Курс на север

КУРС НА СЕВЕР

Часть первая.
ПРОСТРАНСТВО

Он поехал туда только потому, что ОНА была там. От Красноярска… Но давайте с самого начала, с истоков.

В начале июля он дописал и опубликовал для своих нескольких сегодняшних и скольких-то будущих читателей третью повесть. Скорее, даже не повесть, а миф: выведенный из мифологической среды герой ещё один год живёт в человеческой реальности недалёкого будущего. Чем больше живёшь среди людей, тем человечнее становишься, но нужно и пределы знать. Повесть, собственно, о пределах. Он не сомневался, что она получилась хорошей, правильной, однако когда ему посчастливилось переместиться на позицию читателя, то он обнаружил немалое количество ошибок в содержании: недосказанностей, недомолвок, некую конспективность жизни. И с того ракурса повесть уже не казалась ему совершенной. Задумался: «Целостности нет, и местами как-то вяло. Однако нет в ней прегрешений против реальности. Есть части, эпизоды, которые хочется перечитывать и перечитывать, потому что жизнь, потому что миф... Но мастерства не хватает». Можно ли быть поэтом, не будучи при этом писателем? Конечно: можно поэтически видеть действительность и не описывать её словами. Пожалуй, с ним почти всё так и начиналось: он был поэтом, как это обыкновенно бывает, с детства, но писал очень-очень редко, время от времени, по-настоящему же его накрыло писательской волной совсем недавно: года три тому назад, в том возрасте, в котором Пушкин уже закончил, не говоря уже о Лермонтове. У каждого своё время быть накрытым волной – это так же очевидно, как и то, что поэт может быть удовлетворён только общенародной славой. О, сколько их было на Руси великой! А назвать увенчанных славой можем мы лишь немногих: двадцати, кажется, не назовёшь… И то от некоторых в нашей памяти осталась лишь нашумевшая фигура, а стихи и не вспомнишь, ну или не захочешь вспоминать. Тех, которых хотелось бы читать, несмотря на времена и пространства, дай бог, чтобы набралось с десяток. И в зарубежной литературе десятка два. Но это опять же с позиции читателя, а если вернуться на своё место, то не обнаружишь ожидаемую сумму, потому что поэзия - обманчивая вещь: в ней количество теряет под собой всякую почву, и тридцать, оторвавшись от земли, вполне может стать тем, с чего начинается натуральная арифметика, – единицей.

Летний отпуск только начался, и он решал, куда поехать. Хотелось туда, где ещё не был. Физически, конечно. То в Петербург – к Пушкину на речку. То в Холмогоры – в Денисовку к Ломоносову. То к Рыбинску, то к Темникову – по следам Фёдора Ушакова. История великого адмирала, особенно её мистическая составляющая (встреча с медведем, фатальное ранение ноги, исцеление и одновременный уход в монахи дяди Ивана, тоже ставшего Фёдором, их встреча в Санаксарах…), его сильно впечатлила. Вечером 8 июля с направлением он определился и написал об этом в дневнике: «…В итоге никуда, наверное. С больной ногой… Не веря в чудо… Тут и стихи почти готовы…» В итоге мысли и чувства оформились так:

С больной ногой, не веря в чудо,
Маршрут себе я избирал:
До Бурнакова ли, откуда
Шёл к морю русский адмирал?

Иль в Темникова Санаксары,
Где в камень втиснуты моря,
Два Фёдора, уйдя от славы,
Нашли в стене главу угла?

Осилит путь только идущий,
Недвижный чуда не возьмёт:
Стояли турки грозной тучей –
Лучом их разорвал наш флот.

То было вечером, а спустя ночь, утром, он вновь размышлял об «априорных формах чувственного созерцания» и записал возникший в сознании диалог:

– Знаешь, что время делает с человеком? Оно его меняет.

– Так же и с пространством?

Он прекрасно понимал, что «никуда» – не годится. Надо идти, а всё остальное приложится.

Захотелось читать, и он наконец-то начал «На краю Ойкумены», и чтение его очень увлекло. Узнав, что «Африка» и «Афродита» – родственные слова, он изумился: «И как я раньше не догадался?!» Читая, невольно сравнивал свою жизнь с жизнью Пандиона, хотя тот и был юноша: «Вот и влюбился он в другую. В Ируму. Она для него родная, но вокруг неё чуждая Пандиону жизнь. А на родине его должна ждать Тесса. Он уйдёт уже завтра, а Ирума будет страдать. Печально, но ничего с этим уже не поделать… Когда я забуду?.. Бронзовую… Когда встречу другую? Да, ИХ много. Красоты много. И кто-то из них полюбит меня. А я буду любить её».

Под вечер 13 июля он продолжает отписываться: «Африка… Пандион ещё там, но уже на берегу Гвинейского залива. Ирума позади, Тесса – впереди. Он только что решил: будет изображать её на своём волшебном камне. 16 страниц осталось, скоро закончится его история. Но я тоже, кажется, что-то решил… Посмотрим».

Вечером, дочитав, он пишет: «Думаю, не сразу, не сходу пришёл Ефремов к такому финалу. Были, кажется, попытки, которые показались ему лишёнными жизни (совсем как у Пандиона), и он их отбросил. Там, наверное, была Тесса. Но она не вышла живой. И тогда Ефремов понял, что без героев должен быть финал, но о них: просто кто-то расскажет. Я тоже собираюсь рассказать, идея есть – получится ли живое воплощение? Посмотрим».

На следующий день он понял, какой должен быть ритм. Ритм песни «О любви», конечно. И слова «А не спеть ли мне песню…» перестроились в «А течение Хапи…», а «…о любви» трансформировалось в «…великой реки». Понять-то ритм он понял, но дальше слова не давались: лишь несколько строк и всё. Но он не отчаивался, потому что знал, что победа должна прийти, и в дневнике отметил: «Всё произойдёт не сразу: таланта-то у меня нет, но есть что-то такое, что проявляет себя как полуталант. Полталанта – тоже неплохо!» И буквально через сутки все нужные строки уже были высечены на камне… Самые чувственные настигли его в дороге, когда он на велосипеде гнал в Красную Ивановку – посетить оживляющую столько воспоминаний плотину Рыбницы, святое для него теперь место. Ему уже не нужна была едва видневшаяся с неё, поросшая ракитами и борщевиком, заброшенная деревня: плотина являлась сосредоточием тех детских и юношеских воспоминаний. Вернувшись, он дописал и несколько раз перечитал свою песню, не сдерживая слёз от конечных строк. Сначала он думал назвать стихотворение просто: «Ойкумена», но перед сном понял, что это будет именно «Камень Ойкумены». Камень с живым изображением… Он гордился своим творением, но кто, кроме него, заметит его? Несколько человек. Полуталанту хотелось большего!

20 июля, продолжая выстраивать свою поэтику, он сформулировал некоторые её принципы:
 
«В основе стихотворения должна быть страсть (пафос), именно страсть и порождает ритм, не идея. Нет страсти – нет и стихов. Настоящих, конечно, живых. Хотя, может быть, это частный случай, то есть мой. А у меня и нет цели обобщать, я только пытаюсь разобраться в себе. Но без меня, конечно, нет и ТЕБЯ.

Прочитал два рассказа Ефремова, они останутся в памяти, особенно «Афанеор». Пустыня, полупустыня притягивает. Там людей меньше, вот и радуются они друг другу больше. Там люди друг от друга далеко, поэтому они так близко. Там день сжигает мысль, а ночь дарует грёзы… Не стихами ли заговорил? Значит, и страсть явилась? Нет… Нет страсти. Пропала мгновенно, как искра. И опять тьма нависла. Явись, явись, явись…

Какую бы я тему ни избрал, она должна быть созвучна моей страсти, иначе ничего не получится».

Она явилась так же внезапно, как и пропала, – он успел зажечь ею несколько завершающих строк. А 15 августа, в день Цоя, созвучными его страсти оказались некоторые песни «Чёрного альбома», и он смог дописать недавно начатое стихотворение «Скоро кончится лето». Лето, и в самом деле, подходило к концу, ему нужно было поторопиться с ответами на самим собою же заданные вопросы. Он смог сформулировать то, что прежде осознавалось неявно: миф есть высшая реальность. Разобрался и с собственным дионисийством: если ты кусок Диониса, то и от счастья получишь лишь кусок. И смирился, не смирившись. (И так, оказывается, бывает.)

После операции на колене нужно было куда-то двигаться, куда-то подальше. На горизонте встали Камчатка и Сахалин. Первый вариант – по Цою; второй – по Чехову, мысли об этом захватили его: «Сахалин – только подражание. Что для меня будет НАСТОЯЩИМ краем света? Может, всё-таки Камчатка? Тоже что-то не то. А цель какова? Почувствовать географическую ширину России? Разобраться в себе? Или уехать туда только для того, чтобы уехать? Я о нужности говорил недавно… Где я нужен?»

Подражание было отброшено судьбой: в Бородинский день, 26 августа, ему, наконец дозвонившемуся до Сахалина, ответили, чтобы он перезвонил в марте, а Камчатка и вовсе промолчала. И он в тот решающий, судьбоносный день отбросил все вопросы и начал читать повесть Нагибина «Поездка на острова». Вечером дочитал до того момента, как за Филиппом приехали царёвы посланники. Они не объявили зачем: пока это секрет. Егошин чувствует Филиппа, в себе чувствует, и узнаёт Соловки, и Соловки его узнают…

27 августа «бой» продолжился: ранним утром Камчатка ответила, что место уже занято. Он дочитал «Поездку…». Хотя конец повести был очевиден, он, как и Егошин, должен был пройти путь до конца. На следующий день он дозвонился до Енисея, потом и резюме туда отослал (так ему предложили енисейские люди). «Север, почти у самого устья… – думал он. – Но люди как-то живут, и в городке том – Дудинке – их около 20 тысяч. Понравится ли им моё резюме?» В нём он попытался выразить себя и свои цели с предельной честностью и в глубине души хотел, чтобы не понравилось, потому как его привлекали уже другие края: буквально только что появились, словно звёзды, два манящих варианта… Он выбрал одну из двух звёзд, это было легко, потому что обе они – на ЕЁ берегах. Где-то в середине, где ОНА течёт уже на запад, к Енисею…
 
К концу 28 августа из Дудинки не ответили, а посёлок Негорское дал добро. Пусть и в сельской местности, но учеников там более ста. Это добавляло ему оптимизма. Какая там жизнь вокруг НЕЁ? Вечером он начал читать последнюю запланированную на лето книгу – «Ловушку для Адама». «Ловушка…» оказалась вредной для чтения, но один момент: когда лесная тропинка вывела к зимовнику, около которого было кострище с подвешенным котелком, главный герой оценил эту картину как подарок золотой рыбки – заставил вспомнить свой сон. Прошлой ночью ему приснился какой-то дом, внутри него был беспорядок, валялся всякий мусор, он сначала полетал (места для полёта в доме хватало), а потом полез в карман штанов и достал из него тоже всякий вздор и… золотую рыбку. Она была живая. Проснувшись, он тогда хотел записать тот сон, но забыл, а теперь вот вспомнил. Так же, как и слова того писателя: «Определится место, придёт и время». Всё-таки не зря читал, но не хотелось бы ему повторить путь героя «Ловушки…». Хотя насчёт этого можно было не волноваться: Адам бежал на север озера, а он «побежит» вместе с НЕЙ – от озера... И всё же было нечто связующее: вода Байкала. И после «Ловушки…» неприятное чувство нужно было чем-то загасить, и он посмотрел фильм «Семь самураев». «Участь воина – терять вновь и вновь» – с этими словами можно было спать спокойно.

Перед выездом он получил последнюю заказанную книгу – «Туманность Андромеды». Поднимаясь в лифте к себе на девятый этаж, как бы пророчествуя, решил раскрыть её наугад и увидел такой диалог:

– Это значит Дар Ветер?

– Да! – твёрдо ответила Веда.

– А он знает?

– Нет. Потом, когда «Тантра» будет здесь… Не пора ли вернуться? – воскликнула Веда.
 

Из Красноярска в Кодинск он ехал на автобусе всю ночь и утро. В дороге он отослал московской сестре фотографию Енисея, и письменный разговор с Москвой, начатый ещё в начале пути, несмотря на увеличивающееся между ними расстояние, продолжился.

– Это та самая река? Ты уже добрался до места?

– Нет, София, это пока Енисей. Сейчас в автобусе. Утром приеду.

– Такая длинная дорога! Они тебя нашли или ты их? В школе будешь работать?

– Судьба, наверное, нашла… Я лишь исполнитель. В школе, по специальности.

