Имена из темноты

Петропавловская крепость.

Реставратор Дмитрий Смирнов спустился в подземелье Трубецкого бастиона с фонарем и планшетом. Его задача — осмотреть забытые камеры, составить список необходимых работ. Большинство помещений уже изучены, но есть участки, закрытые с XIX века.
Одна из таких камер находилась в самом конце коридора. Дверь — массивная, дубовая, проржавевшие петли. На ней табличка: "Закрыто распоряжением коменданта. 1851 год."
— Интересно, что там? — пробормотал Дмитрий и толкнул дверь.
Она поддалась со скрежетом.
Внутри — темнота, сырость, запах плесени и времени. Маленькая камера, три на три метра. Голые стены. Железная койка, стол, стул. Всё проржавело, покрылось паутиной.
Дмитрий осветил фонарем стены. На них — надписи. Царапины. Имена, даты, молитвы. Обычное дело для тюремных камер.
Но на полу, под столом, лежала книга.
Он присел, осторожно поднял. Кожаный переплет, истлевший, страницы пожелтевшие, но целые. Дневник. Рукописный.
Открыл первую страницу. Чернила выцвели, но читаемы:
"1734 год, генваря 15 дня. Меня заключили в каземат за богохульство. Имя мое — Артемий Федоров, подьячий при Сенате. Обвинили в колдовстве и сношениях с нечистью. Ложь, но кто мне поверит?"
Дмитрий пролистал страницы. Записи велись регулярно. Описания быта, жалобы, молитвы. А потом — странности.
"Февраля 10. Слышу голоса за стеной. Говорят на языке, которого не знаю. Шепчут. Зовут."
"Февраля 18. Голоса громче. Они называют имена. Старые имена. Те, что нельзя произносить. Я знаю их из запретных книг, что читал в юности."
"Марта 3. Я не выдержал. Произнес одно. Они пришли."
Дальше почерк становился дрожащим, нервным.
"Они не люди. Не духи. Нечто иное. Приходят, когда называешь их имена. Стоят в углах. Смотрят. Не говорят. Только смотрят. И с каждым разом их больше."
Последняя запись:
"Марта 12. Я записал имена, чтобы помнить. Чтобы предупредить других. НЕ ПРОИЗНОСИТЕ ИХ. Они приходят, когда произносишь их имена. Я больше не буду..."
Ниже — список имен. Но все зачеркнуты. Густо, многократно. Так, что не прочесть.
Дмитрий посветил фонарем на страницу. Присмотрелся. Под слоем чернил просвечивали буквы. Одно имя почти различимо.
Он достал телефон, сфотографировал страницу, увеличил. Применил фильтры. И прочитал:
"*******"
Странное слово. Не русское. Не церковнославянское. Древнее, наверное.
— *******, — произнес Дмитрий вслух, пробуя звук.
Эхо отразилось от стен. Тишина.
Он пожал плечами, положил дневник на стол и вышел из камеры.
Не заметил, как в углу, там, где не доставал свет фонаря, что-то шевельнулось.

Дмитрий вернулся домой вечером. Квартира на Васильевском острове. Жена Ира встретила с ужином.
— Как день?
— Нормально. Нашел старый дневник в крепости. XVIII век. Интересная штука. Отдам в музей.
Он показал ей фотографии. Ира полистала.
— Жуткое чтиво. Про каких-то существ. Ты веришь?
— Конечно нет. Бедняга, видимо, с ума сошел от одиночества. Галлюцинации, паранойя. Обычное дело для узников.
— А имена зачем зачеркивал?
— Боялся, что кто-то произнесет. Суеверие.
Они поужинали, легли спать.
В два часа ночи Дмитрий проснулся.
Кто-то стоял в углу комнаты.

