немного про меня, про Светку

,,У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет её как может"


* * *

Светка совсем недавно сделала свою страничку на «Прозе.ру», потому что рассказы у неё были, идеи приходили одна за другой, а хранить всё это уже было негде.
Она не собиралась становиться писателем, не думала о читателях, или однажды проснуться знаменитой, а по гораздо более простой причине: у неё накопилось столько рассказов, заметок, образов и внезапно пришедших мыслей, что хранить всё это уже было практически негде, и тогда она подумала, что заведёт страничку просто для себя, сложит туда свои тексты, как складывают в старую шкатулку письма, фотографии и всякие дорогие сердцу мелочи, чтобы они не потерялись, а если когда-нибудь самой захочется что-нибудь перечитать, всё будет лежать в одном месте.

Сначала Светка даже удивлялась, когда видела читателей, потому что ей казалось, что всё это волнует только её одну: ну кому ещё, кроме неё самой, интересно, почему какой-нибудь лист осины с одной стороны зелёный, а с другой серебряный, что может рассказать человеку старое дерево, зачем растению девять сил, почему солодка прячет сладость в земле или отчего вдруг среди обычного дня человеку вспоминается давно забытое детство, но люди приходили, читали, а иногда писали ей такие слова, после которых Светка надолго оставалась сидеть молча, потому что узнавалось в них совсем не то, что она собиралась сказать.

Ещё до «Прозы.ру», когда рассказы читали знакомые, происходило примерно то же самое: кто-то вдруг начинал плакать, кто-то говорил: «Как будто про меня написано», кто-то признавался, что после рассказа долго ходил и думал о нём, а иногда люди рассказывали Светке о своих воспоминаниях, которые неожиданно поднялись в них после её текста, словно рассказ не закончил свою работу на последней строчке, а продолжил жить уже где-то внутри другого человека.

И Светка особенно хорошо понимала бы человека, который, наткнувшись на такой рассказ, сначала удивится, потом насторожится, а может быть, даже испугается этой странной точности, потому что синхронность иногда действует сильнее любого объяснения, особенно тогда, когда совпадает не событие, а чувство.

Поэтому она просто начала выкладывать  свои рассказы, один за другим, чтобы они не потерялись среди файлов, заметок, обрывков бумаги и тех бесчисленных мыслей, которые иногда приходят человеку в голову именно тогда, когда он занят чем-нибудь совсем другим.

А потом Светка заметила, что на эту её маленькую  страничку начали заходить люди.

Сначала она удивлялась этому почти по-детски, потому что ей казалось совершенно естественным, что то, что волнует её, может быть интересно только ей самой, ведь каждый человек живёт внутри своей собственной истории и потому иногда думает, что его воспоминания, его наблюдения и его странные внутренние вопросы нужны только ему одному.

Но люди приходили, читали, оставались, возвращались, а некоторые начинали писать ей о том, что узнали в её рассказах себя.

И тогда Светка впервые задумалась о странной вещи: возможно, человек пишет о себе только до той минуты, пока другой человек не узнаёт в написанном собственную жизнь, потому что после этого личная история вдруг перестаёт быть личной и становится чем-то вроде общего зеркала, в котором каждый видит не автора, а какую-то давно забытую часть самого себя.

Иногда такое узнавание бывает почти пугающим, потому что человек читает совершенно чужую историю и вдруг встречает в ней не автора, а себя самого — своё вчерашнее утро, свою давнюю боль, разговор, который никому не рассказывал, или мысль, которую считал настолько личной, что даже внутри себя произносил её шёпотом, и на мгновение ему может показаться, будто кто-то каким-то образом заглянул именно в его жизнь.

А потом Светке стало любопытно, что же вообще происходит с её текстами и почему они так действуют на людей.

Она открыла Google, забила своё имя, название сайта и попросила искусственный интеллект сделать анализ её рассказов, потому что ей хотелось посмотреть на них со стороны, глазами кого-то совершенно постороннего, кто не знает её лично, не знает, зачем и почему появился тот или иной рассказ, не слышал её голоса и не видел, как она сидит над текстом, а просто читает написанное и пытается понять, что это за литература и какое впечатление она оставляет.