– А какой адрес? Посмотрю на карте, где ты будешь жить.

– Жить, наверное, буду в городе Кодинске. А служить – в Негорской СОШ.

– Почему служить?

– Я учитель старого образца…

– В этом мы похожи!

До Канска дорога была асфальтированная, а потом пошла грунтовка, местами походящая на стиральную доску. Около 400 километров он ехал в трясущемся автобусе, и к воскресному утру сквозь тянущийся слева лес время от времени ОНА уже виднелась, а он вылавливал ЕЁ взглядом. Напротив скалы показалась и плотина… И ЕЁ стало очень жаль. Но как он может освободить ЕЁ? Разве только в стихах… А в прозе жизни безжалостный автобус, не останавливаясь, понёс его на юг – к Кодинску.

У городского автовокзала его встретила директриса, сводила в кафе и заселила в общежитие. Комната на пятом этаже оказалась уютная, со всем необходимым, но и с тараканами. Ему было очень тоскливо, но грустить было некогда: в шесть часов утра (в два по Москве!) на ПАЗике ему ехать в школу, так что надо было подготовиться к урокам и отдохнуть после долгой дороги. Отдых был, так сказать, прерывистым: весь день ему писали и звонили родные, друзья, нужно было отвечать – шутя, серьёзно… По-разному выходило.

После полудня получил сообщение и от Софии:

– Какое первое впечатление от жилья? Когда планируешь пойти на работу?

– Загрустил, если честно. Завтра утром поеду, – ответил он.

– Это нормально. Будешь скучать ещё… Это твой выбор, и ты всегда можешь вернуться, когда пожелаешь! Это твоё путешествие, в котором ты многое поймёшь и найдёшь то, чего не было там, где ты жил, – сказала она и чуть позже добавила: – Ты сейчас психологически находишься на необитаемом острове. Впереди встреча с Пятницей!

Он с улыбкой написал ей: «Но завтра только понедельник!»
 

Школа располагалась на противоположном ЕЁ берегу, в посёлке Негорское. Всё было математически правильно, симметрично: путь в школу проходил через трёхкилометровую плотину Богучанской ГЭС, и она была ровно посредине пути. От Кодинска на север километров 14 асфальтированной лесной дороги и после плотины те же километров 14 – только на запад и по грунтовой. Плотина, стало быть, центр, середина, сердце… Да не сама плотина, конечно. Она не радовала ни глаза, ни душу, потому как в ней чувствовалось что-то варварское, насильственное, горделиво-человеческое... Плотина ГЭС – это своего рода взятие реки в рабство. Текла себе свободно – и вот на тебе: теперь будешь течь, как мы хотим, и вращать турбины будешь…

Первый школьный день особенно ничем не удивил. Ему достался кабинет на втором этаже – уютный, светлый, с тремя окнами и видом на стадион и смешанный лес, из-за которого по утрам будет подниматься солнце. Учить доверили три класса: пятый, шестой и восьмой. Ученики как ученики, сразу стало ясно, что с некоторыми можно работать, с другими будет трудно и скучно. Вначале было неизбежным заслужить ненависть всех симулянтов, всех имитирующих работу, всех работающих нечестно и желающих получать нечестные, незаслуженные оценки. Потом, он знал, некоторые из них будут его уважать. Сейчас же об этом рано думать… После уроков в Кодинск его подвезла завуч. В дороге он рассказал о своих планах в отношении литературного кружка и спросил её: «Есть ли в школе читающие дети?» И услышал ответ: «У нас есть Катерина». Завуч представила её как одиннадцатиклассницу, умницу, самостоятельно расширяющую кругозор, отличницу и тургеневскую девушку. Он сказал: «А я как раз из тургеневских мест явился». Ему захотелось с нею познакомиться.


Дважды в день – утром и вечером – путь через плотину, конечно, не был его с НЕЮ настоящими встречами. Она состоялась, как и положено, на третий день, в среду: во время внеурочного окна он пошёл к тому месту деревни, где дорога подступала к НЕЙ совсем близко. Мимо него он каждый раз проезжал на автобусе, так что он шёл по знакомой дороге. От школы до того места было минут пятнадцать ходьбы. Там на полукруглом пустыре, вокруг которого была грунтовая дорога, стоял столб с проводами – тёмная деревянная опора с железобетонным пасынком. Он остановился справа от того столба. От обочины дороги уже начинался ЕЁ пологий берег, на нём росла невысокая трава и кое-где метровые сосёнки, от дороги до воды было около сорока метров. Взгляд его бережно проскользил по ЕЁ телу и добрался до противоположного берега: он был покрыт лесом, за которым туманно виднелось плоскогорье. Смотря под ноги, аккуратно ступая по траве, он спустился к НЕЙ. Подошёл к самой воде, потрогал её – оказалась холодна. Из прозрачной воды глаза слепил солнечный зайчик. ОНА текла неспешно и молчала. Но мечты ожили, и от ожиданий, от ощущаемого необыкновенного будущего стало как-то сладко в груди. Он сделал несколько красивых фотографий и ушёл. Всё было вроде бы обыденно, да не совсем.

Вернувшись, он начал урок в 8 классе, сказал ребятам, куда ходил, и спросил, какой они себе ЕЁ представляют. Девочки ответили:

– Широкой.

– Спокойной.

– Холодной!

– Красивой…

Он остановил их ряд эпитетов своим: 

– Живой. Да, я представляю ЕЁ живой. В образе девушки. Странно, я здесь новый, чужой, но чувствую это...  Только я это чувствую?

Девчонки не ответили, лишь внимательно на него смотрели.


С неделю в городе он грустил, а потом, бродя по нему, внезапно обнаружил природную красоту его некоторых улиц. Берёзки и осинки откликнулись на его неравнодушный взор серебряным отблеском солнечных лучей на фоне клубящихся сине-белых туч, а на его протянутые к ним руки – счастливыми взмахами зелёных, золотых и сизых листьев. И стать равным одной из стихий было для него тогда совсем возможно:

О ветер доблестный, ты шёл по тротуару
И листья пальцами легонько задевал.
Дивился я: осинки трепетали,
Но ни один лист от касаний не упал.

Как-то на перемене он шел по коридору в свой кабинет и увидел, что на кубике для ожидающих, напротив его двери, аристократически скрестив ноги, сидела девушка с тёмно-русыми вьющимися волосами. Она читала книгу. Что это и есть Катерина, он не сомневался.

– Что читаете? – спросил он.

Девушка назвала автора – какую-то американскую или английскую писательницу и роман. Он сказал, что не читал такого, а она в нескольких словах пересказала сюжет. Он кивнул ей и зашёл в свой кабинет. Планы по литературному кружку стали яснее.

В последующие дни эту девушку он часто видел читающей на том же самом месте, но, проходя мимо, больше не задавал вопросов, а только здоровался. Он чувствовал, что ей хотелось с ним говорить, но нужно было всё обдумать и усилить временем взаимное расположение. Только в конце сентября он спросил: «Вы же Катерина?». Она ответила: «Да», и он пригласил её в кабинет для важного разговора. Там он предложил ей место за первой партой, напротив учительского стола, рассказал о своих планах и спросил, каково её мнение. Она ответила, что выяснит, кому ещё это будет интересно, и потом скажет об этом.


В День учителя старшие ученики, выступавшие в роли учителей, собрали всех «прежних» учителей в кабинете ИЗО и дали задание: на альбомном листе в течение 5-10 минут нарисовать свой портрет. Впоследствии эти портреты (инкогнито, без подписей) вывесили на доску для обсуждения. Он запомнил два. Первый, конечно, свой. Он хотел нарисовать медведя, но получился то ли ягуар с каким-то необычно пушистым хвостом, то ли тасманский тигр, то ли собака… А учительница Ползнякова была уверена, что это конёк-горбунок.  Ему понравилось такое многообещающее определение. Второй портрет – это продолговатое женское лицо с большими глазами и огромными красными губами, как у царевны-рыбы из м/ф «В белом море, белой пене…», глаза только не круглые, а продолговатые, и волосы вместо рыбьего хвоста заплетены в косу. Трудно было догадаться, кто это, но он определённо знал, чей это портрет, потому что, когда заканчивал, хотел посмотреть, не последний ли он (многие к тому времени уже сдали свои портреты), и повернул голову влево. На её столе он увидел то дорисовывавшееся лицо – на столе учительницы Ползняковой…

А после была концертная программа. В актовом зале он не стал отдаляться и сел поближе к сцене, шестиклассники поздравили учителей и подарили им шоколадные медали в золотой фольге. Медаль вместе с телефоном некуда было положить, и он держал их в руках. Спустя время шоколад неожиданно потёк – на брюки, руки… Но не от того, что на сцене в это время зажигательно танцевала молодая учительница Селена Игоревна, просто руки были тёплые. Рядом сидящая директриса дала ему салфетки, он немного очистился и продолжил смотреть номера концерта. Во время одного из них Катерина – она была ведущей – предложила ему выйти на сцену и поучаствовать в номере, он ей ответил, что не может, так как вышла оказия. Потом ученики шестого класса очень душевно спели песню «Мой учитель – герой», и ему отчаянно захотелось соответствовать этому высокому званию. Был и сюрприз: по очереди под разные песни в зал, а затем на сцену входили ученики в масках – фотографиях учителей. Было смешно. И вот в дверях под песню «Я – русский» появился он двадцатилетней давности! Тот, который светлым ликом сверкал с читательского билета ОГУ. Все ахнули – и он тоже. Для него это было словно явление бога, и как-то не по себе стало, одно лишь слово произнеслось: «Офигеть». В Кодинске вечером в дневнике он писал: «Ну что ж, надо соответствовать запросам и ожиданиям… или просто быть самим собой...» – и в тот момент на гладильной доске он увидел таракана, и тот его тоже увидел, но не успел спрятаться. После стремительной победы он продолжил запись: «Да, их стало меньше, но они не исчезли. Это многозначительно звучит, но во всех значениях подходит к моей реальности. Впереди будет много борьбы, тяжело будет, но я должен справиться. Стихи, кстати, пишутся очень хорошо. Уже думаю: а не будет ли этот период Кодинской осенью?»

Ночью он увидел сон. Фиолетовые облака в виде пары орлов кружились в танце у самого края неба. Он наблюдал за ними из окна автомобиля и, захотев их сфотографировать, попросил бабушку Надю (она была за рулём!) остановить машину. Бабушка стала нажимать на тормоза, но они не сработали. И без того высокая скорость стала возрастать. Он спрашивает бабушку: «А как же ты будешь тормозить, когда будет необходимо?» Она не ответила, она сама была в недоумении!


 Легче и интереснее было работать с шестым классом. В пятом мальчики не учились, ныли и жаловались, в восьмом тоже было достаточно нытиков, только две ученицы были стойкие – Светлана и Полина. А с шестым классом опередили программу и уже читали стихи на природе, на ЕЁ берегу, оживляли древнегреческие мифы, и Одиссей стал расхаживать по Негорскому, спасал учеников от медведей, а то и сам становился медведем… В этом ему заступница Афина помогала. Однако время часто требует смены героев, и Одиссей впоследствии сменился Добрыней, Добрыня – Алёшей, и шестиклассники уже писали «Негорскую былину»… В октябре пришёл черёд явиться Пушкину, он предстал в победоносном сиянии своего лучшего романа – биографии; а во втором акте у тёмного леса раздался грозный вопрос Олега, и тогда даже стены кабинета услышали, что волхвы не боятся могучих владык. В свободное время они играли в разные игры, смотрели мультики, кино. Он знал, что недолго будет с ними и потому работал с ускорением: с нескольких заходов показал им «Ломоносова», потом и первую половину «Непобедимого» – до прощальных слов Хромову от учителя: «Ну, в путь Непобедимый. Ты теперь знаешь всё, что знаю я… И запомни, Андрей, жизнь человека коротка, а знания – бесконечны». Ему казалось, что шестиклассники были неплохие ребята, но и в них не было стремления учиться, познавать, развиваться, всё только ради оценок и некоторого принятого уважения к учителю... Веселиться веселились, но не понимали они былины, и скучно им было их читать, не чувствовали они связи с предками, прошлым, однако, отказываясь верить глазам и разуму, он всё пытался разжечь в них огонь, и даже после того, как тоска по ученикам вылилась в отчаянную дневниковую запись: «Где мои ученики? Куда мне податься, чтобы их найти?» Это было в конце октября.

