Чемодан часть2

Петрович проснулся в тёмной квартире собственного дома, где часы ходики шли только по им известному маршруту. Чемодан стоял у двери.
  В самой комнате воздух казался густым и осязаемым.  Откуда-то сверху доносилось еле слышное шелестенье , не ветра, а страниц, листаемых невидимыми пальцами. И пыль страниц старого  фолианта покрывала тонким слоем пол комнаты.
Он подошёл к чемодану и зажмурившись открыл замок. Внутри, вместо обычных вещей, лежал сверток с бумагами, аккуратно свернутый в трубочку, и маленькая серебристая шкатулка,в которой что то булькало. Когда Петрович опустил руку, чтобы взять сверток, шкатулка вздрогнула, и из неё поднялась тонкая струйка пара, которая вдруг сложилась в силуэт крысы , той самой, с белёсым ресницами и узелком на хвосте.
Она не исчезла и не стала прозрачной. Наоборот, с каждым вдохом становилась плотнее, словно собирая вокруг себя ночную тьму и делая её материальной. Крыса посмотрела на Петровича так, будто читала не только его мысли, но и маршруты всех его снов и пробуждений. Затем она прыгнула ему на плечо и указала куда то вглубь квартиры. Петрович, ведомый не столько любопытством, сколько старой привычкой подчиняться странным знакам, взял чемодан подмышку и пошёл следом.
Квартира растянулась и вытянулась, коридор превратился в туннель, а стены перестали принадлежать дому.  Они были из старых афиш, газетных полос и фотографий людей, которых он никогда не видел,а может быть просто не помнил. С каждой пройденной комнатой его шаги теряли смысл и становились больше похожи на подсчёт недосказанного.
  В одной из комнат висели окна, через которые светили сразу два солнца, и на стекле сидели тени — точнее, очертания людей, которые отказывались возвращаться в тело. Крыса постучала по стеклу и указала на одного из них: мужчина в плаще держал в руках чемодан, точно такой же, как у Петровича. Его глаза были пусты, но изо рта, как из двери, выходили маленькие крысы и бежали по комнате, разделяясь и снова сливаясь в поток.
Петрович подошёл ближе и всмотрелся. Предмет в руках того мужчины был не чемоданом — это был сосуд, в котором хранились фрагменты возможных жизней: случайные улыбки, недосказанные фразы, спасённые горсти времени. Его крышка слегка приоткрылась, из него вырвался голос — не человеческий, а плеск воды и шелест газет: «Верни то, что не твоё, или оставь навсегда».
  Крыса взмахнула лапой, и в коридоре появились двери — слишком много дверей, все разные: дверь туалета, дверь старинного шкафа, дверь трамвая , дверь, за которой слышался детский смех. Каждая дверь была снабжена замком и на каждом висел маленький узелок, похожий на тот, что на хвосте крысы. Петрович понял, что чемодан ,это хранилище судеб,а узелок  ключ, и что те, кого сбила машина на перекрёстке, были остановлены не смертью, а дверью, которую им не удалось открыть.
  Он попытался закрыть крышку, но сверток в чемодане вдруг зашевелился и стал вытягиваться.
 Это была не бумага, а свёрток с его собственным именем, длинной ниткой, привязанной к большому, тугому узлу. Нить протянулась сквозь его пальцы и впилась в ладонь. Болело не тело, а память. В ней вспыхнули картины — давние решения, пропущенные встречи, слова, которые он не успел сказать матери, улыбка, которую он забыл подарить любимой женщине. Каждая картинка была как маленькая крыса, бегающая по коридорам его жизни.
Крыса  зашипела как спущенное колесо, и вдруг произнесла голосом, который был одновременно шуршанием и человеческим шёпотом: «Ты взял не своё. Верни или плати». Слова упали в комнату и рассыпались,ударяясь об пол каждым слогом.  От каждого удара потолок пускал трещины, через которые в жилище проникали запахи чужих улиц,  запах бензина, запах книг, которые не были прочитаны.
  Петрович почувствовал, как из его груди вырывается тоска , упрямое  желание сохранить хоть что-то собственное в мире, который всё чаще проверял его право на обладание смыслом. Он сжал чемодан, и узелок на хвосте крысы дернулся, словно в ответ. Тогда крыса подпрыгнула, совершила круг в воздухе и ткнула в него мордочкой. Её глаза вспыхнули странным светом ,в них было видно и то утро с пробуждением, и перекрёсток с визгом тормозов, и ночной сон об Африке, и все мгновения, где он мог выбрать иначе. «Выбор», —зашипела она, и её голос проник в самые потаённые закаулки его души.