Ответ оказался совсем не таким, какого она ждала.

Светка читала ответ сначала с обычным любопытством, местами даже улыбаясь, потому что там говорилось о способности одухотворять самые простые вещи, о метафоричности мышления, о доверительной, камерной интонации, о том, что в этих рассказах грусть может оставаться светлой, а одиночество — не пустым, а наполненным и созидательным.

Ей написали, что её тексты находятся на пересечении психологической прозы, лирической миниатюры и так называемого
терапевтического
письма, а сама Светка относится к писателям-интуитам, которые не столько выстраивают историю по заранее приготовленному каркасу, сколько ловят внутреннее движение человека, его едва заметные чувства, воспоминания, страхи, одиночество и те тонкие перемены в душе, которым обычно даже названия не успевают придумать.

Но на одном слове Светка остановилась.

Терапевтический.

Она перечитала его ещё раз.
Потом ещё.

Это слово почему-то не прошло мимо неё, как остальные, а словно зацепилось за что-то внутри,и не захотело проходить мимо неё, как остальные, потому что за ним вдруг открылось что-то такое, о чём она сама до этого момента не думала.

В анализе говорилось, что её тексты легализуют чувства, позволяют человеку увидеть, что его слабость, растерянность, одиночество, страх или боль не делают его неправильным, создают безопасное пространство без осуждения и поучений, позволяют проживать трудные состояния через метафору, а после чтения оставляют не ощущение опустошения, а облегчение, заземление и какую-то внутреннюю опору.

Светка сидела перед экраном и вдруг почувствовала, как одна мысль, до которой она раньше почему-то не доходила, медленно, но совершенно ясно складывается внутри неё.
Она вспомнила о своей другой способности.
Той, о которой не особенно любила говорить вслух, потому что слово «дар» всегда казалось ей слишком большим и слишком громким, а сама Светка никогда не считала себя какой-то избранной, да и вообще не хотела превращать эту часть своей жизни в красивую мистическую историю.

У неё была одна способность, которую она сама до конца не умела назвать и которой никогда не приписывала себе какого-нибудь громкого, красивого имени, потому что слово «дар» казалось ей слишком высоким, почти праздничным, а ей всегда было ближе простое человеческое понимание того, что иногда одному человеку каким-то непонятным образом дано помочь другому там, где обычных слов уже недостаточно.

Эта способность была связана со старыми народными способами помощи — с теми  знаниями, которые переходили от людей к людям не через учебники и дипломы, а через руки, память, наблюдение и доверие,и даже необъяснимыми путями, и Светка знала, что подобное  требуют не красивых разговоров о чудесах, а огромной внутренней отдачи  и  ответственности, потому что после такой помощи человек не может просто встать, улыбнуться и пойти дальше, словно ничего не произошло.

Когда-то Светка сама не особенно хотела принимать в себе  эту способность, потому что понимала: если уж открыть дверь в такую сторону, потом уже нельзя относиться к ней как к любопытному занятию, которое можно оставить на полке рядом с другими увлечениями.

Но жизнь иногда даёт человеку что-нибудь не спрашивая, готов ли он это принять, и Светка со временем поняла, что эта способность пришла к ней не случайно .

Светка не стала превращать это в профессию.

Она держала эту способность словно маленький свет в кармашке, доставая его только тогда, когда кто-нибудь очень просил о помощи и когда она сама чувствовала, что действительно должна вмешаться, потому что одно дело — помочь человеку в нужную минуту, и совсем другое — поставить такую помощь на поток, сделать её своей работой, принять на себя десятки чужих состояний и потом каждый раз долго восстанавливать собственные силы.

Она знала, что это совсем не похоже на кино, где перед человеком проходит вереница страждущих, а целитель каждому что-нибудь шепчет, крестит, проводит руками — и следующий уже ,,здоров"

На самом деле это большой труд, после которого тому, кто помогает, самому бывает необходимо время, тишина и восстановление, потому что невозможно долго пропускать через себя чужую боль, не замечая, что часть собственного света тоже уходит туда, где в этот момент особенно темно.