А ещё к концу октября лёг снег, и теперь в автобусе или на дороге можно было дышать чистым воздухом: пыль была прибита. Никогда и нигде он не видел столько пыли: если автобус обгоняла машина, то дальше тот какое-то время ехал с почти что нулевой видимостью, а в салоне она была такой же всю оставшуюся дорогу. Выходил он из автобуса покрытый толстым слоем пыли, и если это было утром, то первым делом перед утренней тренировкой на школьном стадионе вытряхивал куртку... Он удивлялся, что местные ездят в автобусе без масок, респираторов, только покашливают… Но теперь это уже позади, как и Покров, на который он нагадал снега, а тот выпал чуть-чуть позже. Всему своё время.


Наступили осенние каникулы, и можно было исследовать кабинет. Среди разнообразного учебного материала он нашёл тонкую книгу стихов Ломоносова, и она открылась на странице со стихотворением, написанным в 1761 году, когда Михаил Васильевич «ехал просить о подписании привилегии для академии, быв много раз прежде за тем же». Это был «Кузнечик дорогой, коль много ты блажен…». Стихотворение впечатлило его, теперь он ещё лучше понимал Ломоносова и эту книгу положил на учительский стол, рядом с Пушкиным, Байроном, Лермонтовым, чтобы быть в окружении друзей и время от времени перечитывать полюбившиеся стихи. К тому же было приятно, что, когда он сидел за столом, между ним и учениками – только они, его друзья. Не как стена, не как дополнительное препятствие между учителем и учеником, но как условие взаимопонимания: уважает их – будет уважать и его. В этот день в его сознании созрел мощный ответ современной системе образования, а в блокноте появилось предложение: «Не экзаменом единым жив человек!»

Первого ноября он написал рассказ «В руках» и отписался в дневнике: «Мне не страшно давать себя, не страшно, что не заметят, не оценят, не поймут. Кто-то поймёт, и пусть даже он будет один. Я не Пушкин. Но что было бы, если бы Пушкин появился сейчас, в наше время? Его бы заметили? Время жёсткое, грубое. Во многом тупое. Оценило бы оно его труд? Или перевернуло бы его треножник? «Поэт, не дорожи любовию народной…» Нет уж, перевернуть оно не сможет, как бы ни пыталось». Перед сном решил начать читать «Туманность Андромеды», и чтение его завлекло на неизвестную планету Железной Звезды. Там его и команду «Тантры» собирались съесть существа неизвестной формы жизни, но он был спокоен, так как знал, что это им не удастся.

Жизнь его на каникулах, впрочем, как и в другие дни, была сочетанием и чередованием романтики и быта. Опасное сочетание! Вот, например, что было 3 ноября. Утро, как обычно, началось с охоты на тараканов, которая сменилась тренировкой, душем и завтраком. После он валялся с телефоном на диване: заказывал книги, куртку и гитару. Книги – чтобы дарить; куртку – чтобы носить; а гитару – чтобы... Одним словом не выразишь, он скучал без неё – вот и всё. Днём он опять исповедался – на этот раз в виде рассказа «Клинья картошки». Вообще-то, он хотел только записать план будущего произведения и, собственно, начал это делать – но начал и не бросил, пока не закончил: не план, а текст. А вечером после похода в магазин и ужина ему вдруг захотелось почитать «Историю моих бедствий» – удивительно, что он вспомнил о её существовании. После в дневнике появились следующие строки: «Абеляр хитро поступил: устроился в дом дяди Элоизы «нахлебником» и договорился с дядей учить её. А тот, всецело доверяя целомудренному монаху, сказал, чтобы Абеляр ещё и наказывал свою молоденькую и хорошенькую ученицу. Абеляр и наказывал – любя. Ей было 17 лет, она была умна и красива. А Абеляр был уверен, что любую женщину может очаровать, и он оказался прав. Волк и овечка… Нет, и волчица! Она тоже была хороша! Отличная пара. Но после были бедствия». Начитавшись и отписавшись, он потушил свет, и комната стала освещаться лишь окном: в него заглядывала полная луна. Он встал, отодвинул занавеску и посмотрел на неё – она и не подумала отвести свой нескромный взгляд. Он снова лёг и отвернулся к стене.


Вторая четверть началась со среды. Он соскучился по урокам и вышел к ним со всем жаром. Но ответного жара не обнаружилось. После школы он ехал в автобусе в город, и вдруг пришло сообщение от Катерины – её фотография красавицы-реки на фоне заходящего солнца. Он подумал: «Чем же ей ответить?» На автостанции выйдя из автобуса, понял чем: на фоне розового заката по проводу, натянутому над пятиэтажкой, лениво катилась луна... Катерине понравился его фотографический ответ.

  В четверг в школе сообщили о другом небесном явлении: от горизонта на школу надвигалась неделя гуманитарных дисциплин. Ему захотелось, чтобы она была с молниями – он придумал загадки и игры. Самое важное запланировал на первый день. И в понедельник на линейке, когда подошла его очередь, он объявил: «Люди ещё не научились перемещаться во времени, только я это умею… Сегодня, 10 ноября 2025 года, на первой перемене, в кабинете 2-30 мы перенесёмся на 200 лет назад – в 11 января 1825 года. Если вы чувствуете, что в этот зимний день вы должны быть в Михайловском, то – милости просим – я буду вас там ждать».

У него не было первого урока, и он был спокоен: никто не заметит его приготовлений. Всё уже было продумано. Ученики и учителя учились, а он взял «Горе от ума» и маленький золотой колокольчик и пошёл по коридору к одному из фойе (на втором этаже их было два), положил в ученический стол, что стоял у стародавней доски, книгу, а потом подошёл к стенду с портретами писателей и над одним из них (который был вровень с его ростом) повесил колокольчик. Не отрывая взгляда от колокольчика, сделал несколько шагов назад и остался доволен реализацией задуманного. Тихо вернувшись в кабинет, он подготовил доску: сверху написал «11 января 1825 года», а ниже под цифрой один слово из 11 неизвестных букв, а под цифрой два 3 коротких слова – так же с пустыми клетками (в среднем слове их оказалось две). Последним элементом подготовки стало приклеивание на дверь кабинета надписи: «Михайловское». Всё проделав, стал ждать. Было интересно, кто придёт к нему в Михайловское. И придёт ли Катерина?

И вот прозвенел звонок с первого урока. В дверь постучались: пришли его ученики и одна семиклассница. Катерины не было. Он всех радушно принял, объяснил загадки, предложил найти на этаже, но не в кабинетах два предмета, соответствующих 11 января, и пожелал удачи. Через несколько минут в Михайловском зазвенел колокольчик – и было торжественно доставлено «Горе от ума». Казалось бы, всё хорошо: ребята справились и слова угадали, но ему было немного грустно. Наверное, из-за того, что учителя то ли постеснялись, то ли посчитали прийти к нему ниже собственного достоинства, да и не только они…

Однако через два дня Катерина всё-таки прибыла в Михайловское, и открытие сезона литературного кружка состоялось. Тема была соответствующая: «Зима и Пушкин». Кроме Катерины, пришла и Полина, она помогла учителю оформить доску: он доверил ей рисовать Большую Медведицу, когда сам в то время слева от неё рисовал большой круг со звёздами, через различные интервалы прерывающими линию окружности. Звёзды Медведицы и круга назывались не так, как мы привыкли: одни – годами, другие – прописными буквами (в паре или одиночными). А выше круга и звёзд Медведицы и даже выше темы как-то само собой написалось: «Встреча 1».

Ему удалось представить девочкам зимние картины жизни Пушкина, всё прошло замечательно, и они договорились проводить кружок раз в неделю, по средам. Чтобы было интереснее, вторую встречу он предложил провести девочкам – совместно или кому-то одной. На любую литературную тему. Они согласились. Он торжествовал, и в этом торжестве, когда они расстались, через некоторое время к нему присоединились ещё два фигуранта дела:

Зима и Пушкин торжествуют,
И на неведомой земле
В медведице ищи их бурой
И в круге, может, с О да Е.

В четверг получил сообщение от Софии: она спросила о новом. Он ответил: «Привет, София! Да всё по-прежнему: учусь и учу. Снегом вот заносит наши края, в остальном перемен нет. У тебя как?»

– У меня тоже ничего нового нет, но, может, это и хорошо. «Бойтесь перемен!» Если не ошибаюсь, так говорил Конфуций. Езжу иногда в студию писать маслом… Купила книги, читаю. Из последнего, что понравилось, это «Перебои в смерти» Жозе Сарамаго, – написала она.

– А мне в последнее время часто вспоминается фраза: «Иди туда, где страшно, – и там ты обретёшь силу».

– Или наоборот. Я не поклонница жёстких методов!

– Ту книгу я не читал. На каникулах начал читать «Туманность Андромеды», но поставил пока на паузу. Меня всегда захватывают школьные произведения, как только начинаем их изучать, в них каждый раз открываешь что-то новое и сразу придумываешь что-то интересное, стихи о них пишутся хорошо…

– Классика всегда имеет многослойность. В каждый период открываются как будто тайные комнаты!.. Идти нужно туда, где хорошо.

– То есть туда, где нас нет? – ответил он и прикрепил к предложению улыбающегося колобка.

– Нет. Нужно ли туда идти, где страшно? А если нужно, то зачем? Что это даёт? И твоя ли это программа и твой ли это страх? Откуда он? Ну и т. д.

– Что это даёт? Силу! Если справишься.

– Жизнь как борьба! Образ с мечом на аватаре не зря тобой выбран!

Позже София ему прислала фотографии книг, которые заказала накануне. Он с нею в ответ поделился страницей со своими заказами.

– «Друзей Пушкина» заказал и гитару? Будешь романсы петь? А я купила калимбу. Африканский инструмент. Посмотри в интернете, как он интересно звучит.

– Ух ты! Посмотрю. Тем более Африка – моя родина. И Пушкина. Книги заказал не себе (у меня такие есть), а для подарков лучшим ученикам. А насчёт романсов ты права. Буду учиться.


В следующую среду пришла лишь Катерина. Но этого было достаточно, чтобы состоялась встреча № 2. Было видно, что Катерина хорошо подготовилась. Он включил проектор и выключил свет. Она показала презентацию и, не включая свет, поведала историю жизни местного поэта, воспевающего ЕЁ и окружающую местность, читала стихи того поэта. В кабинете с открытой дверью, в полусвете, он смотрел на неё, сидящую слева от доски, у окна, слушал и думал: «Никому ОНА не откроется, кроме меня. Как он вообще мог писать о НЕЙ? Не мог он ЕЁ чувствовать! Не мог!» Но эти мысли неожиданно сменились чувством: Катерина читала стихи того, а давала себя. Так только и могло быть в случае с поэтом, который говорит о другом поэте или читает его стихи. Но вот она заговорила об островах, ныне затопленных из-за строительства ГЭС. О куполе церкви, который и теперь, спустя много лет, должен выглядывать из воды. Не утонул. Церковь не тронули, лишь затопили… Но не совсем. ОНА заботливо охватила её купол, не утопила.

Катерина читала стихи. Он попытался сосредоточиться на ней. «Почему она так чувственно выступает? Ведь из публики здесь только я. Странно, может… Но это невозможно». Он смотрел, слушал, любовался. А потом они долго говорили о будущих темах кружка.

Вечером в городе, в комнате, его доставали мысли, окружили воспоминания. Взгляд коровьих глаз… Жан-Жак Руссо… «Она знает себе цену» – так говорила завуч. Коровьи глаза Терезы сменились взглядом бурой медведицы. Медведица встала на задние лапы и пошла к доске. Вошла в неё – и обратилась в звёзды. Они только и освещают теперь кабинет, хотя… Дверь открыта, а в коридоре горит свет. Хари, сидящая на тумбе перед дверью, склонилась над книгой. Сидит и ждёт. Книга открыта, дверь уже закрыта. Хари не разрывает закрытую дверь, как в «Солярисе», в этом нет необходимости, так как стену с географической картой России внутри можно задвинуть в левый угол, как в японских домах… «Она знает себе цену…» Отгонял эти образы, успокаивал себя, как мог. А как может поэт? Стал писать: «Спокойно мне. Я видел…» Очарованный, он понял, что Катерина и есть ОНА. Пришедшая к нему, узнавшая его. И даже готов был стать тем куполом… Но ненадолго. Долго он быть им не смог: купол – неподвижность. Что-то не складывалось, что-то казалось искусственным... Он верил и не верил. Опять возникла мысль о Хари и задвигании стены, добавила сомнений. Фантомы… Она ему казалась то живой – когда говорила с ним; то неживой, функцией – когда молчала, читала книгу или уходила. Вспомнилось её слово, произнесённое в библиотеке: «сенсорная». Это было несколько дней назад во время поединка между девочками и мальчиками старших классов. Команда девочек защищала бумажную книгу, а мальчики – электронную. Катерина, конечно, взяла на себя роль лидера, и много доводов в пользу бумажной книги прозвучало, но не было главного: книга – наш друг и товарищ! Он ждал его от неё, но не дождался. В качестве последнего аргумента Катерина почему-то стала говорить о развитии сенсорной памяти. Само слово «сенсорная» как-то его смутило – отталкивало техничностью или нерусскостью, что ли. И на какое-то время симпатия улетучилась. После уроков он тогда пошёл к НЕЙ и там, на ЕЁ берегу, любовался ЕЁ красотой – без всяких слов и сенсорности.
 