Дверь за ним захлопнулась сама собой. На пороге появилась ещё одна фигура — существо в плаще с капюшоном ,из под которого сверкали глаза. Откинув капюшон существо показало лицо ,которе состояло из одних глаз. Десятки,сотни зеркал,которые отражали всю его жизнь.Оно улыбнулась так, будто знало все его недостатки и не считало их важными. «Можно все вернуть. Но вернув, ты разрежешь время»,-услышал он в голове чужой голос.
Петрович посмотрел на зеркала. В одном из них он увидел себя же, только моложе и смелее, выходящим из дома в тот самый день, когда он впервые увидел эту крысу . В другом — он видел себя стариком, который не мог больше поднять чемодан, потому что руки были заняты узлами чужих судеб. В третьем — труп мужчины с чемоданом, лежащий на асфальте .
  Он закрыл глаза и на мгновение показалось, что крыса уснула на его ладони  так,что её дыхание совпало с его ритмом сердца. В этот миг  всё стало ясным: чемодан — это обмен, а узелок — цена. Существовала одна вещь, которую нельзя было вернуть, момент, когда нога решает шагнуть на дорогу, а всё остальное — следствие. Крыса не требовала,она предлагала договор . Либо он отдаст то, что забрал у других — воспоминания, встречи, спасённые шансы  и в ответ получит свободу от тяжести узлов, либо сохранит чемодан и навсегда останется носителем чужого времени.
  Петрович почувствовал, как в груди разгорается не страх, а холодное облегчение. Он поставил чемодан обратно на пол, взял свёрток и раскрыл его. Внутри лежала толстая игла и моток тонкой нити, как будто подготовленные специально для его рук. Крыса прошептала: «Шей или отпускай».
Он взял иглу. Нитка была ледяной и тянулась дальше, чем можно было ожидать — через стены, через улицы, через дворы и трамвайные пути, до тех, кого он задел. Каждый стежок, который он прошивал через ткань чемодана, возвращал кому-то фразу, которую тот не сказал, каждому разрезу соответствовало изменение на дороге, каждому узелку— спасённое мгновение. Работая, он видел лица, чьи жизни вновь становились целыми, но с каждой такой правкой он терял фрагмент собственного мира. Запах колбасы утренних бутербродов исчезал, утро становилось менее реальным, его тапочки уменьшались в памяти, как вещи, которые мы отдаём, чтобы купить проезд в новый мир.
  Когда последняя петля была завязана, чемодан стал легче. В комнате снова тикали обычные часы. Крыса скользнула на пол и положила  маленький узелок, тот самый, который висел на её хвосте. Она подошла к Петровичу, кивнула прощально и, обернувшись, отправилась к двери, где её уже ждали сотни других мелких теней. Она кинула  ему взгляд, в котором сочетались и жалость, и благодарность, и сказала слово, которое он не сразу понял — «терпи».
  Когда всё утихло, Петрович вышел на улицу. Перекрёсток выглядел так, как будто ничего и не было. Машины ехали по своим маршрутам, люди спешили, не замечая других ,голуби придирчиво осматривали тротуары. Но чемодан в его руках больше не был чужим грузом,теперь он был порталом — в нем лежали судьбы ,которые он уже не мог вернуть одним, потому что вернул их другим.
Он остановился у светофора и, вспомнив о том утре, когда впервые увидел крысу на пододеяльнике, улыбнулся без радости — скорее с усталостью того, кто прошёл через обмен всем своим существом.На асфальте осталась маленькая капля, похожая на слезу, он не знал, чья она.
Петрович пошёл домой — уже не как тот, кто куда то бежит, а как тот, кто шьёт новый день .Он понимал, что впереди будут новые двери, новые чемоданы и новые швы, и что ему придётся выбирать, что оставить, а что вернуть. Но теперь он знал даже в самой нелепой встрече есть смысл, даже в крысе на пододеяльнике  возможно предзнаменование. Его шаги становились медленней,в них появилась сила человека ,который существовал вне времени.
  И где-то далеко, в свете умирающего дня, крысы кропотливо плели время назад и вперёд, стягивая узлы судьбы в аккуратные бантики, которые могли быть как спасением, так и приговором