Да и как  было бы ей принимать всех желающих?
Светка не жила в лесу, не сидела в деревянной избушке на краю деревни, куда каждый день шли бы  люди, а у неё самой была обычная жизнь, дела, дом, сад, хлопоты,  которые  требовали времени и сил.

И всё же она всегда знала одну вещь: если в человеке есть способность отдавать свет, то замуровывать её внутри себя, наверное, неправильно.
Свет должен куда-то идти.
Только как?
Вот тут Светка раньше не знала ответа.

И вот теперь одно-единственное слово — терапевтическое
— вдруг заставило Светку посмотреть на свои рассказы совсем иначе.

А что, если ответ всё это время был у неё перед глазами?

Что, если писать рассказы— это тоже способ отдавать?

Она подумала: а  ведь это так замечательно, что свет и тепло  можно отдавать не только человеку, который сидит напротив тебя и рассказывает о своей боли, но и тому, кого ты никогда не увидишь, чьего имени не узнаешь и даже не будешь знать, в какой именно вечер он откроет твой рассказ?

Ведь текст тоже может быть способом протянуть руку, только рука эта не видна ,но  может пройти через годы, города, расстояния, чужие судьбы и однажды оказаться именно там, где человек сидит один, листает страницы и вдруг читает несколько строк, после которых ему становится немного легче дышать, потому что кто-то уже назвал то, чему он сам годами не мог подобрать слова.

И тогда Светка впервые подумала, что, возможно, писать она начала именно поэтому, хотя сама долго не понимала причины.

Она ведь никогда не считала себя писателем в привычном смысле этого слова,

Подумав  об этом,Светка не стала приписывать себе никаких особых способностей и уж тем более не стала называть себя писателем, потому что писателем ей называться было как-то неловко: специального образования у неё не было, литературных институтов она не заканчивала, никаких правил построения художественного текста специально не изучала, а рассказы чаще всего вообще начинались у неё совершенно не там, где потом заканчивались, — какая-нибудь травинка, старый предмет, случайная мысль, запах после дождя или воспоминание вдруг цепляли её, и дальше уже словно сами тянули за собой ниточку.

Светка  долгое время воспринимала свои рассказы как нечто, что просто приходит и просится быть рассказанным.

Иногда ей казалось, что она не столько пишет, сколько открывает дверь, за которой уже давно что-то происходит, а потом только успевает записывать то, что увидела.

Может быть, поэтому в её рассказах так много растений, старых вещей, лесов, запахов, детских воспоминаний, случайных встреч и совершенно обыкновенных предметов, которые вдруг начинают говорить о человеке больше, чем длинные психологические объяснения, потому что Светка всегда чувствовала: у всего есть своя память, а у каждого человека есть места внутри себя, куда иногда можно попасть только через запах травы, старую песню, тиканье часов, шорох листьев или забытое слово.

Она снова посмотрела на тот анализ.

Там было написано, что её тексты помогают легализовать чувства, то есть дают человеку возможность увидеть собственную боль, слабость, одиночество или растерянность без стыда и без ощущения, будто с ним что-то не так.
Что они создают безопасное пространство, в котором читателю не нужно защищаться от автора, потому что автор не ставит себя выше него и не объясняет ему, как правильно жить.
Что сложные состояния проживаются через метафору — через растение, комнату, лес, дорогу, сердце, старые часы, — и благодаря этому человек может прикоснуться к собственной боли осторожно, не обрушиваясь в неё с головой.
Что в этих рассказах есть самосострадание, возможность посмотреть на себя не глазами строгого судьи, а глазами человека, который наконец сел рядом с самим собой и сказал: ну что же ты, я понимаю, почему тебе было трудно.

Светка читала и постепенно начинала улыбаться.

Потому что она вдруг поняла: да ведь ей самой всегда хотелось именно этого — не лечить человека сверху вниз, не давать ему готовых рецептов, не объяснять, каким он должен быть, а просто сесть рядом и посмотреть вместе с ним туда, куда ему одному смотреть было страшно.