Следующую встречу должен был вести он. К ней он составил список из 22 тем (от «Что такое поэзия?» до «"Дарьюшка – последняя из хуторян" Золотарёва») и, не долго думая, ещё в среду вечером сфотографировал и отослал в «Телеграме» Катерине. Она выбрала третью: «Выбор имён (по "ЕО" и "ГНВ")». Это была тема под номером 3. Он был несколько удивлён её выбору.

В понедельник после урока русского Полина у него спросила, будет ли в среду кружок, он ей ответил: «Узнай у Катерины. Если она придёт, то будет. Без неё его бы не было, поэтому без неё его и не будет – так я решил». Полина улыбнулась и ушла.

Третья встреча была в полном составе. Он с помощью загадок и намёков объяснял девочкам выбор имён Пушкиным в "Евгении Онегине" и Лермонтовым в "Герое нашего времени" – то, как сам его понимал. А когда закончил тему, то опять не мог остановиться в разговоре, и встреча была долгой. Знаний, мыслей – старых и новых – было много, и его можно было понять: он хотел ими делиться с теми, кому интересно. При прощании он сказал девочкам:

– Извините, что так задержал вас… Вы в следующий раз мне сразу говорите, до которого часа заседаем, а то я могу продолжать и продолжать…

Девчонки согласились.

Вечером в Кодинске он шёл по снежному тротуару из магазина домой. Справа темнел стеной многоэтажный дом, слева был ряд стройных берёз и полная луна. Он сбавил шаг, пошёл совсем медленно, смотрел на неё, и в один момент она спряталась за берёзкой, образуя едва заметный нимб вокруг её ствола, но один шаг всё решил:

Не спрячешься ты за берёзой:
Свет отражения спалил
Кору её… Метаморфозой
Вернёшься в перечень светил…

Сфотографировал сначала «спрятанную», затем «разоблачённую» и отослал фотографию «спрятанной» Катерине. На призыв: «Угадай, кто спрятался» – она ответила: «Кто бы это мог быть?!». Он улыбнулся её ответу.

Поздно вечером ему захотелось продолжить заданный накануне ритм – и вот что получилось:

Нет, ТЫ должна ко мне явиться!
Не верю я, что не сейчас
Ладьёй ТЫ не плывёшь, уж птица
Раскрыла крылья в парусах!

Довольно прятаться в тумане:
ТВОЁ дыхание даёт
Восторг живительных мечтаний,
И будет всё наоборот!

Теперь можно было ложиться спать. И пусть ОНА не приснилась, но утром у него не было сомнений, что тот, кто умеет ждать, обязательно дождётся.

Первого декабря мороз усилился до -40 градусов. Он приехал в школу, но занятия отменили, и он днём ходил на НЕЁ смотреть. У покрытого снежными барханами берега ОНА сверкала под лучами солнца, победоносно пробивавшимися сквозь нависшую над НЕЙ густую полосу тумана. Он сделал несколько снимков, постоял-постоял и побрёл назад в школу. Шагал по заснеженному тротуару, а слова, подчиняясь ритму его ног, выстраивались в строки.

По утрам он теперь стал выходить из автобуса не напротив школы, а у моста через маленькую речку (она являлась ЕЁ притоком), чтобы пройтись пешком. Был там простор для мечты и для воли: эта километровая дорога открывала хорошие виды. Особенно утром. Он фотографировал их, читал стихи, боксировал с морозом, бегал с ним наперегонки. Деревенские дома, высокие покосившиеся деревянные заборы, приваленные снегом, фонари, высвечивающие снижающиеся снежинки, напротив небольшого леса сменялись принагнутыми от массы снега сосёнками, а за лесом открывался сказочный вид на школу, снизу освещаемую белыми и оранжево-жёлтыми фонарями, а сверху самой луной. Заканчивался же путь прямым отрезком тротуара с рядом придорожных деревьев, некоторые из которых, чтобы разгрузиться от излишнего снега, так и ждали лёгкого касания руки или портфеля.

В субботу, вечером 6 декабря, он ходил тренироваться в Кодинский лес, ну и поснимать немножко. Он свернул с дороги в снег (его было выше колена) и пробрался к высокому горелому пню, за которым нашёл подходящую осинку. Похлопал по ней рукой – остался доволен отзвуком. Справа был бугор, напоминавший медвежью берлогу, – вряд ли рядом с городом медведь решил переспать зиму, однако это мнимое с ним соседство влияло положительно... Между горелым пнём и медведем – отличное место для тренировок! Поставив рядом с «берлогой» рюкзак, он достал макивару, прикрепил к осине. Расчистил перед нею площадку, размялся и приступил к отработке ударов – сначала просто, затем с чтением известных стихов Лермонтова, как и позапрошлой зимой на своей малой родине... По необъяснимым обстоятельствам память в телефоне закончилась и съёмка остановилась перед стихом «Все побывали тут», до которого он накануне и сказал учить шестому классу. Просто совпадение. Видео сохранилось, чему он был рад, и, очистив память, «Бородино» он всё-таки доснял. Потом эти два видео выложил в группу с шестым классом (не как похвальбу, но как один из примеров своего чтения), а на его странице в «ВК» появилось только продолжение – оно как раз с того момента, на котором остановилась предыдущая запись двухлетней давности (только тогда была другая причина остановки: батарея разрядилась). 

8 декабря в школу явился тот, которого так долго ждали. Учитель географии обещал прибыть в сентябре, потом в октябре, потом в ноябре... Он себе представлял его иначе и ещё не приехавшего в шутку называл Туром Хейердалом. Не верил, что эта встреча произойдёт, но вот географ прибыл и оказался вовсе не таким, каким представлялся. Мужчина с дипломатом и в коричневом пиджаке уж очень напоминал одного из героев произведения Булгакова… Что это? Насмешка судьбы? Но зачем? Мистика! Впрочем, мало ли кто на кого похож: его самого, например, однокурсница по филфаку Анна называла Раскольниковым, хотя он никогда не был и не хотел быть в Петербурге, да и с топором ни на кого не бросался... Они были дружны с ней и очень приятно часто беседовали на литературные темы.

После уроков мужчина-географ пришёл к нему в кабинет знакомиться, но их первый разговор не задался: едва знакомый человек, оказалось, пришёл не просто так, а чтобы одолжиться, рассказав о трудной ситуации, в которой оказался. Это не могло ему понравиться, и он прямо ответил отказом. Географ ушёл огорчённый, но на следующий день поздоровался так, как будто ничего и не было:

– Здравствуйте, молодой человек.

– Здравствуйте, молодой человек.

– Какой же я молодой, мне 63 года. А вам сколько?

– Мне 89.

– Обманываете. Сколько? 35? 40?

– 89, я не вру.

– Около сорока, наверное. А вы на Бунина похожи. Люблю читать Бунина. Образованнейший человек!

– А я не люблю Бунина. Некоторые произведения – да, хороши. Но как человек он мне не нравится.

– Не заботится о нас государство. Хоть бы тыщонку какую добавили за кандидата… – жаловался географ несколько позже.

А он слушал и думал с печалью: «Неужели и я таким стану? Старым, потрёпанным, обиженным, счастьем обделённым… Как ни крути – намёк судьбы». 


11 декабря, около полудня, пошёл посмотреть на НЕЁ. Было пасмурно, но тумана над НЕЮ рядом почти не было: противоположный берег был виден, только плотина, которая могла виднеться вдалеке слева, была закрыта сизой дымкой. Залез на сугроб, появившийся от расчистки дороги, стал спускаться. Снега было, как и в лесу, выше колена. Подошёл к НЕЙ почти вплотную. У узкой ледяной кромки проплывали редкие льдины, некоторые волны её заливали, забрасывали кусочками льдин с талым снегом.

12 декабря состоялась четвёртая встреча. Девочки пришли обе. Он рассказывал о своих предпочтениях в зарубежной литературе. Тему предложила Катерина, точнее, она хотела, чтобы он рассказал о Стивенсоне или о любом другом зарубежном авторе, а он, признавшись, что плохо с ним знаком и что читал лишь «Остров сокровищ», выразил готовность рассказать не об одном авторе, а в целом о произведениях зарубежной литературы, которые произвели на него сильное впечатление. Положительное впечатление. Она согласилась, и он в блокноте составил список из 22 или 23 писателей. Перед встречей он написал их фамилии на центральной части доски, сгруппировав их по станам, – чтобы было наглядно и чтобы не забыть.

Начал по своему стандарту – с загадки. На левой створке доски расположились стихи с пустыми клетками вместо двух слов:

После …….. лучше не напишешь.
Так что же делать? Где искать свой край?
Мы за ковром пристроимся, как мыши, –
О чуткий ……, крысу лишь пронзай!
Уснуть без боя стыдно и во сне,
Привет, привет, ты помнишь обо мне?

Он предложил угадать эти пропущенные слова. После намёков Катерина с задачей справилась. С Шекспира он и начал…

И всё задуманное вроде бы ему удалось, но, когда девочки ушли, посмотрев на доску, он понял, что не рассказал о Джеке Лондоне, Андерсене и Станиславе Леме. А почему – непонятно. Взял мел и обвёл их фамилии. Не отрывая взгляда, отошёл от доски на несколько шагов, задумался: «Туман какой-то помешал, не увидел их на доске в нужный момент. Что бы это значило? Опять судьба? «Мартин Иден»… Уйти в глубины? Или Руфь? Андерсен… Сказки «Стойкий оловянный солдатик», «Лён» и «Соловей» – о них хотел сказать… И «Солярис»… Хари… Мыслей много – что в итоге?»

Однако он рассказал о Шекспире, Мильтоне, проклятых поэтах, «Женщине в песках», «Пригоршне праха», «Камо грядеши», «Постороннем», «Дон Кихоте», Байроне, «Заратустре», «Жерминале», Блейке, «Счастливом Принце» (рад был услышать, что Катерина его читала и тоже в восхищении). Про «Маленького принца» сказал просто: «Это любовь» – и по глазам понял, что не только его. А ещё рассказал о тех трёх бойцах Первой Мировой, что спустя десять лет опубликовали свои романы, которые теперь мы знаем как «Прощай, оружие!», «Смерть героя» и «На западном фронте без перемен». Так что всё удалось. Всё, что должно было.

Встреча 4 оказалась последней. На следующей неделе Катерина сослалась на занятость, и во вторник они договорились пропустить одну встречу. Вечером он отписался в дневнике:

«Смотрю кулачные бои. Современные, не шестнадцатого века... Есть и сейчас хорошие бойцы и люди. Стихи не пишутся, проза тоже. Работа в школе вроде бы идёт, да толку от неё не видно. Вряд ли я незаменим, нужен. Ну что ж, не плакать же от этого. Да нет, спокоен я. Спокоен, но это не мешает быть в тоске. Скучно. Вот кулачные бои, бескулачные предбоевые конференции да старые фильмы отгоняют скуку на время. А в школе – гитара. Да и тренируюсь потихоньку.

Утром в снегах Тагаринских слева от следов «другого зверя» появились следы от прыжков монстра… Неплохо размялся, было весело. А днём припрыгала скука… Время уходит. Ждать чуда, естественно, дело недостойное, а творить чудо не выходит».

Вот и другая неделя дошла до середины, а Катерина не являлась. Полина спрашивала – он ей отвечал так же, как и прежде: «Спроси у Катерины». После уроков, перед автобусом, подошёл к НЕЙ. Не вплотную: смотрел на НЕЁ с сугроба у дороги, не пошёл опять в снег. Прежние следы занесло. Над НЕЮ был густой туман, его обжигающие холодом протуберанцы вперемешку с позёмкой доставали до самого сугроба. Он снял с правой руки перчатку, взял телефон, нажал на камеру… Туман подрасступился: ОНА стала видна, не полностью, конечно, но показалась ему, открылась для него. Сделал фотографию, и ОНА опять закрылась, а туманная позёмка коснулась его щеки. Ушёл с какими-то смутными чувствами. Не горькими.