Он замер, всматриваясь в темноту. Фигура. Неподвижная. Высокая. Худая. Словно тень, но плотнее. Объемнее.
— Кто здесь? — прошептал Дмитрий.
Никакого ответа.
Он потянулся к ночнику. Щелкнул. Свет включился.
Угол пуст.
Дмитрий выдохнул. Сон. Просто сон.
Лег обратно. Закрыл глаза.
И услышал шепот.
Тихий. Шелестящий. На незнакомом языке. Слова скользили, переплетались, как шорох сухих листьев.
Он открыл глаза. Фигура стояла ближе. У кровати.
— Ира! — Дмитрий тряхнул жену. — Проснись!
Она не проснулась. Спала глубоко, неестественно глубоко.
Фигура склонилась. У нее не было лица. Вместо него — пустота. Черная, мерцающая, как поверхность воды в колодце.
Дмитрий закричал.
Фигура исчезла.
Свет погас.
Тишина.

Утром Ира не помнила почти ничего.
— Ты кричал ночью, — сказала она. — Кошмар?
— Да. Кошмар.
Но Дмитрий знал: это не сон.
Он вернулся в крепость. Спустился в камеру. Взял дневник. Перечитал последнюю запись.
"Они приходят, когда произносишь их имена".
— Я произнес, — прошептал он. — *******. И оно пришло.
Он листал дальше. Искал способ избавиться. Но записи обрывались. Артемий не успел написать, как прогнать их.
Или не знал.
Дмитрий вернулся домой. Следующей ночью фигура пришла снова. Стояла ближе. Теперь их было две.
Третьей ночью — три.
Они окружали кровать. Молчали. Смотрели пустотой вместо лиц.
Дмитрий не спал. Боялся закрыть глаза. Боялся, что если заснет — не проснется.

Он обратился к историку, специалисту по мистике XVIII века. Показал дневник.
— Артемий Федоров, — историк полистал архивы. — Был такой. Казнен в 1734 году. Официально — за колдовство. На деле — знал слишком много. Изучал запретные тексты. Гримуары. Призывы.
— Как от них избавиться?
— От кого?
— От тех, кого он призвал.
Историк посмотрел на Дмитрия.
— Вы произнесли имя?
— Да.
— Господи... — Историк побледнел. — Их нельзя прогнать. Можно только... передать.
— Как?
— Назвать имя другому. Вслух. При свидетелях. Тогда они перейдут к нему.
— Я не могу! Это же проклятие!
— Тогда они заберут вас. Через семь ночей. Артемий продержался шесть. Седьмую не пережил.

Дмитрий считал ночи.
Четыре. Пять. Шесть.
Фигур становилось больше. Они заполняли комнату. Стены. Потолок. Окружали со всех сторон.
Ира ничего не видела. Спала, как мертвая.
На седьмую ночь Дмитрий понял: сегодня они заберут.
Он сидел на кровати, держа в руках нож. Не для них — для себя. Если начнут забирать, хоть так закончить.
Фигуры сомкнулись. Протянули руки. Длинные, костлявые, с лишними суставами.
— *******, — прошептали они хором. — Ты звал. Мы пришли.
Дмитрий закрыл глаза.
И вдруг вспомнил. Дневник. Последняя страница. Там было что-то еще. Едва различимое.
Он выхватил телефон, открыл фото. Увеличил до предела.
Под зачеркнутыми именами — одна строчка:
"Чтобы освободиться, назови имя тому, кто записал. Передай проклятие автору."
Дмитрий посмотрел на фигуры.
— Артемий Федоров! — закричал он. — *******! Твое имя! Ты призвал! Ты и отвечай!
Фигуры дрогнули. Начали растворяться. Уходить.
Но одна осталась. Последняя. Она сняла пустоту с лица — и под ней было лицо человека. Изможденное, измученное, в ужасе.
Артемий.
— Ты... вернул их мне, — прошептал он.
— Прости, — выдохнул Дмитрий.
Фигура исчезла.

Дмитрий проснулся утром. Один. Ира ушла на работу. Комната пуста. Тихо.
Они ушли.
Он вернулся в крепость. В камеру. Дневник лежал на столе. Открылся на последней странице.
Новая запись. Свежая. Чернилами, которым триста лет:
"Они вернулись. Я снова узник. Навечно. Прошу — не произносите имен. Не повторяйте моей ошибки."
Дмитрий закрыл дневник. Запер камеру. Запечатал дверь.
На табличке написал: "Опасно. Не входить".
Но знал: когда-нибудь кто-то войдет.
Найдет дневник.
Прочтет имя.
И всё начнется снова.
Потому что любопытство сильнее страха.