Наверное, поэтому её так поразило слово «терапевтическое».

Оно неожиданно соединило две совершенно разные части её жизни, которые до этой минуты хсуществовали будто в разных комнатах: одну — связанную со старым знанием о помощи человеку, другую — с рассказами, которые она писала почти без всякого плана.

И Светка подумала, что, возможно, никакой необходимости заставлять себя выбирать между ними вообще нет.

Если способность помогать людям точечно требует времени, сил, восстановления и огромной ответственности, а жизнь не позволяет ей превратить это в постоянное занятие, то, может быть, страничка на Прозе.Ру. стала для неё другим руслом того же самого света — более тихим, более свободным и почти невидимым.

Ей не нужно знать, кто именно сейчас открыл её рассказ.
Не нужно знать, где он живёт, сколько ему лет, что произошло у него сегодня утром и почему именно эти несколько страниц вдруг оказались ему нужны.

Она просто рассказывает.

А дальше текст идёт сам, как вода, которой неважно, знает ли она лицо каждого человека, к которому придёт.

Может быть, один человек прочитает рассказ о дереве и просто улыбнётся.
Другой вдруг вспомнит мать.
Третий узнает в героине себя.
Четвёртый заплачет.
Пятый после долгого времени выйдет на улицу и посмотрит на дерево, мимо которого ходил каждый день, но никогда его не замечал.
Шестой поймёт, что с ним всё-таки всё нормально, потому что то чувство, которое он считал только своим, оказывается, уже кто-то сумел назвать.

А Светка даже не будет знать об этом.
И в этом ей неожиданно показалась какая-то особенная свобода.
Ей не нужно будет собирать вокруг себя людей, назначать часы, принимать одного за другим, входить в каждое чужое состояние и потом долго возвращаться к самой себе, потому что рассказ способен уйти туда, куда сама Светка никогда не дойдёт, и остаться там столько, сколько потребуется.

Потому что Светка вдруг увидела в этом не профессию, не обязанность и даже не новую миссию, а скорее возможность: делиться тем , что ей самой важно, и позволять каждому читателю взять из этого ровно столько света, сколько ему сейчас нужно.



А если кому-то покажется, что Светка каким-то образом знала именно его историю, ей хотелось бы сказать ему не пугаться, потому что человек устроен удивительно одинаково в самых глубоких своих переживаниях, и то, что кажется тайным и неповторимым, иногда оказывается общей человеческой болью, просто у каждого она носит другое имя, живёт в другой комнате и приходит в другую пору жизни.

Но вместе с радостью в ней всё-таки появилось и некоторое беспокойство.

Потому что любое воздействие на человека — даже самое мягкое — это ответственность, и Светка слишком хорошо понимала разницу между тем, чтобы дать человеку возможность услышать самого себя, и тем, чтобы пытаться прожить его жизнь за него.

Она не хотела становиться ни учителем, ни спасателем, ни человеком, который знает за других ответы.
Ей хотелось только оставлять в своих текстах маленький огонёк, а дальше пусть каждый решает сам, что делать с этим светом.

И, может быть, именно поэтому Светка никогда не назовет себя писателем.
Писатель — слово будто бы требует какого-то официального места, уверенности, права говорить, а Светке всегда было немного неловко занимать место впереди других, потому что она не хотела становиться выше читателя и уж тем более не хотела, чтобы человек приходил к её текстам с ощущением, будто сейчас ему будут что-то объяснять.

Ей хотелось совсем другого.

Чтобы человек пришёл и узнал себя.
Чтобы ему не пришлось снимать перед Светкой шапку, поправлять воротник, подбирать правильные слова и делать вид, что он лучше, умнее или сильнее, чем есть на самом деле.

И тут Светка вспомнила, почему она вообще назвала свою литературную героиню именно Светкой.

Не Светочкой.

Не Светланой.

Не тётей Светой

и даже не бабушкой Светой.

Светкой.