Утром он вышел на том же месте, у моста и сарая, и, как обычно, в темноте и под фонарным светом пошёл по тропинке тротуара, покрытого свежим снегом, в школу. Достал телефон и на ходу записал видео чтения первых двух строф «Предвечной лазури» Малларме – одного из проклятых поэтов. Чувствовал, что, возможно, пригодится эта запись. Сунул телефон в карман. Слева впереди показались молодые сосны, но тема следов зверя у «ворот» сосен уже себя исчерпала, и он знал, что пройдёт мимо них не останавливаясь. Однако не мог не придумать что-то новенькое и сделал на снегу большую надпись: «25.12.25». Симметрия чисел улучшила настроение. 

После уроков в последний школьный день уходящего года – 26 декабря – он открыл в «Телеграме» группу кружка и увидел там сообщение от Катерины. Она спрашивала, будет ли сегодня кружок. Сообщение было послано ещё утром, теперь же было около часа дня и ученики уже расходились и разъезжались по домам. Он ответил: «Будет. Приходите». Она прочитала его ответ только к вечеру, когда он уже ехал из школы в город, и предложила разместить в группе подготовленную ею презентацию. Он ответил: «Не надо размещать. Презентация не заменит жизни».

Новогодние каникулы он провёл на своей малой родине, заехав перед вылетом на родину Астафьева. Увидел там то, что предполагалось: Енисей тоже не замерзал зимой. Дома он доработал старое и понял новое: он будет писать о НЕЙ. И это будет его главное произведение.
 

Утром 6 января у него завибрировал телефон – сообщение от Катерины. Фотография ЕЁ: она фотографировала днём с дороги у своего дома, ниже которой, на покрытом снегом берегу почти до ледяной кромки доходили человеческие следы. Возможно, это было сегодня и даже только что (так как между ними четырёхчасовая разница). К фотографии Катерина приложила слова: «Зима отступает маленько. Скоро придёт тепло». На слова, повеявшие чуждостью, он ответил так: «А я люблю мороз. Она ещё поборется!» Фотография же заставила его глубоко задуматься и взять блокнот. И через несколько минут к Катерине в Сибирь полетели строки:

А солнца луч уходит в облака,
Скользя по раскалённому металлу.
……………………………………
Ты подходила ближе… Это знаю.

Только отослал сообщение, тут же далась и третья строка: «И берег отодвинут пусть пока…», но посылать её вдогонку он не стал, потому как давно уже был свободен от лишних действий.

Телефон вновь завибрировал – это Катерина прислала ему рассказ о своей прабабушке. Он прочёл, поблагодарил её за смелость и откровенность и в ответ отослал ей свой рассказ «В руках». Больше они не разговаривали, только иногда потом здоровались в коридорах школы, но и это уже было необязательно.

Вечером пришли родственники, провожали, словно в армию. После он лёг спать, а в голове его всё крутилась песня – ремикс «Слов больше нет». Недавно найденная – та, под которую в конце ушедшего года выходил на бой один из кулачных бойцов. Та, которую он впервые услышал у берега Енисея. Она наводила грусть и в то же время воодушевляла. Как далёкая, но никогда не способная угаснуть мечта. «Эти слёзы не вода, эти слёзы навсегда…» Спал плохо, и слышно было, что и мать не спала: всё ходила. Было жаль её.

Уезжал он в дождь, но уже Москва его встретила метелью, а затем, чем дальше уходил он на восток, тем становилось холоднее. В Кодинск он ехал тем же маршрутом, что и в начале сентября. По расписанию автобус должен был прибыть, как и в прошлый раз, в 10:00. Зимняя дорога оказалась достаточно ровной. Он ехал в полудрёме. Очнувшись около 8 часов утра, посмотрел в окно и увидел ЕЁ. Там, где плотина… Словно сказала ему: «Проснись, я здесь». И он ответил: «И я уже здесь. Вернулся вот». Вернулся он не один, но с идеей своего будущего произведения – муза следовала за ним по пятам. Даже в самолёте и автобусе его не покидала. И вечером в Кодинске, встретившем его морозом в -27 градусов, обнаружилось, что

Я памятник… ему. Я тот – нерукотворный.
Это ко мне ведёт незаращённая тропа.
Вознёсся выше я главою непокорной,
Чем все столпы и кучевые облака.

И топать буду я по всей Руси великой,
И проклянут меня все ведьмы за язык…

12 января, в понедельник, после школы он пошёл к НЕЙ. В сумерках спустился в том месте, где и раньше. Стоял в снегу почти по пояс, ОНА была совсем близко. Медленно плывущие редкие льдины вдруг заскрежетали. Подул ветер, и ОНА обдала его своим туманом. А он спрашивал у неё, хотел, чтобы сказала как. Ответа не услышал, но в сознании представился диалог:

– Как?

– Туманом.

– Туманно говоришь. Не понимаю.

– Судьба, наверное…

– Ты тоже подчиняешься этому нелепому механизму?

– Конечно, я ведь не высшая сила.

– А кто высшая?

– Зачем спрашиваешь? Ты же знаешь. Рулеточный игрок…

– Читала? Или читаешь?

– Могу, не скрою.

– Это хорошо. Тогда и мне нечего скрывать.

– Давай сыграем в одну игру. Уверена, я развею твою грусть.

– Только без снов.

– Их не будет. Всё будет въяве.

– Выходи.


Пришли крепкие морозы, он был рад им, хотел, чтобы и до пятидесяти дошло, но пока было около -35 градусов. Во вторник учеников стало ещё меньше, некоторых классов и вовсе не было, школа теперь учила самых стойких или тех, кого пригнали родители.

К среде мороз не то что не сдался – он усилился! И последние ученики в школу ходить перестали. В Телеграм-группе шестому классу, так и не появившемуся после каникул, он задал читать сначала «Левшу», а затем «Пугало», но морозные каникулы затянулись, и он дал шестиклассникам ещё и задание по русскому: дописать рассказ с готовым началом, да так, чтобы в нём были представлены прилагательные во всех степенях сравнения. А начало рассказа он предложил такое:

«Некий человек, не имеющий имени, дабы отвлечься от суеты мира и привести в порядок мысли, приехал в Негорское. Он поселился в заброшенной избе на краю посёлка, на самом высоком месте: на холме с обрывом, ведущем к Ангаре. Из южных окон его дома открывался прекрасный вид на красавицу-реку.

Это был странный человек. Некоторые негорцы по ночам слышали доносящиеся с холма странные звуки: будто кто-то ударял молотком по металлу, словно там была кузница. А из трубы в это время, говорят, валил чёрный дым.

Человек тот, перед тем как пойти на работу в медпункт (он был фельдшером), каждое буднее утро…»

Зачем он давал такие задания, когда всё уже было понятно? Может, по инерции. А может, так, на память. И, возможно, тот один ученик, пусть и не всё понимающий, но выполняющий его задания, вспомнит когда-нибудь учителя добрым словом. Ну или хотя бы фельдшера.

В пятницу до города подвезла завуч. В дороге сказала, что надо выступить в конце марта на юбилее школы: можно прочитать стихи о НЕЙ (он ей как-то говорил, что пишет о НЕЙ).

– Я никому не читаю свои стихи.

– Так пусть ученики прочитают.

– Некому мне доверить их. Чтобы их читать, нужно чувствовать так же, как я.

– А Катерина?

– И она не сможет.

Завуч удивилась и сменила тему, а он думал о своём: «А кто сможет?» Тем временем дорога уходила влево от плотины, вдоль ЕЁ берега.

– ЕЁ кто-нибудь переплывал? – спросил он вдруг.

– Нет, никогда такого не было. Тонуть – тонули, а переплывать – нет, никто.

– Почему-то я так и думал…


Мороз стал ещё крепче. Даже автобусы отменили, и несколько дней он ЕЁ не видел. На город с небес спустилась мгла – неплотная, лёгкая. Из-за мороза, наверное. Большую часть дня он валялся на диване, к вечеру ходил тренироваться в лес, а к семи часам вечера в бассейн. И даже в хлорированной воде бассейна он не мог не вспоминать ЕЁ.

19 января – при повышении температуры до минус сорока – наконец-то дали рейс. Он вышел там же, у моста, но пошёл в обратную сторону – к НЕЙ. Внизу была темнота. По прежним, не полностью занесённым следам подошёл к НЕЙ, как и прежде, почти вплотную. Послушал. Тихо-тихо ОНА текла. Невидимо и почти неслышимо. И он стоял тихо.

В последующие дни он ходил этим самым, избранным в то крещенское утро маршрутом: сначала к НЕЙ, потом в школу. Стоял в темноте, всматривался. После в школе писались стихи. О НЕЙ.

В пятницу подошёл и днём: попрощаться перед выходными. Рыкнула льдами. Чуть-чуть была видна, дальше – пар, туман.

26 января был понедельник. Ученики вернулись, уроки давались. Вечером в его дневнике появилась запись: «Утром, теперь уже по традиции, ходил на НЕЁ посмотреть. В темноте, конечно, почти ничего не увидел. И не услышал. Молчит. Хотя… Что-то послышалось? Нет. А я всё же произнёс: «Ну здравствуй…» Непринуждённо, спонтанно как-то произнёс. Не наигранно. Не по роли или мифу».

Вечером 27 января дневник продолжал жить:

«Утром, как обычно, ходил к НЕЙ. Обновил следы. Молчала, не вышла из тумана, хотя казалось, что это было возможно.

Всё хорошо. О Пушкине говорил 8-му, портрет мой с ним показывал (я его с собой в Сибирь взял), чтобы Светлана не сомневалась в искренности моих слов. Соображал хорошо (сейчас хуже).

В 5-м с некоторых пор перестал «восстанавливать дисциплину», а точнее, на некоторых учеников махнул рукой: пусть себе резвятся, только не слишком громко.

6-му задал оставшиеся вопросы по «Пугалу» – две тройки, две двойки. То ли чтение плохое, то ли память. То ли то и другое. И третье.

А в «ВК» опубликовал сегодня фотографию того самого моего портрета с Пушкиным. И «Группу крови» к нему приложил. Ничего подписывать не стал. Поймут лишь избранные».

Избранных оказалось немного. Он понимал, что художника может увидеть только художник, как и бойца только боец, поэтому слишком не опечалился. К тому же интернет опять проговорился: на написанное им по случаю «морозных каникул» стихотворение «Скажи, Морозко» в учительской группе стихами с убеждённостью в неисчезновении сибирского духа откликнулась учительница Володина, и ему пришлось придумывать ответ, который, разумеется, почта задержала... На третий день он явился – по закону жанра! Володина оценила и время ответа, и содержание. Но, конечно, некий морализаторский упрёк и вознесение ЕЁ на пьедестал идеала, как и любую другую уважающую себя женщину, учительницу не мог не задеть, и больше писем не было. Ещё бы, ведь такими грозными строками закончилась его отповедь:

Боишься – что ж, не выходи
И жди тепла теплолюбиво.
Без льда река, в остатках льдин, –
Дух – хорошо, а вот и сила!

Утром следующего дня он выковывал свою: опоздав на автобус, понял, что вот и момент, и из города отправился пешком до школы. Через плотину пешеходов не пускают – подъехал на лесовозе. Шёл быстро, хотелось успеть провести уроки. Мимо пустыря, конечно, не прошёл: постоял перед НЕЮ две минутки.

В школе после уроков тренировался в конце кабинета с двумя мечами-указками. Зашёл географ, поздоровался в этот раз просто, по-русски и без «молодого человека», спросил:

– Не помешаю?

– Нет, но я продолжу, если вы не возражаете.

– Конечно, занимайтесь.

– Знаете, как раз хотел вас спросить, сколько времени уходит на топку печки?

– Часа три-четыре, два раза в день. И то к утру холодно. А когда были самые сильные морозы, нужно было весь день топить. К тому же дрова пилить, колоть… А почему спросили? В деревне хотите жить?

– Думал об этом.

– Много времени уходило, почти всё… Жил вот без денег, кто-то иногда мёда даст, картошки, хлеба приносили…

– Вы выжили, и это достойно уважения.

– Спасибо, я вас тоже уважаю. Но не хотелось бы выживать! Не заботится о нас государство. Хоть бы тыщонку какую добавили за кандидата, мне в предыдущей школе доплачивали...

– А я тоже мог стать кандидатом, – прервал он географа, улыбаясь и вращая мечи, – но остановился, не стал дописывать диссертацию.

 – Да? И какая же тема у вас была?

– О жизни писал… Понял, наверное, тогда, что, не прожив, не смогу охватить её взглядом. Моя работа была не выполнима в принципе, – сказал он и положил мечи на подоконник.


