телевидения, оно завораживает тайнами эзотерики, астрологии, рун и Таро. Оно примеряет корону Истины и проникает в самые разные уголки нашей жизни — вплоть до моей первокрещённой Армении. Оно захватило умы многих психологов и философов, преподносится нашим детям как свет во тьме. Мы симпатизируем ему, влюбляемся в него, ищем ему оправдания. Но свет бывает разным. Спасителен ли он для нас? Живителен ли?
Эта книга родилась из глубины и памяти, боли и надежды. Она — результат моих двухлетних поисков и изысканий. Я не побоялась спуститься на самое дно неопознанного, притягательного и таинственного, чтобы проложить дорогу маленькому лучику Живого Солнца в эту многоликую тьму с её призрачными отражениями. Этим «лучиком солнца» для меня стал Киран ! Тот самый мальчик, отвергнутый роднёй, чьи уши и уста были замкнуты природой, а ум нарушен. Но никто не вправе был исказить его живую храбрую душу, дарованную Богом. Этот мальчик жил невидимкой, молчал до самого последнего мгновения - и молча бросился в огонь.
Параллельно с нашим христианским миром существуют и иные миры. Их ворота открыты, они зазывают и привлекают. В них тоже есть вера в Бога и любовь к Нему, есть искренность и преданность, самоотверженность и аскетизм, мудрость и глубинные знания. Ничто человеческое не чуждо этим мирам. Но там, в этих мирах, нет Распятого Христа. Есть намёк, подобие, статуя, истукан, но не Он Сам.
Я уверена, что на протяжении всей книги вы прониклись симпатией к благородному брамину Гуру Камалу, сочувствовали его беде, оплакивали его смерть. Я сама полюбила гуру и привязалась к нему. И когда я писала о его кончине, я плакала. Но какой бы извилистый и долгий путь ни прошла наша душа, уставшая, обожжённая и изнеможденная, она находит своё упокоение только у подножия Креста. Только Крест Христов даёт истинное освобождение душе. Именно на Кресте, как я верю, Господь выкупил нас у сил зла. Цена – смерть Сына Божьего! Ни одно колесо сансары не сокрушит под собой столько грехов, сколько принял на себя Христос. Наоборот, предложенные Ведической мудростью перевоплощения души приводят к созданию новой кармы, новых грехов и привязанностей. И только Сила Креста, освящённого пролитой кровью Господа, сильнее и выше любых привязанностей, медитаций и мантр. Гуру Камал был близок к этому осознанию в своём последнем напутствии дочери. Может быть и Вы, дорогой Читатель, унесёте с собой что-то похожее, закрывая эту книгу.
Я благодарю каждого, кто покорил со мной Гималайские вершины Кашмира. Желаю вам Света Христова, Его Истины и Любви.
И пусть Ваши цветы никогда не горят!