Потому что Светка должна была быть не далёкой литературной героиней, на которую читатель смотрит снизу вверх, а своей — той самой девчонкой за соседней партой, подружкой из детского сада, одноклассницей, соседкой, коллегой, женщиной, с которой можно встретиться на кухне и говорить обо всём подряд, не думая о том, как красиво ты сейчас выглядишь со стороны.

У Светки нет возраста, который нужно уважительно угадывать.

Сегодня она может быть девочкой, завтра женщиной, послезавтра — той самой старушкой, которая сидит на лавочке и знает о жизни гораздо больше, чем рассказывает, потому что Светка для каждого читателя может оказаться своей, в зависимости от того возраста, в котором он сам откроет рассказ.

И в этом имени было что-то нарочно простое, почти панибратское, будто рубашка нараспашку в тёплый вечер, когда никто никому ничего не должен и можно наконец перестать держать спину прямо.

Светка хотела, чтобы между ней и человеком, который пришёл читать, не было ни пьедестала, ни дистанции, ни этого странного литературного «автор — читатель», где один говорит, а другой послушно слушает.

Ей хотелось одной волны.

Потому что, если человек узнает в Светке себя, он должен иметь возможность не испугаться этого сходства, а наоборот, почувствовать почти родственное: вот же она, сидит рядом, такая же живая, такая же несовершенная, со своими потерями, смешными ошибками, странными мыслями, детскими воспоминаниями и теми вопросами, на которые никто не выдаёт готовых ответов.

И тогда Светка подумала, что, возможно, именно здесь и находится тот самый секрет, о котором ей говорили люди, плакавшие над её рассказами, признававшиеся, что у них бегут мурашки, что они узнают себя, что потом долго ходят и думают о прочитанном.
Может быть, человек узнаёт себя не потому, что Светка рассказывает ему его историю, а потому, что оставляет достаточно воздуха, чтобы он сам вошёл в неё со своей памятью, со своей болью, со своей любовью и со своими давно забытыми голосами.

Наверное, в этом и рождается та самая странная синхронность, от которой у человека бегут мурашки: автор пишет о своём, читатель читает о себе, а между ними вдруг возникает невидимая нить, хотя ни один из них заранее не знал о существовании другого, и потому это может казаться почти чудом, хотя, возможно, чудо здесь гораздо проще — мы все гораздо ближе друг к другу, чем привыкли думать.

И тогда рассказ перестаёт принадлежать тому, кто его написал.

Он становится немного и читателя тоже.

Светка ещё раз посмотрела на экран телефона и улыбнулась той самой странной улыбкой человека, который случайно нашёл ответ на вопрос, который даже не успел толком сформулировать.

Она ведь просто хотела где-то хранить свои рассказы,а  оказалось, что они сами начали находить людей.

И, может быть, это и есть самый безопасный способ отдавать свет — не идти за каждым человеком, не вторгаться в его жизнь, не спрашивать, что у него болит, не требовать доверия, а просто оставить где-нибудь в мире несколько страниц, в которых горит маленький огонь, и позволить тому, кому он понадобится, самому подойти к нему.

Светка не знала, насколько далеко может дойти такой свет.
Она не знала, кого он согреет, кого заставит вспомнить, кого заставит заплакать, а кого просто на несколько минут посадит рядом с самим собой.
Но теперь ей уже не казалось странным, что рассказы начали жить собственной жизнью.

И, наверное, впервые Светка подумала, что, возможно, писательство и было той дверью, которую она сама долго не замечала.
Дверью, через которую можно отдавать не себя целиком, не выгорая и не растворяясь в чужих судьбах, а только то, что действительно хочется отдать, — слово, образ, воспоминание, кусочек тишины, немного тепла, немного света, а иногда всего одну фразу, которая почему-то оказывается человеку нужна именно сегодня.

И если это действительно работает, если после её рассказа человеку становится хоть немного легче, если он вдруг перестаёт считать себя неправильным, если вспоминает, что имеет право чувствовать, ошибаться, скучать, любить, уходить, возвращаться и просто быть собой, то Светка не видела в этом ничего плохого.