2 февраля из автобуса он вышел ещё раньше – на остановке у магазина – и пошёл по дороге с холма. Начинало светать. Справа из-за старых сосен и елей выглядывала полная луна. Напротив пустыря главная дорога уходила вправо, к мосту и школе, а он свернул влево – к НЕЙ. На снегу у столба на фоне зари и протянувшегося над НЕЙ тумана сиял зелёно-синий снег. Залез на сугроб. Внизу была теперь не темнота, но полутьма: ночь становилась короче. Над зарёй уже синело небо, и ниже пара виднелась ЕЁ кромка. Когда пошёл в школу, луна, словно ориентир, невысоко над дорогой указывала направление. 3 и 4 февраля снег под фонарём был всё так же зелёно-синим. Только третьего пара было меньше, а четвёртого ЕЁ опять плотно затянуло. Вдобавок туман насыщался печным дымом, шедшим в ЕЁ сторону из деревенских труб.

Днём он тоже приходил. И заметил, что пар над НЕЙ неоднороден: нижний слой плывёт со скоростью течения, средний – в противоположную сторону, верхний слой стоит на месте.

Только отпусти мысли – и не заметишь, как очутишься на горе. Но есть нюанс – в каком виде? В свободном или прикованном? Зависит от горы, а они, как мы знаем, бывают разные. Какие мысли – такие и горы. К утру 5 февраля потеплело градусов до -30, в мутной полутьме падал мелкий-мелкий снег. Он спустился с соснового бугра и повернул к НЕЙ. Столб с горящим фонарём сквозь снег казался крестом: две жилы нижних проводов, соединившись в его поле зрения, образовали перекладину, а верхняя жила была не видна. Руки – провода, ноги – опора… Фонарь горел чуть ниже и левее перекрестия – как раз там, где и положено находиться тому, что он символизировал. Зелёной синевы вокруг столба, разумеется, не было: за ним была полутьма. «Была звезда, стал крест… Как это возможно? Вернуть ноги в исходное положение, сомкнуть… Всего лишь шаг… Но можно и наоборот, тогда – шаг в сторону. Один – и крест станет снова звездой». Он залез на сугроб справа от столба, посмотрел вниз. Ему вдруг захотелось сделать с НЕЙ селфи, и он достал телефон. Фотография получилась наполовину: на переднем плане часть его головы – в чёрной вязаной шапке и чёрном капюшоне, с инеем на бровях и ресницах; а вместо НЕЁ – мутные бело-серые тона. «Жрец на месте, а богини нет. Не явилась».

В школе, в кабинете директора, был такой разговор:

– Этот, кто его, как его… Поступила жалоба на электронную почту. На несколько страниц… Мама жалуется: задаёт не по программе…

– Чья мама?

– Это неважно. Мама жалуется: задаёт не по программе, «Ивана Человекова»… Я с ней согласна, слушала эту песню, слово «смерть» их пугает, им рано такое…

– Как бы не было поздно… Это жизнь их пугает, а не смерть. Песня-то о жизни! Она там побеждает смерть.

– Занимайся по программе, а воспитывают пусть они…

– Цель школьного образования – гармонично развитая личность. Не тюлень или телёнок. От программы личности не рождаются.

– По программе… «Ивана Человекова» в ней нету!

– А что есть?

– Русский язык!

– Без песен?

– То, что в программе.

– Но в ней нет и меня, да и вообще места человеку, – сказал он и ушёл.



Часть вторая.
ВРЕМЯ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Утром 6 февраля небо было чистым. Когда он вышел из автобуса, уже светало. На пустыре заря соединилась с фонарным светом, и зелёная синева вернулась во всей красе. Он сфотографировал столб с разных ракурсов. Обледенелые провода его заметно провисли. Впервые захотелось подойти к нему и посмотреть на него и красочный снег вблизи. Столб как столб: стоит у дороги, занесён снегом примерно на метр, сверху три нити проводов, коричневая деревянная опора толстой металлической проволокой примотана к бетонному пасынку… Между пасынком и опорой под проволоку был воткнут свёрнутый белый лист… Он посмотрел по сторонам: никого. Поставил портфель. Вынул лист.  С одной стороны надпись синими чернилами: «Тебе». Женский почерк… Оглянулся: никого. Было тихо. Развернул листок – он был сложен вчетверо. «Ну здравствуй… Я читала твою загадку… Но ты не прав: я не только собою занята». И всё. Он перечитал ещё раз. Посмотрел с другой стороны: ничего нового не появилось. Верить отказывался, но всё же глянул в ЕЁ сторону. Пар, туман... Ещё раз осмотрелся: ни души. Ещё раз прочитал. Почерк красивый, женский… Посмотрел с другой стороны столба: пусто. Посмотрел туда, где «не нимб, а тучи»… Не верилось. Нет. Свернул лист, засунул под проволоку. Падали редкие мелкие снежинки. Посмотрел на дорогу, но следов к столбу не увидел. Забрался на сугроб. Всё как обычно: речной облик, над НЕЮ пар. Медленно, всматриваясь, спустился к НЕЙ по прежним следам. Их уже порядочно занесло, снег был глубок. «Неужели ТЫ?..» Вспомнил эти стихи:

Над головой не нимб, но тучи,
Собою только занята.
И летом, и зимой трескучей
Уж больно холодна.

Они были в блокноте, и он их никому не показывал, но блокнот иногда оставлял на учительском столе... «Или… Нет, не помню. Неужели… Может, ответишь так: устной речью?» Однако вместо речи человеческой послышался плеск льдин… По спине пробежали мурашки, но он опять спросил. Ответа не последовало. Постоял-постоял и медленно пошёл в школу. Пройдя немного, вернулся, чтобы забрать портфель. Листик был на месте. Посмотрел в ЕЁ сторону, повернулся и пошёл в школу. Казалось, что кто-то провожает взглядом. Обернулся: никого. «С дороги можно было дотянуться, как и я… А следы можно было замести… Это легко делается (я недавно даже великаньи замёл). Но кто это может быть? – думал он. – Катерина? Но она знаки препинания в конце не ставит, а там все проставлены… Надо увидеть её почерк. Или её мать?.. «Оставайся, мальчик, с нами…» Тоже надо сверить. Эти?.. Нет, они не смогут. Ладно, я поиграю в эту игру».

Как можно было теперь проводить уроки? Невозможно, однако он вёл. Почерк Катерины увидеть не пытался: потом как-нибудь. Решил так: пусть всё идёт, как идёт. Оставшись один, взял лист бумаги и ручку; он ещё во время уроков понял, что напишет. Написав, так же сложил вчетверо, подписал: «Тебе» – и положил в портфель. За окнами падали редкие снежинки.

Шёл после школы к НЕЙ… или к столбу (это уж как повезёт!). День был хмурый. А он – нет. У моста встретилась знакомая женщина, наверное, шла в детский сад за ребёнком. Поздоровались. Посмотрел на часы: 14:24. Из-за поворота выглянул столб: не исчез. Следы какие-то были, но мимоходные, это же деревенская дорога, многие здесь ходят, сейчас же никого не было, только собаки вдалеке гавкали. Подошёл к столбу и взял утренний лист, чтобы затем воткнуть свой… Он без надписи! Сложен так же… Поставил портфель. Развернул. Ого! «Привет! Мне писать не надо, я всё слышу. Говори мне: спускайся ко мне поближе и говори. Насчёт устной речи: пока нет, хочу писать тебе». Он машинально посмотрел по сторонам, хотя и знал, что никого не увидит. Осмотрел столб – нет ли камер и т. п. «Ничего. Сверху если только. Не видно». Залез на снежный вал, присмотрелся к верхушке столба, к фонарю, ничего необычного не увидев, посмотрел вниз – в ЕЁ сторону. Вернул на место лист, отошёл вправо и стал спускаться к НЕЙ по своим следам. Чем ближе подходил, тем сильнее билось сердце: напротив конца следов из воды к ним тянулась полынья… Её не было утром. Прямо напротив следов! Он дошёл до конца. Рядом никаких других следов не было. Между полыньёй и им расстояние около двух метров… «Может, и раньше такое было, – думал в волнении, – когда приходил в темноте?.. Я стоял, и… ОНА стояла. Нет, не может быть! Почему же сейчас не выйдет? Выходи…»  Справа на лёд плеснула волна – он вздрогнул. Никто не появился. «Говори со мной» – вспомнил он слова на листке, в сознании они произнеслись приятным женским голосом – ЕЁ голосом. И он начал говорить: «Ну хорошо… Я верю тебе. И буду играть в твою игру… Так… Ты можешь слышать, можешь читать, даже… без разрешения. Что ещё умеешь? Где берёшь листы, чернила? А в каком виде выходишь из воды, подходишь к столбу?..»

Поднявшись на вершину берега, он взглянул на столб: листик был на том же месте, не исчез. Портфель тоже.

Ночь и субботний выходной он провёл, мягко говоря, в ожидании. Вечером всё было решено. В воскресенье встал пораньше и поехал к НЕЙ.


ДЕНЬ ВТОРОЙ

Впервые в выходной он был в Негорском. У магазина вышел из автобуса. Хотелось побежать, но сдержал себя. Мороз был крепкий, приятно покалывал колени. Луна пряталась за соснами, немного откушенная. С учащённым биением сердца от ожидания предстоящей встречи он спускался с соснового бугра. Столб показался на фоне зарева. Точнее, этот фон был слева от него, справа – слоились тучи. Столб как бы разделял две противоположные картины. Берег был опушён мохнатой полосой пара. «А что с полыньёй? Выходила?» Подойдя к столбу и увидев выглядывающий из-под проволоки белый листик, залез на сугроб и не мог не кинуть взгляд вниз: виднелась, блестела, была спокойна, без волн. Полынья заметена снегом, почти не видна. Да только листик на месте! Слез к столбу, взял его. Он опять без надписи. Осмотрелся: никого. Вновь залез на сугроб, спустился по тропинке. Слегка заметённая полынья была близка, как и ОНА сама. Стал всматриваться в ЕЁ едва движущийся туман… Ничего человеческого не образовалось. Развернул листик: «Много чего умею. Например, и слушать, и видеть могу одновременно: помню, как ты у моего родника осенью читал «Бородино» и бился с мошками. Знала, что победишь. Я тебя сразу узнала, да и ты меня, только отказываешься верить сейчас. Кстати, только я тогда тебя по-настоящему и слушала, на детей твой бой не произвёл сильного впечатления, хотя ты это уже сам знаешь... Говорить тоже могу. Но, понимаешь, если бы я вдруг заговорила, ты бы испугался или подумал, что умом тронулся. Хотя ты и сейчас так порою думаешь… Но всё же согласись, что некоторая доля сомнения делает наш диалог проще. Чернила и листы беру в магазине… Шутка. Пока не думай об этом. И не сомневайся. Ты же только этого и ждал, а сомневаешься…» Он ответил: «Да я не сомневаюсь, но о «Бородино» на твоём берегу, наверное, всем здесь известно… Возможно, ты и права в плане выбора формы речи, но теперь-то я готов. Не испугаюсь я и не рехнусь, раз уж с тобой разговариваю! Ладно, хочешь так – давай так. Предлагай. Ты же ведь должна что-то предложить». Свернул лист, поднялся, подошёл к столбу, засунул лист на прежнее место, посмотрел на часы: 8:07. Быстрым шагом пошёл на остановку.


ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Утром из автобуса вышел, как обычно, у магазина. Светало. Луна, подглядывая, пряталась за облачко. Спустился с бугра, повернул: хотелось, чтобы пар над НЕЮ отлился в женскую фигуру, но нет, чуда не произошло. Подошёл к столбу: листик был на месте. Слева вдалеке залаяла собака, посмотрел в ту сторону, но ничего, кроме домов, заборов и дороги, не увидел. Взял лист, забрался на сугроб: туман хоть и был густым, но отодвинулся немного, отступил, обнажив ЕЁ сверкающий от зари край. Спустился к НЕЙ, развернул листик. ОНА пишет: «Я предлагаю сыграть в игру. Ты же любишь загадки… Но сначала позволь задать вопрос: я река, ты поэт – что нас объединяет и в чём разность?»

– Есть у меня одна версия: слово. А разность в том, что твоё слово течёт, а моё – горит… Ну, по крайней мере, должно гореть. Если угадал и выдержал твоё испытание, то и ты ответь на вопрос: а какой мне интерес, кроме познавательного? Вот если бы ты вышла ко мне…

Поднялся наверх, подошёл к столбу, вставил листик и повернул в школу. На луну внимания не обращал.

В учительской раздевалке встретил Ползнякову: когда он открыл дверь, та стояла перед зеркалом, одёргивала бока облегающего фигуру тёмно-зелёного платья. Поздоровались, она как-то хитро на него посмотрела и вышла. В коридоре встретил географа, тот опять хвалил Бунина. Первого урока не было, чтобы меньше думать, надо было срочно поиграть на гитаре. Ритм «Всё по плану» выводил только три слова: первое начиналось на «А», третье – на «Е», между ними союз... «Припев понятен, но каков будет куплет?..» – думал он.

После уроков зашёл к директору, подал заявление на увольнение. Был нормальный разговор.

– Как ты вернулся после каникул, я сразу по глазам поняла, что уйдёшь.

– Тогда не было такого плана. Я дал вам слово до конца года, но вы встали на её сторону… Так что теперь я свободен от обещания, – ответил он, улыбаясь.

– Куда поедешь? Нашёл место?

– Пока нет. На восток, наверное. Я туда не долетел.

– Две недели придётся отработать… До следующей пятницы. – Она посмотрела на календарь и что-то написала на его заявлении. – До двадцатого.

– Но вы же можете сразу: на усмотрение работодателя…

– Нет, поработаешь, может, передумаешь ещё…

– Не передумаю, – сказал он и хотел было уйти, но, нечто вспомнив, добавил: – Ползнякова или Ершихина?

– Потом скажу. Двадцатого.


С ощущением свободы пошёл к столбу. Около него скользила позёмка, а из-под проволоки выглядывал листик. Взял его, залез на сугроб, спустился, развернул: «Ты получишь всё то, о чём мечтал. Если победишь, то есть выиграешь, я выйду к тебе. В человеческом образе. А если проиграешь, то ты придёшь ко мне… Никто меня не переплывал, и ты попробуешь. Вот и проверишь свои силы, крепость руки... Играем?»

 – Ну что же, я ничем не рискую: игра-то уже давно началась... Но поторопись, у меня осталось не очень много времени... Каковы правила? – И он полез по следам наверх. Воткнул под проволоку листик и направился к остановке.


ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ

Проснувшись, он подошёл к окну: начавшаяся ночью метель утром едва ли стала тише. Сначала забеспокоился: «А вдруг автобус отменят?» Но всё тут же и решилось: «Пойду пешком. Вот и ответ». Идти в метель, однако, не пришлось: дорогу расчистили, и автобус пустили. С бугра спускался в приподнятом настроении: он любил метель. Пустырь порядком замело. Пробрался к столбу. Листик был в снегу. Он взял его, стряхнул снег и пошёл, пробивая новую тропинку, на место встречи. ОНА пишет: «Я слышала насчёт 20-го. – Он не удивился. – Мы успеем. Правила простые: я буду загадывать, а ты разгадывать. По литературным произведениям – как ты любишь! Только стихами. И ты, и я. Хочу, чтобы это были хокку. Ответ должен быть не явным, без имён, но убедительным, рассеивающим все сомнения – почти как изречение оракула…»

– Отлично! Но я не всё читал… Да и ты, возможно. Может, определимся со списком? И я тоже хочу загадывать, давай по очереди! Так будет справедливо… И интереснее!

В учительской опять встретил Ползнякову: стояла перед зеркалом. Из зеркала и поздоровалась с ним. Он ответил – из предзеркалья. Она поспешила выйти. Он повесил куртку, посмотрелся в зеркало, освобождённое от изображения «царевны-рыбы», представил свой «автопортрет», усмехнулся. Выходя из учительской, подумал: «Встречу ли в коридоре географа?» Но там было пусто. «Я ничем не рискую…» – вспомнил он свои слова и не мог не улыбнуться.

После второго урока пошёл в столовую, в коридоре встретил географа: тот шёл в свой кабинет, в руках держал два бутерброда с маслом и нож. Они поздоровались – один по-русски, другой по-немецки (географ преподавал и немецкий).

Когда уроки закончились, он проверил тетради и пошёл к НЕЙ. Метель утихла. Напротив первых домов встретилась мать одной из двоечниц, которую он на прошлой неделе отчитывал; проходя, он смотрел на неё и думал, что не поздоровается, но она сказала: «Здравствуйте». Он ответил и уступил ей дорогу. У поворота на пустырь заметил, как от столба в противоположную от него сторону быстро идёт другая женщина: в тёмной одежде, в капюшоне. Подходила ли она к столбу и просто проходила мимо, неизвестно. Она отдалялась, и разглядеть её лучше было невозможно, если только догнать... Но это было лишним, и он подошёл к столбу. Около него были следы той женщины, но не было видно следов остановки напротив него, боковых движений, топтания. Листик был на прежнем месте. Вынул его из-под проволоки. Спустился вниз. Читает: «Хорошо, будем по очереди. Я знаю всё, что ты читал. Кто первый ошибётся или не ответит, тот и проиграл».

– Привет! Хочется спросить: а откуда ты знаешь всё, что я читал? Но ты ведь… не ответишь определённо, поэтому не стану спрашивать. О другом поведай мне: ты говорила, что меня сразу тогда узнала… Когда мы до этого встречались?


ДЕНЬ ПЯТЫЙ

В среду утром потеплело до ноля градусов. Туман над НЕЮ совсем рассеялся; ОНА, покрытая мелкой зыбью, была цвета холодного металла. Стоя на месте встречи, он читает: «Давно это было, но я всё помню, как сейчас. И ты вспомнишь».

– Я что-то чувствую, но только направлю память, как вдруг какая-то ужасная тоска перекрывает ей дорогу. И память не идёт дальше.

Поднялся наверх, воткнул свёрнутый лист и пошёл в школу.

Перед кабинетом на кубиках сидели мальчики-пятиклассники, играли в телефонах. Не обратили внимания. Он вошёл в кабинет и поставил портфель. Когда вышел с курткой в левой руке, мальчики сказали: «Здравствуйте», он ответил и направился в учительскую.

После уроков идёт к НЕЙ. За мостом встретилась большая лайка, она сначала пошла за ним, но затем вернулась к мосту. Наверное, кого-то там ждала. У столба новых следов не было. Он взял листик и спустился к НЕЙ. ОНА пишет: «Привет! Всему своё время. Ты такой нетерпеливый… А я столько ждала твоего возвращения. И то слово…  столько раз повторяла одна… Как ты и обещал, оно всю меня приняло – до дна».

– Ты всё молчала… И я говорил за двоих. Я ждал столько же, сколько ты, и уже все надежды потерял тогда... Ты читала все мои стихи?


ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Утром на том же месте он увидел ЕЁ ответ:

«Привет! Ты не Уильям Блейк, а я не те два охотника за головами, что после вопроса улеглись у пепелища костра, так что успею ответить… Да, читала. Все читала. И читаю. И о себе… Тебе не кажется, что это было несколько грубо:

Она кричит: «Подкинь ещё!» –
И я, подув, даю ей пару.
У нас уже особый счёт:
Любуюсь ею, но не даром?

Какая-то, извини, сестра Настеньки представляется – Марфушенька-душенька… Считаешь, что я такая же грубая дура?»

– Ну что ты… Плохи те стихи. Единственное моё оправдание, что это слова Морозки, а не мои… Хотя это ничего не меняет. Не выходило ничего лучшего, вдохновение покинуло тогда… Момент уходил, а музы всё не было… Славы захотелось… Вот и опубликовал. Прости».

В утренней школе, кроме вахтёрши, никого не встретил. В учительской было пусто, даже в зеркале. В кабинете за столом открыл блокнот, читал те стихи, злился на себя, но не сильно. Знал, что простит.

После уроков пошёл к НЕЙ. С некоторым чувством вины, конечно… К нему прибавилось и сомнение: «А вдруг не будет листика и всё закончится?..» Но листик был на месте, он, обрадовавшись, взял его и спустился к НЕЙ. Была видна: спокойна. Глядя на НЕЁ, он тоже успокоился, развернул послание: «Хотел очаровать моих русалок? Как они тебе, кстати? Кто больше нравится?»

– Никто, меня интересуешь только ты. От скуки, может, что-то и было, но оно теперь в прошлом, в настоящем – только ты. Не сомневайся во мне и давай играть».


ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Утро было хмурое, облака закрывали полнеба. ОНА по-прежнему была открыта, без тумана. Он читает:

«Верю тебе. Иначе бы и не заговорила, ты же это понимаешь. Да, ты, может, ждал столько же, но, когда забываешь, не так ждёшь… Ладно, не будем больше об этом, давай начнём. Первая загадка:

Одну он распознал, когда, сгоревши,
От жизни, быв таким же, заскучал.
Другую что же раньше он не встретил!»

Он посмотрел в НЕЁ и ответил:

– А та другая – настоящий облик,
Мечты и жизни вечный идеал.
Но сделана уже была работа…

После уроков спешит к НЕЙ. ОНА пишет: «Ты прав. Печальный сюжет… Загадывай».

– Ну что же, вот моя загадка (я её сегодня в дороге придумал):

Проигран город, богатырь смертельно ранен,
И тот, кто слезть ему помог с коня,
Ушёл к отцу да в мутны воды.

Вечером в городе ему пришло сообщение от Софии: про жизнь, про гитару спросила.

– Привет, София! Давно мы с тобой не разговаривали! Да, играю. Струны надо будет заменить. А ты на калимбе играешь? Понравилась?

– Нет, пока не играю на калимбе, лежит как будущий проект… Времени нет, а на ерунду находится. Вчера час сидела в телефоне, смотрела ролики по рисованию, психологии и т. д. Поёшь, когда играешь, или просто?

– Пою иногда. Две песни вот сочинил. В них, правда, лишь несколько слов, но и без остальных всё понятно. Может, они и не нужны – эти остальные.

– Песни противоположны по смыслу или чувству?

– Они боем различаются и концовками.

– В одной концовке разлука, в другой встреча?

– Как ты догадалась, что это романсы?

– По «Друзьям Пушкина»!

– А, я уж и забыл… Знаешь, может быть, эти две песни на самом деле одна.

– А так бывает?

– Должно быть.


ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

В субботу он встал рано, поехал к НЕЙ. Взял листик, спустился, читает ЕЁ ответ:

– Весной она спросила: «Ты не умер?»
А он ответил: «Нет» – и начал жить.
Но озеро его к себе манило…

– Конечно… Загадывай. Твой черёд.

Вечером он ходил в лес, тренировался. Потом был в бассейне, вспоминал, думал. Выходя из спорткомплекса на улицу, скомандовал: «Ну, в путь, товарищ Дванов!» То ли герою, то ли себе.


ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

Воскресным утром поехал к НЕЙ. Почтальон-столб, работающий по-прежнему без выходных, вручил ему листик, и он пошёл к воде. ОНА загадала следующее:

– Кому сгореть дано, тот не утонет.
И пусть огонь сожжёт его дотла –
Вернётся к ней хоть на минуту.

Он на минутку задумался и ответил:

– Он не сказал ни слова, только думал,
Она же танцевала на столе.
Огонь соединил их навсегда.


ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

Утром в понедельник было градусов 18 мороза, над НЕЮ порхала лёгкая дымка. Он, по обыкновению, взял листик и стал спускаться. Видит – справа от его тропинки к ледяной кромке пристала небольшая покрытая снегом льдина. Следов на ней не было.

Развернул листик, читает ЕЁ ответ: «Навсегда… Ты прав. Загадывай».

– Земля из пены впереди, но море бушевало
И проглотить его хотело много раз.
Он не сдавался: ей вернуться обещал.

Потом долго смотрел на льдину – та не шелохнулась.

Идя в школу, напротив «ворот» сосен увидел новые следы зверя. Это приподняло ему настроение. Сфотографировал их. Вспомнил, как рядом с прежними в декабрьской полутьме прокладывались следы других «зверей», его друзей, но не было теперь грусти от того, что рядом с этими никаких других не появится.

После школы шёл за ответом, однако на дороге у пустыря орудовал трактор: чистил снег. Пошёл мимо – к остановке, решил там подождать. На середине бугра из медленно обгонявшей машины выглянула завуч, предложила подвезти – он согласился. Когда проезжали мимо остановки, он посмотрел на неё, но ничего не сказал. После в дороге мысленно был там, откуда уехал, представлял тракториста, вынувшего листок, широкую его улыбку… Винил себя за внезапно измененное решение.


ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ

Утреннее небо было затянуто плотными тучами, только у горизонта – над ЕЁ противоположным берегом – оно светилось. ОНА была стального цвета, туман опять исчез.

Листик виднелся... «Никто не заметил или это уже другой?» Хотелось сразу у столба развернуть, но он справился с этим хотением и сошёл вниз. Льдины у берега не было: по-видимому, уплыла. ОНА пишет:

«Уж и не знаю, кто бы это мог быть… Одно скажу:

Спасён был он: в плену у пены моря
Пробыв шесть лет, он путь домой нашёл.
Вернулся к той, которая ждала».