Светка не хотела бы, чтобы человек пугался этого совпадения, потому что она не приходит в его жизнь без приглашения и не знает его тайных обстоятельств — она просто оставляет на странице то, что однажды почувствовала сама, а дальше уже сама жизнь решает, кому именно сегодня понадобятся эти слова.

Наоборот.
Ей казалось, что свету вообще не обязательно знать, каким способом он попал в окно.

Главное, чтобы в какой-нибудь тёмный вечер его хватило хотя бы на то, чтобы человек увидел рядом с собой стул, сел, выдохнул и понял: он всё-таки не один.



И, наверное, если бы Светка могла сказать что-нибудь каждому, кто однажды заглянет на её страничку, она сказала бы совсем просто:

,,Садись рядом.
Не надо со мной церемониться и не надо передо мной комплексовать.
Я такая же, как ты.
Ногами стою на земле,а глазами смотрю на звёзды."

с любовью ко всем вам,Света Осинь.
* * *

* * *

* * *



Хочешь гляди, а не хочешь, так не гляди:
Я уродилась с огромной дырой в груди.
И чтоб ночами от ужаса не кричать,
 Все родные решили не замечать.
 Доктор, порассмотрев на стене ковры,
Через меня, сообщил мне, что нет дыры.
 Мама навешала елочной мишуры.
 Папа велел мне стыдиться своей хандры.
 Я лила в нее кофе, несла цветы,
Чтобы как-то спасаться от пустоты.
 Я вставляла туда мужчин, подруг,
Книги, идеи, работу и все вокруг.
 Складывала конфеты и шоколад
Тоннами. А потом листовой салат.
Мужа, ребенка, машину, свои мечты,
Яркие безделушки, смартфон, кресты.
Позже болезни. С надеждой смотря вокруг, Преданным взглядом, искала, ну где тот друг, Принц, целитель, гуру или святой,
 Кто мне поможет справиться с пустотой.
Сразу была готова впустить любя
Первого встречного, но не саму себя.
Будто собака голодная в конуре,
Будто бы нищенка у проходных дверей.
 Стыдно подумать, что делала, где спала
С кем ночевала, что ела, о чем врала.
Как наутро, сделав приличный вид,
Всем говорила, что вовсе и не болит...
 В новых платьях, дыхание затая,
Тайно мечтала, что я, наконец, - не я.
Красила волосы в неисправимый цвет,
Рьяно старалась нарушить любой запрет.
Годы идут, и я снова ответ ищу.
Радуюсь разному, и о больном грущу.
Рая не будет. Но кажется, будто свет
Светит мне в душу. И в ней говорит поэт.
Ну а когда недостаточно света дня,
Луч пробивается будто бы из меня.
Через мою дыру, словно в лупу дней,
Люди рядом видят себя ясней.
Сами приходят и часто благодарят.
Вечно в нее мне что-нибудь говорят.
 Дети целуют краюшки пустоты,
И доверяют мне тайно свои мечты.
Кто-то (вот это истинно удивил!)
Даже признался моей пустоте в любви.
Как-то художник пришел и, разинув рот,
Мне говорил, что не видел таких пустот.
Кто-то заметил, что тихая пустота
Всех принимает в объятия. И тогда
В ней происходит чудо. И если встать,
Не шевелясь, начинает нас исцелять.
 Я бы хотела сказать вам, что все ништяк,
 И что дыра затянется просто так.
Но вы простите, я точно не буду врать,
Я не знаю, как мне её залатать.
 Мудрые говорят, к сорока годам,
Там, на месте дыры, остается шрам.
 Если погода к нам, смертным, благоволит,
То он почти не ноет и не болит.
Может быть по прошествии многих дней
Я успокоюсь и стану чуть-чуть мудрей.
А однажды пойму, что дыра и грусть
Точно размером с Бога. И улыбнусь.
Точно размером с душу. И, не спеша,
Я осознаю, что это и есть Душа.

© Аглая Датешидзе

Я  безмерно благодарна этой замечательной поэтессе за то,что она так точно в этом стихотворении написала про меня.Да и не только про меня.
Нас много таких ,звездных пылинок"