– Всё так. А бывает, что и двадцать… Прости, что вчера не дождался. Твой черёд. Я почему-то догадываюсь, по какому произведению загадаешь…

После школы идёт к НЕЙ. ОНА пишет:

«Привет! А бывает, что и сорок… Это хорошо, что ты догадываешься. Значит, не проиграешь. Загадка номер три:

Как ни пытайся, память сжечь не сможешь,
Сквозь сон нашедшая её волна,
Что потерял ты, к жизни возвратит».

Он ответил:

– Сгорело всё, и он, сгоревший, прибыл
Туда, где оживляется зола.
Одно осталось: сжечь пути назад.


ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ

В утреннем автобусе впервые ехали без музыки (обычно это был какой-нибудь криминальный шансон), и вдруг на плотине водитель включает песню «Дембеля», а после неё знакомый голос запел «Пора домой!».  Он ухмыльнулся и подумал: «Как по заказу. Сговорились!»
С соснового бугра пробежался, было легко и приятно, ощущались сила и свобода. Казалось, что и взлететь можно, но не стал пробовать. «Почтовый» столб стоял на месте, он взял листик и спустился к НЕЙ. Читает: «Ну что ж, сжигай… Загадывай свою загадку».
Он и загадал:

– Он мудрым был – она не меньше мудрой.
А людям надо было разъяснить:
Одна вода с обеих сторон лодки.

Потом наблюдал, как скользила вдоль ледяной кромки льдинка, думал, что остановится напротив, но и её унесло мимо, на запад.

В кабинете перед уроками он решил привести в порядок доску – так, чтобы она соответствовала сегодняшней дате. В верхнем левом углу центральной её части волнистой линией отвёл значительный кусок площади (процентов 18-20) и внутри этого куска стал рисовать. В центре какой-то снежный ком получился, внутри которого впоследствии оказался зелёный куст сирени (цвета доски). Сверху и снизу снежного кома даты: 18.02.31 и 27.01.37. Вокруг них то ли снег летящий, то ли трава, из-под него выглядывающая, а справа сверху, у той границы с нетронутой частью доски, где будет сегодняшняя дата и ниже «Классная работа», – засияли звёзды. Он посмотрел на свою работу и понял, что эта картина должна остаться и завтра, и послезавтра, и… А там уж как получится.

Два урока прошли, и он пошёл подкрепиться. В столовой сел в конце дополнительного зала, за длинный стол, что у фотографических берёз, напротив большого окна. Ел кашу, поглядывая в окно, думал. С бутербродом и чаем подошёл географ, сказал:

– Здравствуйте, молодой человек. Не помешаю вам?

– Нет-нет, садитесь, – сказал он и указал на место напротив.

Он уже перестал пародировать, тоже называя географа «молодым человеком», и теперь отвечал просто, спокойно, с некоторым пониманием и непротивлением. Географ разместился и произнёс:

– Мне сказали, вы увольняетесь…

– Да.

– Четверть-то доработаете?

– Нет, до пятницы работаю.

– Жалко. Я уже к вам привык…

– Спасибо.

– Я тоже уйду… Четверть доработаю и уйду, – сказал географ и отпил чаю.

– Вам-то зачем уходить? Вы только приехали.

– Да, знаете, неприятно: стали ходить на уроки… Завуч сидела. Вы, говорит, не по программе учите. А я говорю: «Я по учебнику учу». Мама одной приходила. Вы, говорит, не так учите немецкому, а я её по-немецки спрашиваю, а она – не понимает. А зачем тогда пришла, спрашивается?

– Это интересный случай. Можно я его использую в своей повести?

– Да, можно. Вы писатель? Мне нравится Бунин, так хорошо понимал людей, страну… Вы похожи на него…

«Нет уж, это вы похожи», – подумал он, но, улыбнувшись, сказал другое:

– Я не люблю Бунина.

– Такой ум был, такой проницательный. Так понимал Россию… Жаль, что увольняетесь. Я в пятницу к вам приду попрощаться, можно?

– Конечно. Приходите.


После уроков он спешит к НЕЙ.

– Вас подвезти? – спросила из остановившейся машины завуч.

– Нет, спасибо, я пройдусь, – ответил он, и та уехала.

На мосту тротуарную его часть чистил снег какой-то парень, почти квадратный по телосложению, рядом стоял трактор, на пустыре тоже не было «чисто»: недалеко от столба стоял с незаглушённым двигателем КамАЗ. Он прошёл мимо – к остановке. Стоял там, вслушивался. К остановке подъехал предпоследний автобус – он посмотрел на него и продолжил стоять. К автобусу подходили люди, садились. «Как же ОНА ответит?» – думал он. Тут послышалось, как КамАЗ поехал в сторону моста, тогда он бросил думать и быстро спустился с бугра. На пустыре было пусто. Подошёл к столбу, взял листик и сошёл к НЕЙ. Читает:

- Он исцелился и послал дары ей,
Но дар единый приняла она –
Его судьбу.

Он не мог не улыбнуться. Сказал ЕЙ:

– Привет! А ты смогла бы соткать из пучка льна?.. Загадывай, пока я буду мыться в бане… Завтра чистый четверг…


ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ

Утром было светло, но плотные тучи над горизонтом закрывали восход. Мороза почти не было.

Взял листик, спустился, читает: «Привет! Ты сначала змея убей… Ты славно сражаешься, но хватит ли сил?.. Догадываешься, что будет следующим?»

– Нет, вся логика моя закончилась, теперь не знаю. Но думаю, что справлюсь. Не томи. Я побеждать пришёл.

В учительской опять стояла Ползнякова, но не одна и не перед зеркалом: ей завуч что-то говорила. Он поздоровался. Ползнякова хитро и вызывающе смотрела на него во все огромные глаза, над которыми острыми шипами нависали накладные ресницы, не поздоровалась в ответ. Он кое-что понял, но это кое-что уже не могло его тревожить.

После уроков пошёл к НЕЙ. Было пасмурно. Шёл снег. Читает ЕЁ ответ:

- Привет! Побеждай тогда:

Что упало, то поднимется…
Но что же ты стоишь –
Перед водой?

– Да, хватит уж стоять… Мой ответ… будет такой:

Не стоит уж он – добрался.
Берег правый позади…
Отдохнёт вот – и вернётся.


ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

В утреннем автобусе он думал: «Последний ли это день?» Вчера он дал неверный ответ… Как ОНА на него отреагирует? Будет ли пытаться дать второй шанс, подыгрывать? Если и будет, то он не возьмёт. Всё уже решено. Это одна из его любимых песен, о которой он столько рассуждал... «Ответ однозначный: плыть! Поборемся, ещё не проиграл».

Небо было ясным. Мороза прибавилось, и над НЕЮ опять появился туман. Верхний его слой не стоял на месте, но медленно двигался против течения… Когда от НЕЁ уходил, солнце вставало из-за горы у плотины, и казалось, что его лучи были не приветственные, но прощальные. «Ничего, ещё увидимся», – подбодрил он его.

Первым уроком была литература в 8 классе. По звонку они встали и смотрели друг на друга: он на них, они на него. Он спросил: «Как настроение?». Светлана, улыбаясь, многозначительно сказала: «Сегодня самый хороший день». Его это несколько задело, и он ответил: «Каждый день должен быть самым хорошим». Однако, сознавая, что это были отголоски его прежних знаний и привязанностей, он с нею согласился: «Да, сегодня самый хороший день».

В среду, на предпоследнем уроке, заканчивать «Собачье сердце» они договорились загадками и сегодня должны были их представить. Он был готов к уроку, ученики – нет. Его это не могло не опечалить, но не могло уже расстроить, и он стал загадывать им шесть новых своих загадок: на доске рисовал, как обычно. В конце урока и Светлана на ходу придумала одну загадку, он разгадал её. К следующему уроку он предложил им прочитать «Василия Тёркина». А после они расстались. И знали, что навсегда.

Разные бывают расставания и расстояния. О расстояниях он тогда собрал мало данных, а вот о расставаниях уже мог сказать, что бывают они короткие, долгие и навсегда. Первые и вторые всем ясны – что о них говорить! А последние могут быть весьма обманчивы: вот, казалось бы, и всё – ан нет! Тут же и встретились. Очень странные эти расставания навсегда. Иногда нужно уйти, чтобы вернуться или… чтобы к тебе вернулись. В день такого расставания кто-то тебе может сказать: «Сегодня самый лучший день!» – и улыбнётся, а после первый же и вернётся к тебе. Наверное, дело в том, с кем расстаёшься. Всё настоящее никогда тебя не покинет – вот и возвращается. А бывает наоборот: расстаёшься на время, но на самом деле это было навсегда. Значит, не было там настоящего – только… прошлое. Порою это чувствуется, но не всегда. Почему-то мир так устроен, что иногда непонятно, где прошлое, а где настоящее, и только испытания позволяют увидеть всё, как оно на самом деле есть.

На перемене к нему пришёл шестиклассник Кирилл, они сыграли последнюю партию в шашки и попрощались. На последующем за партией уроке русского бесенята 5 класса были тише, чем обычно. Сначала. За задней партой Хугов делал вид, что пишет. У окна сидящий Газиков положил подбородок на парту и поехал по площади стола на «Феррари». У Зубова, одетого в серую толстовку, пропали руки: от них остались лишь болтающиеся культяпки. При первом взгляде учителя голова ещё не успела скрыться. Но когда учитель пристально посмотрел во второй раз – уже и голова исчезла, одна толстовка сидела. Учитель подошёл и на месте бывшей головы страдальца-ученика завязал узел из его культяпок. В классе весело засмеялись, даже ездок на «Феррари» остановил на минутку машину. Оставшееся от Зубова тело тоже хихикнуло. Учитель сел и стал продолжать урок для остальных учеников: двух девочек. Тело Зубова время от времени двигалось. Тут гонщику надоело кататься, и из форточки «Феррари» он стал строить рожи Хугову.

Урок в 5 классе был последним. Прощаясь, девочкам он пожелал удачи, а мальчикам сказал, что вряд ли они будут по нему скучать и что им без него, возможно, будет лучше, на что они не ответили, да это и не требовалось. После урока он собрал последние вещи и стал ждать приглашения директора. Около двух часов дня оно последовало. Он вошёл в приёмную, она предложила пройти в кабинет. Там поздравила его с наступающим праздником и отдала документы, он поблагодарил и сказал:

– А я думал, предложите остаться.

– А ты останешься? Так давай сейчас всё вернём.

– Нет, не останусь.

– Хочешь, сейчас наколдую – и ты останешься? – сказала она, хитро прищурившись.

– Не останусь, – ответил он с грустной улыбкой.

– Смотри, если не получится там, то возвращайся.

– Спасибо, – сказал он, и они попрощались.

Вернулся в кабинет, посмотрел на гитару: её и раньше с собой забрать было проблематично, а теперь и подавно. Пошёл с нею к директору (она ему как-то рассказывала, что собирается вести музыкальный кружок). «Это вам», – сказал он. Она взяла инструмент, улыбнулась и попросила автограф. Он ответно улыбнулся и, уходя, сказал: «Мой автограф в учениках». И, наверное, это правда, а не просто красивая фраза. А первый том книги «Друзья Пушкина», ещё в прошлом году купленный для подарка лучшему ученику, подарил учителю физкультуры Зиновьевой, искренне переживающей из-за его такого раннего отъезда. Её он встретил в коридоре рядом со своим кабинетом – с бывшим Михайловским. Они обнялись и попрощались – как и полагалось друзьям.


По дороге к НЕЙ он уже готовился к плаванию, не грустил, был даже весел: утром он увидел то, что ожидал. ОНА написала: «Стоять недолго буду я, мне плыть пора. Всем сильным покажу пример отваги… После уроков иди за посёлок, буду ждать тебя напротив корабля. Там увидишь полынью – в неё и заходи». Он ответил ЕЙ: «Хорошо» – и пошёл на свои последние уроки.

Было тихо и солнечно. После моста теперь не было надобности идти к пустырю, и он свернул направо, к окраине посёлка – к кораблю, что давно уже ржавеет на берегу. Там тоже было тихо, вода у кромки льда лишь слегка плескалась. Обещанная полынья ждала. От неё к дороге вела тропинка: свежие следы босых ног вели туда – к НЕЙ. По следам и пошёл. У полыньи поставил на снег портфель, разделся, немного помахал руками и ногами и вошёл в реку.

– Не отпустишь?

– Не отпущу.

– Но до берега-то я должен доплыть?

– Не здесь. Плывём дальше!

– Куда?

– Странный вопрос. На запад, конечно.